Сто тысяч миль

      Протокол высадки на Землю я знала на память с шестого класса. За прочтение наизусть сорока восьми страниц кратких инструкций я получила высший балл на итоговом экзамене. Увидь нас сейчас кто-то профессоров, непременно поседели бы и внесли в свой планшет не просто ноль, а минус сто тысяч баллов. Без права пересдачи. Только вот пересдачи не будет и без того. Руки, что обхватили мои плечи, не были похожи на симуляцию, а оружие, прижатое остриём к шее, подействовало лучше любого приказа не двигаться.       Я, кажется, ойкнула и позабыла, как дышать. Услышала сдавленное ругательство Уэллса. Зверь, с виду напоминающий не то волка, не то медведя, вцепился ему в руку и утробно рычал, раздирая костюм и кожу зубами. Уэллс отчаянно боролся с тварью, затряс рукой и зарядил псине в живот ногой со всей силы, что та заскулила и разжала челюсти. Но момент был упущен. Из-под огромных листьев папоротника вынырнула очередная тень, вторая каким-то чудом бесшумно материализовалась у него за спиной. Спустя удар сердца Уэллс повалился на траву без сознания после точного удара по затылку. Я было дёрнулась к нему, хотя понимала — поздно, — но руки на моих плечах сжались так, что кости почти захрустели.       Я попыталась скользнуть рукой в нашивку на поясе. Внутри был распечатанный из крепкого углепластика нож. Но остриё тут же впилось в шею ещё сильнее, оцарапывая кожу, а мою руку тут же перехватила другая, более сильная рука, и выкрутила за спину так, что на глазах выступили слёзы.       — Дёргаться не советую, — тут же прозвучало над ухом в подтверждение. — Лишний звук или неверное движение — и он труп.       Девчонка, с виду наша ровесница, чей удар и стал для Уэллса решающим, кивнула мне в подтверждение слов голоса за спиной. Она ловко присела, подняла руку Уэллса и со всей силы содрала с неё коммуникатор. Рука, что держала моё предплечье, расслабилась. А я вот напряглась. Это значило, что мой коммуникатор был следующим.       Сейчас или никогда.       Воспользовавшись моментом, я схватила лезвие, прижатое к горлу. Острый край впился в ладони, разрезал кожу на пальцах, но я игнорировала боль, потянула его вниз и прижала подбородок к груди, защищая шею. Затем тут же шагнула назад одной ногой, чтобы моя нога оказалась за ногой противника — так можно было резко вывернуться из захвата и потянуть его на себя, чтобы сбить с ног.       Тут разница в комплекции сыграла не в мою пользу. Если у Уэллса ещё был бы шанс побороться, то меня схватили тут же, стоило только вырваться из хватки и обернуться на сто восемьдесят. На мгновение мы встретились взглядами с незнакомцем. Его глаза были тёмными и полыхали гневом. Он снова заломил за спину мою левую руку и вывернул так, что я едва не согнулась от боли и сжала зубы со всей силы, пока на глаза не навернулись слёзы. Но правой я уже успела вытащить нож. Замахнулась, целясь прямиком в почку, но он, увы, увернулся, резко отступая прочь. Я не успела обрадоваться полученному преимуществу и свободе: некто сзади зарядил мне по затылку так же, как и Уэллсу, и после краткой вспышки боли мир погрузился в темноту.       Вот так Вселенная посмеялась над нами с Уэллсом. Я думала, что всех убила радиация, он — что все выжившие где-то далеко, и их нужно искать. А они были прямо здесь, у нас под носом, и нашли нас сами. Они наблюдали за нами и поняли опасность коммуникаторов, а ещё почти додумались вырубить нас тут же, пока отряды Джона успешно прошляпили похищение двух офицеров. Да что там, отряды Мёрфи вообще ни на что не годились, раз не заметили слежки за нашим лагерем на протяжении нескольких часов, а то и целых суток. Заканчивались наши третьи сутки на Земле, и этого оказалось достаточно, чтобы всё стало катастрофой.       