Соседский мальчик

— Кей! Я пытаюсь открыть глаза, но словно что-то держит потяжелевшие вдруг веки, не даёт им распахнуться, пробую поднести к лицу руки, но и ими невозможно пошевелить: всё тело будто налилось свинцом и кажется чужим — обременительным грузом, от которого хочется немедля избавиться, чтобы обрести настоящую свободу, невозможную, пока ты добровольно заперт в этой анатомической тюрьме. — Кей! Звук собственного имени заставляет испытывать волнение, усиленное неспособностью вовремя дать ответ, хотя бы показать, что слышишь и сейчас соберёшься с силами, выпрямишься на кровати, в поисках зовущего, покажешь, что ты здесь и не теряла способность говорить. — Она уходит. Хочется крикнуть, сказать, чтобы подождали, что я слышу их: просто внезапный паралич мешает отреагировать на зов. Сейчас я приду в себя, освобожусь от невидимых пут, сковавших тело, только бы те, кто знает моё имя, не оставили меня одну здесь в темноте, обессиленную, раздавленную своим, но как будто не принадлежащим мне телом. Острое ощущение нереальности происходящего сменяется всё нарастающим страхом: понимаю, что никто больше не зовёт меня; все, кто был рядом, ушли, выключили свет, а я лежу, не в силах пошевелиться, не зная, где я нахожусь, как будто и правда, застряв между двумя реальностями. Человек очень стойкое создание, он многое может пережить, особенно в критической ситуации, силы приходят словно из ниоткуда, так что потом остаётся только удивляться неожиданно появившейся мощи. Я вспоминаю об этом, когда, делая невероятное усилие, всё-таки распахиваю глаза, чувствуя в них сухое жжение, и резко сажусь на кровати, обнаруживая себя в незнакомом тёмном помещении, напоминающем больничную палату. Тут действительно никого нет, только на боку какого-то медицинского прибора, не известного мне назначения, мерно мигает красная лампочка; воздух неожиданно густой, пыльный, больше подходит для подвального архива, где хранятся подшивки пожелтевших от времени газет. Мне хочется поскорее выйти из этой духоты, и я спускаю ноги, касаясь ступнями тёплого — тоже какого-то не больничного — пола, замечаю дверной проём в нескольких метрах от меня, и медленно направляюсь к нему, оглядывая себя: типичная больничная рубашка, испачканная чем-то тёмно-бордовым. Кровью? До выхода остаётся пара шагов, как внезапная острая боль заставляет резко остановиться и присесть, обхватив руками живот, хватая ртом бесполезный сухой воздух, ощущая, как его становится всё меньше и меньше. Сознание начинает постепенно угасать, мысли разлетаются, подобно тем самым пылинкам, что кружат под потолком тёмной больничной палаты, в которой я не известно как оказалась. Последнее, что выхватывает взгляд: лунное светлое лицо в обрамлении тёмных кудрей, черты которого тут же расплываются, не успев до конца отпечататься в памяти. Открыв глаза я вижу привычный потолок своей квартиры и слышу не менее привычные звуки гитары за стенкой, отмечая, что каким бы мёртвым ни был мой сосед, играет он чудесно; мелодия вновь заставляет поверить, что всё увиденное в интернете было не больше, чем безумной жестокой подделкой, потому что такие как Финн не могу уйти из жизни во всём цвете своих сладких шестнадцати, это просто до ужаса неправильно и несправедливо. Я понимаю, что за ночь успела неприлично сильно соскучиться по этому кудрявому мальчику, который сейчас пленительно чистым голосом, без обычной хриплости, напевает старую знакомую песню, идеально вписывающуюся в туманное зимнее утро, словно бы нарисованное мокрой кистью на акварельной бумаге. — I painted your room at midnight, so I'd know yesterday was over. I put all your books on the top shelf, even the one with the four leaf clover.