Соседский мальчик

— У тебя есть любимая песня? Финн задумывается на несколько секунд, постукивая подушечками пальцев по поверхности гитары, а потом его лицо проясняется. — Да, есть одна. Знаешь, такая, под которую умереть не страшно, — шепотом добавляет он, глянув на меня из-под упавших на лицо волос. — Сыграешь? Я каждый раз стесняюсь специально просить его поиграть мне, мне кажется — такое должно происходить по его личному желанию. Но Финн совсем не ломается, а просто опять тянется за гитарой. — Bury all your secrets in my skin. Come away with innocence and leave me with my sins.* Мелодия рваная, словно бы захлёбывающаяся, будто кто-то пытается говорить, сдерживая рыдания, оглушенный своей бедой, потерянный, не способный до конца осознать случившееся. — The air around me still feels like a cage and love is just a camouflage for what resembles rage again…** Лицо Финна имеет удивительную способность меняться под настроение каждой песни. Сейчас я вижу, как между сведенных бровей пролегли морщинки, губы поджаты, а глаза смотрят вниз, даже скулы как будто стали чётче. Интересно, испытывал ли он в реальной жизни то, о чём поет, или это просто издержки актерской профессии — неизменно пытаться прожить, примерить на себя, любое драматическое событие. Пусть даже строчки какой-то, отдельно взятой, песни о страдающем — конечно же — сердце, о неотвратимости расставания, о нежелании примирения, потому что обида может жечь душу сильнее, чем любовь и нежность, сильнее чем все приятные эмоции вместе взятые. Обида способна убить. Почти так же как ненависть. — So if you love me, let me go and run away before I know. My heart is just too dark to care.*** Мне бы хотелось узнать, каким Финн может быть в любви, и была ли девушка, заставившая его испытать те эмоции, о которых он сейчас поет, прикрывая глаза и покусывая губы между фразами. Она должна быть очень красивой, смертельно красивой, но это не главное её качество, потому что красота со временем увядает, оставляя только еле слышное эхо от прежнего цветения, и тогда приходит осознание — двух людей должно связывать нечто большее, чем влечение к привлекательной внешности. При мыслях о возможно существующей девушке Финна, я чувствую неприятные уколы ревности. Это так типично для меня — самой же придумать что-то, от чего потом можно расстроиться. Или это слова песни так меня огорчили? — I still press your letters to my lips and cherish them in parts of me that savour every kiss.**** Нет, невозможно настолько хорошо играть роль, он точно пережил несчастную любовь, которая наверняка ещё не покинула его сердце, заставляя так проникновенно петь, волнующие меня, строчки, пробираясь хриплым голосом куда-то под рёбра, опутывая изнутри. Но я никогда не решусь спросить его об этом, потому что есть темы, говорить на которые не принято, даже с тем человеком, на чьём плече тебе довелось засыпать, вдыхая ежевичный запах тёмных кудрей. Мой такой близкий и такой далёкий мальчик-загадка, что мне сделать, чтобы подобрать к тебе ключ? Именно ключ, потому что я не хочу применять различные отмычки, варварски взламывая закрытую от меня душу, выдирая изнутри сокровенное, оставив после себя развороченное нутро тайника, опустошённого, как и взгляд его владельца. Я хочу, чтобы он открылся мягко, глядя в глаза, тихим голосом рассказав просто как одну из взрослых сказок, что скрываются в старых книгах — запылённых, дразнящих языками закладок и приятно ложащихся в пальцы мягкой сафьяновой обложкой. И начиналась бы та сказка не пресловутым «жили-были», а таким тёплым финновским «знаешь, хочу рассказать тебе одну вещь». И пусть бы за окном опять падал снег, а в комнате бы пахло кофе с корицей, делая вечерний сумрак, словно бы постоянно царящий у Финна дома, почти осязаемым. И опять, подтверждением моих мыслей звучит: — I couldn't face a life without your light, but all of that was ripped apart, when you refused to fight.***** Какое же грустное у него сейчас лицо. Быть бы мне ангелом, имеющим способность исцелять все человеческие печали и забрать у него боль воспоминаний, заменив новыми светлыми, оставляющими лишь лёгкую улыбку и блеск в глазах цвета шоколада без молока. Однажды, когда наступит лето, мы обязательно пойдём с Финном на пляж, тот, где волны океана облизывают прибрежные скалы, окружившие небольшую песчаную отмель, где ветер забивает уши и треплет кудри, швыряя их на лицо и тут же откидывая обратно, где крики птиц звучат почти синхронно с шумом прибоя, создавая невероятно гармоничную мелодию, ту, что навсегда остаётся в сердце, как любимая песня или память об улыбке на бледном лице, украшенном россыпью веснушек. Я представила его, такого непривычно летнего, смеющегося, пытающегося увернуться от воды, чтобы не замочить кеды — и вдруг подумала, что ещё ни разу в жизни не видела своего странного соседа на улице, не считая дня, когда он сюда переехал. Он настолько прочно ассоциировался у меня с этой квартирой, словно вечно жил здесь и не покидал её даже на пару часов, чтобы сходить в магазин или в кинотеатр по соседству на один из старых чёрно-белых фильмов, которые ему так нравились. Мне бы хотелось пойти с ним в кино, сидеть в темноте зала на соседних креслах, пить одну большую колу на двоих и вдыхать сладкий аромат карамельного попкорна, соприкасаться руками, пытаясь занять один подлокотник и чувствовать нежное прикосновение его губ, когда он будет шёпотом на ухо комментировать события происходящие в фильме. Отрываюсь от своих мыслей и вновь смотрю на Финна, который уже отложил гитару и теперь что-то пишет в пухлом потрёпанном блокноте, изредка поднося карандаш ко рту и покусывая его. — Финн? Вздрагивает, будто я застукала его за чем-то неприличным, захлопывает блокнот и смотрит на меня расширившимися глазами. — Прости, я не думала, что испугаю тебя. — Я просто увлёкся, есть идея для новой песни, — уже улыбается и тянется ко мне, обнимает, укладывает рядом с собой на кровать и начинает накручивать на палец шнурок от капюшона моей толстовки, — что ты хотела сказать? Я, слегка поплывшая от подобных его действий, с трудом вспоминаю идею, которая казалась мне такой удачной всего пару минут назад: — Ты не хочешь пойти со мной в кино? Финн смотрит заинтересованно, не спрашивая, когда или на какой фильм, а просто отвечает: — Хочу. — Но не пойдёшь, — догадываюсь я, — просто хочешь? — Прости, — он отворачивается, отпустив из пальцев шнурок. И меня опять накрывает то чувство тревоги, которое появляется при виде его шрамов или при воспоминании о страшном сне. Он что-то скрывает, безусловно, но стоит ли мне пытаться узнать, что это? А ещё, так некстати, в памяти возникают, спетые им сегодня строчки «My smile was taken long ago, if I can change I hope I never know.»****** Что же могло случиться в жизни красивого кудрявого мальчика, если песни его пропитаны тоской, словно по кому-то, кто уже покинул наш мир, оставив после себя лишь горькие воспоминания.