Началось всё, конечно, с приземления, которое повредило намного больше систем, чем нам в том призналось автоматическое оповещение в своём сжатом рапорте. И самым ужасным был даже не «Исход», оказавшийся билетом в один конец, неспособный выдержать дорогу обратно на «Ковчег». Из-за короткого замыкания в статоре сгорело реле регулятора напряжения, а вместе с ним запёкся и наш радиомодуль. Значит, мы остались без связи с «Ковчегом». Совсем. И виной тому были мы с Рейес, в ускоренном режиме пытавшиеся остановить падающие на землю полторы тысячи тонн. Винить нас в этом никто не рискнул, но факт оставался фактом: мы оказались в полной изоляции на незнакомой планете, и всё, что у нас осталось — непригодный к полётам корабль. Было даже страшно представить, что в тот момент творилось на станции: «Исход» подавал признаки жизни, успешно снижаясь, а потом внезапно исчез где-то на полпути до Земли. Наверняка, никто даже не понимал, сели мы или сгорели в атмосфере ещё по дороге.       Многие с трудом перенесли приземление. Перегрузка во время полёта, когда корабль швыряло, крутило и переворачивало, была отрицательной — около минус одного-двух ускорений свободного падения. В случае положительной мы бы вынесли все плюс десять, а здесь минус три-четыре «джи» уже были смертельными. Кровь из ног и туловища под действием ускорения приливала в голову, концентрируясь в сосудах головного мозга, а они лопались от давления, создавая множество микроинсультов. В момент удара о Землю перегрузка стала настолько чудовищной, что ещё сильнее усугубила состояние пострадавших. От неизбежной смерти их спасла только её кратковременность. Почти всех из нас тут же вывернуло наизнанку, стоило отстегнуть ремни и встать на ноги, перед глазами плыло, а белки глаз стали красными от лопнувших сосудов. На плечи надавила безжалостная земная гравитация. Последнее, что я тогда помнила — это как мы, обессиленные, на коленях ползли по проходу ко всем, кто лежал без сознания, и стаскивали их с кресел, чтобы оказать первую помощь.       Спустя пару часов мы собрались в капитанской рубке, рассевшись кто куда. Глаза у всех оставались жутковато-красными. Рэйвен и Джаспер прятали их в мониторах, вглядываясь в показатели датчиков, Джон привалился к пульту с мигающим кнопочками и рассматривал значок у себя на груди. Харпер сидела на полу рядом с Монти, которого мы едва вернули к жизни, Финн шатался, гуляя по рубке — привыкал к гравитации. Мы с Уэллсом вычеркнули из списка «Сотни» двоих и всё смотрели на их фамилии. Невысказанной повисла мысль: они первые, но не последние жертвы этой планеты.       — Итак, что мы имеем? — не вынес тишины Джаха.       — То, что «Исход» — тупая старая развалюха, — тут же откликнулась Рэйвен. — До починки теплозащиты, системы подачи давления, зажигания и трёх блоков двигателя на нём можно улететь разве что на тот свет. Срок ремонта — ближайшая вечность.       — А с радиомодулем что? — встрепенулась я. — Надо подать сигнал, что мы живы. Может, Советники поторопятся с ремонтом «Спутника» и спустятся к нам первыми?       Джон насмешливо фыркнул.       — Забудь ты уже про «Ковчег», Гриффин. Они ничем нам не помогут.       — Он прав, — мрачно согласился Финн. — Сколько займёт ремонт второго корабля? Недели? Месяцы? Сейчас они нам могут только удачи пожелать да сбросить аварийный комплект капсул. Но толку?       — Они же думают, что мы погибли, — обескураженно пробормотала я, силясь представить, как больно сейчас маме. — Тем более модуль нужен нам как ретранслятор.       — Мы с Рейес попробуем взять запасной в грузовом отсеке и соорудить из него вышку, — ответил мне Джаспер. — Он слабее по мощности, потому сложно сказать, получится ли связаться с орбитой. Но на нужды здесь хватит. А потом уже займёмся починкой старого.       Я вынуждена была согласиться, что план был неплох с учётом всего многообразия крайне срочных задач. Именно нам, офицерам экспедиции, предстояло первыми шагнуть вперёд, в большую, просторную неизвестность родной планеты. Мы должны были быть эталоном решительности и силы, мы должны были жертвовать своими интересами во благо интересов большинства, как это всегда делали Канцлер и Советники на «Ковчеге». Были ли мы готовы? Точно нет. Мы чуть не переругались за единственный ремонтный скафандр в аварийном отсеке, хотя в этом не было логики. Космические костюмы создавались для условий без давления, температуры и гравитации. И они не спасут от катастрофической дозы радиации и скорее износятся от внешней кислотной и грубой среды. Но хотелось инстинктивно спрятаться, столько лет взрослея бок-о-бок с легендами о токсичной и смертельной Земле.       — Согласно анализаторам, воздух пригоден для дыхания. Двадцать два процента кислорода, — не отрываясь от мониторов говорил Джаспер.       — Уровень радиации составляет двадцать пять микрорентген в час, — вторила ему Рейес. — Не скажу, что прекрасно, но хотя бы не сто и не пятьдесят. Это более чем приемлемо.       — Скорее всего в других регионах этот уровень может быть ещё меньше. Самая большая концентрация — в эпицентрах взрывов. Мы могли попасть в один из таких, — резонно заметил Мёрфи. — Можем собрать группу и исследовать территорию.       — Первоочередное дело — это безопасность, припасы и ремонт корабля, — напомнила я ему Протокол.       Уэллс кивнул, поддерживая мои слова. Джон закатил глаза от нашей неспособности увидеть глобальные перспективы, но не спорил. Еды у нас со скрипом было на две недели, воды — и вовсе на одну. Это максимум, что смогли сложить в корабль на «Ковчеге», чтобы не сжечь всё топливо при торможении у поверхности. Каждый фунт был на счету. На пару килограмм нагрузки требовалось не меньше восьми литров топлива. А кроме пищи ещё было тяжеловесное оборудование, фильтры, детекторы радиации, медикаменты и оружие. И сотня человек в среднем килограмм по шестьдесят пять каждый.       Первый вдох был испытанием, с которым не сравнилась даже наша жёсткая посадка. Первыми на Землю ступили мы с Уэллсом, за нами следовали Монти, Харпер, Джон и Финн. Рэйвен и Джаспер должны были идти последними, как самые квалифицированные механики, на случай, если с первыми что-то пойдёт не так. Нам было страшно, хотя все мы глубоко стыдились этого чувства. Колени подгибались под собственным весом, а вспаханные кораблём глубокие борозды и вовсе внушали благоговейный ужас, когда двери шлюза разошлись в стороны. Окружающее пространство едва освещалось нашими фонарями — была ночь, но сложно было не испытывать восторг. «Исход», сам того не зная, расчистил нам площадку для постройки лагеря в самом сердце леса. От насыщенного запахами и влажностью воздуха голова закружилась до тошноты. Повсюду раздавались звуки: уханья и редкие крики птиц, шелест листвы на ветру, стрёкот цикад. Мы вздрагивали при порывах ветра, что приносили с собой новый веер звуков и озирались, озирались, озирались. Эти порывы ничем не напоминали искусственную вентиляцию «Ковчега», сухую, колючую. Воздух пах свежестью, чем-то сладким, пряным, ласкал кожу. Мы сделали первый шаг и задрали головы, глядя в тёмно-синее, такое необычное небо, воздушное и плотное одновременно, с редкими вкраплениями звёзд.       От открывающегося простора мутилось воображение. От красоты нового мира внутри защемило до дрожи. Ну, здравствуй, дивный новый мир!       Хотя вопрос выборов лидера напрашивался сам собой, мы решили его отложить. Просто разделили между офицерами список приоритетных задач и собрали группы до пятнадцати человек. Группам Уэллса и Финна, самым многочисленным и здоровым, предстояло начать возводить временный лагерь. Группе Джона поручили охрану и поиск внешних угроз. Рэйвен, Джаспер и их команды уже приступили к починке всех критически важных систем корабля, в том числе, радиомодуля и генератора. Монти ожидаемо выбрал задачу поиска воды и пищи, проанализировать их пригодность к употреблению вызвалась Харпер со своим отрядом добровольцев. Моя группа оказалась самой малочисленной — всего семь человек. Нашей задачей было следить за состоянием здоровья всей экспедиции и помогать всем, кому требуется помощь.       Мы не сидели на месте ни минуты. Сказывались последствия приземления, плюс на плечи стали давить сто килопаскалей атмосферы и до невозможности большая ответственность. Многие строители хорошенько получили от деревьев при вырубке леса, пока не приноровились. Один из группы Джона при падении вывихнул плечо, излишне смело двинувшись по скользким мшистым камням. Но самое ужасное началось позже, когда мы поняли: наш укреплённый иммунитет бесполезен, если у нас нет антител к инфекциям. Помочь быстрее их выработать — вот его максимум. К вечеру вторых суток в палатке-лазарете лежало тридцать пять человек: с отравлением, температурой, кашлем, болями в груди и в животе. У всех остальных так болели кости и мышцы, что я не успевала выдавать обезболивающие, запасы которых таяли на глазах. Приоритет был у тех, кто занимался физическим трудом, остальным надо было отказать, и я ненавидела эту часть своей работы. Возможность синтезировать ибупрофен у нас имелась, но времени и ресурсов как всегда было в обрез.       