* Я тут же представляю себе худую фигуру Финна, вытягивающего руку, чтобы положить книгу на верхнюю полку стеллажа, и меня охватывает томительная нежность, желание обнять его со спины, уткнуться в ткань футболки между лопаток — потому что выше я не достану — и тихонько сказать, что мне очень его не хватает, и что (кем бы он ни оказался) я всегда буду рядом, пока он сам не захочет иного. Ведь в нашем неправильном мире такая редкость встретить кого-то настолько близкого и важного, что ты готов полностью раствориться в звучании его голоса и провести всё отведённое тебе время рядом с ним, перелистывая дни и месяцы на отрывном календаре с вашими общими жизнями. Словно в подтверждение моих мыслей, из-за стены доносится: — You're words still serenade me, you're lullaby won't let me sleep I've never heard such a haunting melody.** И я понимаю, что страх, накрывающий меня вчера с головой, сковывающий по рукам и ногам, заставляющий корчиться на полу прихожей, слыша за дверью встревоженный голос Финна, этот холодный страх полностью отступил и сейчас отзывается лишь эхом недоумения — как я, вообще, смогла так его испугаться? Эта мысль мигом выдёргивает меня из кровати и я бросаюсь в коридор прямо в пижамных штанах и растянутой футболке, совершенно сейчас не заботясь о том, как я выгляжу, потому что в голове и в сердце лейтмотивом звучит только «мне нужно его увидеть». Мой кудрявый сосед опять распахивает дверь, словно бы ждал моего появления, я попадаю прямо в его объятия, чувствую на своих губах его горячие губы, и голова кружится от осознания, насколько это всё было мне необходимо, именно так и именно с ним, бледным веснушчатым парнем, имя которого стёрло из моей памяти все имена, что были до него. Позже, мы как и много дней до этого, лежим на огромном диване в его комнате, словно бы на плоту, посреди мирного океана, спасшиеся из кораблекрушения, наглотавшиеся солёной воды и сбившие руки о прибрежные камни, постепенно успокаиваясь, ощущая, как перестаёт болеть в груди при каждом новом вдохе. Финн поднимает мою руку, держа за запястье, скользит по ладони и сплетает наши пальцы, будто бы соединяя невидимые нити, которые теперь уже неотрывно связывают нас, в какой бы из реальностей мы ни оказались. — Я должен сказать тебе кое-что. Думаю, ты готова, — говорит, повернувшись ко мне, и я зачарованно смотрю в его керамические глаза, слегка поблёскивающие в свете, пробивающимся через неплотно закрытые шторы. Я не боюсь того, что он скажет, но мне интересно: как вот бывает в просмотренном однажды фильме, уже заранее зная сюжет, не так сильно вздрагиваешь на пугающих моментах, успокаивая себя воспоминаниями о кадрах, увиденных ранее. Финн облизывает губы, и глядя мне в глаза, спокойно и размеренно, чтобы смысл его слов доходил до меня постепенно, начинает: — Октябрь 2019. Ты помнишь, что было тогда? Я вдруг понимаю, что действительно не могу вспомнить ничего, раньше последних шести месяцев, перед этим всё словно заволокло густой пеленой тумана и, при попытке выудить оттуда хоть какие-то моменты из прошлого, сознание натыкается на невидимую преграду, его отбрасывает назад, к тому дню, где я стояла у окна, наблюдая за появлением в нашем дворе Финна, который задрав голову, смотрел на меня, наблюдавшую за ним из-за шторы. — Нет, — удивлённо отвечаю я, — совсем не помню. Это странно? Финн качает головой, убирая от лица волосы, и снова взглядывает внимательно, как бы проверяя, не сильно ли огорчает меня наш разговор. — А первое, доступное тебе, воспоминание — как мы встретились глазами, когда ты смотрела из окна? — Да, — всё ещё не понимая, к чему он клонит, отвечаю я. — С чем у тебя ассоциируется жёлтая бабочка? — этот вопрос действительно стал неожиданным, но я ведь подозревала, что каким-то образом Финн узнал про тот сон. — Я видела её во сне, в очень плохом сне, и теперь. — Нет, Кей, вспомни раньше, попытайся вспомнить! Я помогу: представляй себе то, что я говорю и не давай мыслям отвести тебя в другую сторону, — и он начинает, той самой интонацией, с которой детям рассказывают длинные и интересные сказки, увлекающие с первых слов, заставляющие влюбляться в несуществующих главных героев, и навсегда разбивающее сердце. — Ты очень любила осенний Торонто, особенно парк Тринити Беллвудс: ты говорила, что нигде нет таких красивых деревьев и уютных дорожек, по которым хочется ходить часами, пока на них не расцветут жёлтые круги фонарей. И убаюканная его мерным хрипловатым голосом я начинаю вспоминать.

