Соседский мальчик

Сердце бьётся спокойно. Ровно. Не замирает и не захлёбывается. Музыка из колонок мягко стучит в уши, слова песен еле-еле пробираются в сознание, будто в соседней комнате кто-то разговаривает по телефону, сквозь улыбку, сквозь слёзы, сквозь недавнюю смерть. Я собираю в коробку в форме сердца обрывки воспоминаний, саундтреки нечастых встреч, ощущения, слова, запахи, мокрый асфальт, цепочки фонарей, шуршание шин по трассе, первый снег, взгляды, сигареты со вкусом рома и вишни. Всё время кажется, что я что-то упускаю. Хочется лечь спать и проснуться, когда всё закончится. Подойти к окну, раздвинуть шторы, улыбнуться солнцу, а потом шипящий бекон на разогретой сковородке, кипяток ударяет в чашку, бодрые голоса утренних дикторов в новостях, воскресная газета с юмористическим приложением. Стандартные американизированные представления о добром утре. А оно ведь бывает добрым и без этого. Оно бывает добрым даже в сереньком, заметённом бесконечными снегопадами, городе. В предрассветных сумерках, когда тянешь на себя плед холодными пальцами и замечаешь кудрявую голову на соседней подушке, тут же жмурясь от нереальности происходящего и воспоминаний о вчерашней ночи, вспышками появляющихся в голове. Ещё не очнувшийся ото сна разум туманит реальность, не даёт толком понять, было ли это на самом деле или все те образы — всего лишь обрывки недавних сновидений? Быстрые касания рук по шелковистой коже, мягкие губы со вкусом мелиссы на моих губах, взмах локонов, скрывающий сосредоточенное и какое-то умоляющее выражение лица, горячий шёпот совсем рядом. Было ли всё это? Был ли Финн, склоняющийся надо мной, охмуряющий всем своим жаром и какой-то болезненной красотой, заставляющей одновременно и страстно желать его, и хотеть пожалеть: прижать к себе и убеждать, что всё плохое давно прошло, впереди ждут только светлые дни и уютные ночи, которые коротаешь за просмотром любимых фильмов и бессчётным количеством чашек чая. Я смотрю на спящего растрёпанного Финна и думаю над однажды услышанной фразой: «Любовь — это цветок». Я представляю, как этот цветок расцветает в животе, чуть ниже солнечного сплетения. Протягивает бутон к сердцу, а корнями устремляется в низ живота. Возможно, у некоторых людей не хватает терпения вырастить его. Остаются одни корни: тогда любовь ограничивается сексом и довольно быстро увядает совсем. Другие, наоборот, забывают, что цветок нужно кормить и плотью, а не только мечтами и воздыханиями. Без физической близости корни засыхают, остается лишь полуживой бутон у самого сердца: несчастный гербарий, который обречён жить там очень долго. Когда любимый человек делает тебе больно, цветок ощетинивается колючками, потому что боится, что его вырвут с корнем и растопчут. Эти колючки царапают всё внутри, и душевная боль переплетается с ощутимой физической болью. Однажды я расскажу эту теорию Финну, который, должно быть, добродушно усмехнётся в своей привычной манере — «ох уж этот излишний романтический символизм». Но разве может обидеть подобное заявление от лица моего удивительного соседа, который сам словно собран из типичных представлений об идеальном бойфренде, включающих в себя лирические песни под гитару, надёжные объятия во время просмотра фильма, совместное приготовление горячего шоколада и ещё множество незначительных, но на деле таких нужных мелочей. Вчера вечером, перед тем как я потеряла голову, опутанная быстрыми ласками и скользящим прикосновением пальцев к обнажённой коже, мы играли в карты. Я позорно проигрывала, не могла сосредоточиться, потому что совсем рядом видела молочного цвета кожу, мягкие локоны и обкусанные губы, растягивающиеся в самодовольной улыбке каждый раз, когда мой сосед объявлял о своём очередном выигрыше. Вот он кладёт джокера на короля такого же цвета масти и поднимает на меня глаза, в которых плещется совсем детский восторг с этими звонкими «а я вот так!»; и я вижу в нём одиннадцатилетнего мальчишку, отбирающего у старшего брата скейт, чтобы сделать олли* на глазах у хорошенькой соседской девочки. — He may play the jack of diamonds, he may lay the queen of spades, he may conceal a king in his hand, while the memory of it fades.** Так кстати эта старая песня из фильма, с безусловно лучшим из множества киношных моментов тем, когда двое лежат на крыше и маленькая девочка спрашивает, открывая оптический прицел винтовки: — В кого мне стрелять? — В кого хочешь. Финн тоже может стрелять в кого хочет, теперь я точно убедилась в этом, потому что все предполагаемые жертвы будут стоически сносить весть о неминуемой своей гибели, зачарованно глядя на его полу-ангельское лицо, в ореоле тёмных волос. Он мог стрелять в кого угодно, но он предпочёл нанести раны самому себе. И мне надо бы не играть в тринадцать***, а вытянуть карты из длинных пальцев Финна и разложить пасьянс, чтобы узнать, какая судьба уготована королю треф: что было в прошлом и что ожидает его в будущем. «Скажите, не утаите, все по справедливости, как вы говорили дочерям Иродовым на брачном пиру, во почётном столу. Заговариваю я карты на выведывание своей думы, на спознавание дел чужих». Сколько раз я ещё буду желать про себя, чтобы странные, связывающие нас, такие простые моменты — со стороны, наверное, довольно скучные — длились вечно, как и тогда, когда карты с тихим шуршанием скользили в его пальцах, перед новой раздачей. He deals the cards as a meditation and those he plays never suspect: he doesn't play for the money he wins, he don't play for respect.**** Быть бы мне бедной художницей пишущей за гроши портреты случайных прохожих на обдуваемой всеми ветрами набережной Инглиш Бэй. Быть бы тебе обычным студентом, скучающим, жадным до новых неизведанных чувств, садящимся передо мной на складной стульчик и щедро позволяющим вдоволь глядеть на твоё лунное лицо, пока наношу карандашные штрихи на шершавую бумагу, создавая очередную копию дивного образа. Светлое лицо на темном фоне и глаза, приковывающие к себе всё внимание. Мужской вариант улыбчивой Джоконды.***** «Весь ты прекрасен, возлюбленный мой, и пятна нет на тебе».