Я поймала Джексона почти за руку, зайдя в служебный отсек за бинтом. Он вытащил из хранилища не меньше десятка упаковок обезболивающего. Мы смотрели друг на друга несколько мгновений: он — испуганно, я — растерянно. Протокол регулировал ситуацию весьма однозначно: тут же обратиться к структуре, отвечающей за порядок, и заключить нарушителя под стражу. Но я впервые оказалась той, кто мог решить чью-то судьбу, и оттого медлила в неуверенности.       — Я не для себя, — пробормотал Джексон, будто это как-то могло его оправдать, и выпустил коробки из рук.       — Глава первая, пункт два-восемь. Нарушения Протокола одинаково наказуемы вне зависимости от намерений нарушителя.       — Я ничего не нарушил.       — Ты вор.       — Я ничего не украл, — он красноречиво пнул коробки на полу отсека. — Сначала докажи факт нарушения, а уж потом цитируй Протокол.       — Ты сказал, что это «не для себя».       — Наверное, я нёс их в лазарет?       Всё рушилось даже быстрее, чем мы могли бы подумать. Если было не пресечь нарушения сейчас, дальше всё должно было стать только хуже. Намного хуже. Мы уже проходили это в космосе во времена кровавой Первой Революции. Две коробки ибупрофена превратятся в несколько десятков и сотен, и когда каждый возьмёт себе столько, сколько захочет, по итогу никому ничего не достанется. Как только несколько разных людей отдельно друг от друга решают навести порядок, случается только хаос. Давным давно роль поддержания порядка монополизировало государство, на «Ковчеге» — Совет. Глава первая, пункт один-одиннадцать. Ни одна личность не может приравнивать свою значимость к значимости Совета, ставить свои решения выше его решений.       Только вот у нас не было настоящего Совета, и Канцлера тоже не было. Лагерь постепенно выходил из-под контроля. Группа Джона скручивала упирающихся нарушителей, в палатке-лазарете закончились места, и мы стали укладывать больных в корабле. Им становилось только хуже. Парацетамол почти не сбивал температуру, амоксициллин был на исходе, в расход пошёл более сложный эритромицин. Каждому я лично сделала инъекцию с тройной дозой иммуномодулятора, последний в упаковке вколола самой себе. Голова закружилась, и, снова приложив ладонь к щекам, я почувствовала жар. Прислонилась к стене и вытерла со лба пот. Странно, костюм не должен был допускать перегрева, предназначенный к перепадам температур.       В таком состоянии меня и нашёл Уэллс, схватил за руку и потащил за пределы лагеря.       — Тебе неплохо бы проветриться. Да и мне тоже. Защитный контур всё равно покрывает ещё с десяток ярдов.       Наверняка, это решение не блистало логикой, но в лагере беспрерывно душил страх, давила ответственность, а внутренности сжимал первобытный ужас, что мы все так и умрём от инфекций, даже употребляя стерильную еду и воду со станции. На моей ответственности было вылечить всех этих людей, а я только и могла, что смотреть в быстрый анализ крови и прописывать очередной антибиотик широкого спектра действия. Земные микроорганизмы триста лет выживали в агрессивной постъядерной среде, и, конечно, даже наш полный комплект космических прививок с улучшенным иммунитетом не мог обеспечить стопроцентную стойкость. Но такой разрушительной лавины не ожидал никто.       — Скоро станет некому работать. Некому строить, некому лечить, некому чинить «Исход». Что тогда мы будем делать, Уэллс? — тихо спросила я, когда мы немного отошли от лагеря.       — Ждать, когда всё наладится. Что ещё мы можем?       — Мы бы давно потеряли контроль, если бы не эта эпидемия, что накрыла лагерь. Они даже подсознательно ощущают свободу в этих просторах, — я махнула рукой в сторону бесконечных, уходящих в сумрачную даль стволов. — На «Ковчеге» нельзя было ничего скрыть. Здесь слишком много места, слишком мало людей, здесь можно.       — Нам стоит воспользоваться ситуацией и выбрать Канцлера. Сформировать Совет. Вот что нам делать. Это следовало сделать сразу же. «Здесь можно» только потому, что они почувствовали в нас слабость, раскол, отсутствие единства.       — Как мы выберем Канцлера, когда почти половина экспедиции не может встать с постели?       — В том-то и суть, — горячо ответил Уэллс, будто я задала самый очевидный из вопросов. — Они никогда не договорятся просто так. Мы тоже не договоримся. Даже ввосьмером. Думаешь, Мёрфи не мечтает стать главным? Коллинз? А Рейес? Она уверена, что лучше неё никто не справится. Неужели всерьёз думаешь, что они захотят признать Канцлером кого-то, кроме себя?       — А ты кого видишь главным? — не выдержала я.       — Кого-то из нас.       — Мы в тупике, — я на миг устало прикрыла глаза. — Даже ты ищешь способ обойти законы и правила, Уэллс, что тогда ждать от остальных?       — Я пытаюсь думать не по книжке, а так, как станут размышлять они. Здесь нет закона. Здесь мы — закон. Можно всё, как ты и сказала, глупо этим не пользоваться.       — Законы бы никогда не придумали, если бы они не приносили никакой пользы. Благодаря им мы выживали в консервной банке на орбите триста с лишним лет и умудрились сохранить цивилизацию вместо того, чтобы её угробить.       — Законы лишь помогают сделать верный выбор между краткосрочной выгодой и её отсутствием с помощью долговременного наказания. Но когда наказывать некому, в чём тогда выбор, Кларк?       — Общее или индивидуальное благо — вот твой выбор. Скажешь, все настолько идиоты, что не поймут: один здесь не выживет, не выживут двое и трое? Мы все хотим жить, но если каждому хотеть слишком сильно отдельно от других — не выживет никто.       Уэллс не ответил, но я тут же поняла его мысль и без слов. Желание выжить группой не мешает желанию урвать максимально большой кусок для себя. Мы молча брели по чаще, размышляя, что же нам делать. Я от усталости привалилась к шершавому стволу, а Уэллс взял меня за руку. Затем прошло меньше минуты, а всё стало катастрофой намного сильнее, чем было до этого.       Я очнулась под страшные звуки — звуки потрескивающего пламени, окутанная запахом гари. На «Ковчеге» пожары приравнивались к самой жуткой катастрофе: пламя не только уничтожало часть ресурсов, но ещё и съедало бесценный кислород. Восстановления воздушного баланса приходилось ждать, страдая от кислородного голодания. Тут же открыв глаза, с колотящимся сердцем я уставилась на горящий неподалёку очаг, вокруг которого группкой расселись… земляне? Меня в сидячем положении верёвками примотали к толстому стволу дуба. Ноги смотали вместе, не так, чтобы помешать кровообращению, но достаточно сильно, чтобы не вышло с их помощью сделать что-то полезное. Руки были прихвачены вместе с корпусом, так что незаметно я могла шевелить только запястьями. Но в этом не было особого толку, а попытка высвободить их точно привлечёт внимание обманчиво спокойных землян, и тогда… Тогда придётся отвечать на вопросы. Другое обоснование тому, что я всё ещё жива, найти не вышло.       Уэллса я разглядела по светящейся нашивке на костюме в противоположной стороне их стоянки, как только вернулась чёткость зрения. Они точно так же примотали его к дереву, только голова друга всё ещё бессознательно висела. Либо он ещё не очнулся, либо уже талантливо прикидывался. Я надеялась на второе, ведь вряд ли эти дикари, которые даже не попытались поговорить с нами и сразу схватились за оружие, смогут оказать Уэллсу необходимую помощь. И мне не позволят.       