***

— Давай ещё раз по этой аллее, а потом в Нейдиж, я с ума схожу от их мороженого Марии Антуанетты! — умоляюще трясу за руку высокого кудрявого парня в тёмно-зелёной парке, который со смехом смотрит, прищуривая карамельные глаза. — Сладкоежка, — притягивает к себе, прямо посреди дорожки и нежно целует на глазах у засмущавшихся пожилых дам, выгуливающих целую вереницу миниатюрных собачек, — как тебе такой десерт? — С таким никакое мороженое, конечно, не сравнится, — мечтательно произношу я. Кудрявый ухмыляется с напускной гордостью, но тут же лицо его слегка грустнеет. — Прости, у меня сегодня нет времени, встреча по поводу нового сериала, через час надо быть в центре. И заметив моё унылое лицо, поспешно добавляет: — Но потом же вся ночь наша, этого хватит, чтобы съесть ни одно мороженное. — И не только мороженое, — обрадованно говорю я, прижимаясь к нему и понимая, скажи мне кто, навсегда отказаться от всех сладостей мира, ради того, чтобы вечно чувствовать в своей ладони прохладные пальцы и вдыхать ежевичный запах его тёплых кудрей. — Отказалась бы? — заинтересованно спрашивает Финн, остановившись и заглядывая мне в лицо. — Я что, вслух это сказала? — Да, — и он счастливо смеётся, обнимая меня за плечи и вышагивая по асфальтовой дорожке, усыпанной узорчатыми кленовыми листьями по направлению к Гор-Вейл авеню. На перекрёстке с Квин Стрит, Финн машет рукой, останавливая желтёнькое такси — цвета почти всех осенних деревьев в октябрьском Торонто — и усаживает меня в машину, продолжительно целуя на прощанье, не обращая внимание на возмущенно закатывающего глаза водителя. — Буду около десяти! — машет Вулфард, вслед отъезжающей машине, и я смотрю в заднее окно, чтобы увидеть, как он окидывает взглядом улицу, высматривая очередное такси уже для себя. Мы прилетели в Торонто неделю назад — просто потому что меня, с приходом осени, неизменно зовут его золотые парки -остановились в отеле Глэдстоун: четырёхэтажном здании из красного кирпича, украшенного лепниной в викторианском стиле. Номера здесь манили своим неповторимым очарованием, созданным сочетанием роскоши середины прошлого века с почти что домашним, непритязательным уютом, который создавался благодаря большому количеству деревянных поверхностей: будь то небольшие комоды, двустворчатые оконные рамы или массивные двери стенных шкафов. Я жила здесь во время моего самого первого визита в Торонто, надо ли говорить, почему меня каждый раз тянет в это волшебное место. Пока Финн был на встрече, я слегка скучала, расхаживая по мягкому узорчатому ковру, выглядывая из окна на автомобили, проезжающие по Квин стрит и думая, как же мне повезло встретить этого неземного мальчика, необыкновенно талантливого, покорившего миллионы сердец в свои шестнадцать, но оставшегося очаровательно стеснительным, чистым, не испорченным, свалившимися на него грузом популярности и повышенным вниманием. В десять вечера я выключила верхние лампы, оставив гореть только небольшой абажур у кровати, заливающий номер мягким персиковым светом, вытянулась поверх шёлкового покрывала и принялась считать минуты, до того, как Финн шумно ворвётся сюда, пахнущий недавним дождём, растрёпанный, швыряющий парку на соседнее кресло; упадёт рядом со мной, тут же запуская руки мне под джемпер, вызывая мурашки от прикосновения холодных длинных пальцев. Телефон пропищал сигналом о новом входящем сообщении, и я лениво протянула руку, посмотрела на экран, тут же тоскливо положив мобильник обратно, ощущая как мгновенно испортилось настроение, потому что минуту назад Финн, обещавший вернуться не позднее десяти вечера, написал: «Прости, весь каст решил отметить знакомство в клубе, вернусь позже, чем рассчитывал. Не жди меня и ложись спать. Целую». Я не стала ничего отвечать на это, выключила светильник и перевернулась на бок, смотря на прямоугольник окна, за которым где-то в сплетении шумных ночных улиц, расцвеченных манящими огнями неона, сейчас веселился мой кудрявый мальчик, в окружении чужих людей, которые даже не подозревали, что отнимают у меня драгоценные часы наедине с ним.