Было тихо. Я замечала только неровные тени в кустарниках, слышала шелест листвы. Иногда оттуда выглядывали морды псин, что патрулировали границы лагеря землян. В группе у костра я узнала темноволосую девчонку, что отправила в нокаут Уэллса. Рядом с ней сидел тот незнакомец, что в одиночку ловко обнулил все мои годы тренировок рукопашного боя и скрутил меня, не прикладывая значительных усилий, по другую сторону — ещё один воин с гладко выбритой головой. В своём странном обмундировании они казались мутантами из местных лесов, высокими и огромными. На них были доспехи с металлическими вставками, на ножнах оружия мелькали и отражались отблески костра. В полумраке их комплекция казалась массивной, пусть и в схватке они выглядели самыми обычными людьми, хотя… помня силу и приёмы… очень хорошо тренированными людьми. Плохо. Как же чертовски плохо…       Они втроём о чем-то оживлённо переговаривались, будто бы не обращали внимания вообще ни на что, кроме компании друг друга, и я слишком увлеклась своими наблюдениями. А потом застыла в испуге, когда все три взгляда синхронно уткнулись прямо в меня. Если до этого у меня была робкая надежда на то, что всё будет хорошо, в этот миг я чётко поняла: мне конец. Их походка выглядела такой грациозной и естественной, что все мы на их фоне напоминали только учившихся ходить детей. Они остановились прямо рядом со мной, возвышаясь непоколебимыми изваяниями, словно все эти вековые деревья вокруг, и я не знала, куда деть взгляд. На руке не было привычной тяжести коммуникатора, и я запаниковала.       — Меня зовут Октавия, — заинтересованно наклонив голову в бок, представилась девушка. — А ты у нас кто?       Не оправдав её надежд на налаживание контактов, я молчала. Может, притвориться, что я не понимала ни слова? Идиотская идея. Наверняка, они слышали наш с Уэллсом разговор в лесу, хоть какие-то его отрывки. Такую ложь не проглотят. Значит, стоило готовиться к худшему.       Октавия села передо мной на корточки, доставая кинжал, и я инстинктивно прижалась к шершавой коре.       — Не бойся, я всего лишь хочу освободить тебя от верёвок, — в подтверждение своих слов она легко рассекла узел на путах, связывавших мои ноги. Они тут же расслабились. Двое воинов не отрывали от меня пронизывающих взглядов, казалось, даже не моргали. Я и без того боялась шевелиться. Октавия рассекла ещё один узел — теперь уже на верёвках, что стягивали туловище. Распутав их, она отошла на шаг назад, чтобы я могла подняться с земли. — Пить хочешь?       Облизнув пересохшие от внутреннего жара губы, я проигнорировала её вопрос и попыталась подняться, хватаясь за ствол и мелкие сучки.       — Быстро же до них добралась болезнь, — я впервые услышала голос воина с бритой головой.       Нечто, очевидно отразившееся на моём лице, заставило их сделать какие-то собственные выводы: Октавия сощурилась, а мой пленитель хмыкнул. Я едва не прервала своё молчание. Какая ещё болезнь? Откуда должна была добраться и почему «до нас быстро»? Не она ли причина эпидемии в лагере? И самое важное: есть ли у них лекарство, раз они до сих пор живы?       Шагая к костру, от потрескивания которого я до сих пор вздрагивала, я поняла, что не смогу сбежать даже при большом желании. Лихорадка усугубилась, болели сухожилия, голова кружилась от сотрясения. Или уже винить нужно было эту неизвестную дрянь? Оказавшись ближе, я присмотрелась к Уэллсу. Он всё ещё не подавал признаков жизни, разодранная псиной рука ещё кровоточила, по краям рваной раны запеклась кровь. Никто до сих пор не попытался её обработать. Только бы не инфекция. Только бы не заражение!       Земляне истолковали мой отчаянный взгляд по-своему. Я снова услышала этот глубокий с хрипотцой голос, что до чёртиков напугал меня в лесу:       — Твой друг пока что жив. Я прощу тебе твою выходку и не стану его трогать, если будешь сотрудничать и ответишь на наши вопросы. Будешь выделываться — начнём с его пальцев по одному, а там как пойдёт. Мы договорились?       Тяжёлый взгляд его тёмных глаз был будто непроницаемая стена, за которой ничего было не разглядеть, и одновременно пронизывал до костей. В нём не было сомнений, волнения или страха, только хладнокровная решимость. Словно он уже делал сотни вещей похуже, и мы были лишь будничным неудобством. В чёртовом Протоколе ни слова не было о том, как решить подобную проблему, оставшись в своём уме. Только глава первая, пункт один-восемнадцать. Личные цели и мотивы, не способствующие выживанию экспедиции, недопустимы, а их воплощение в жизнь считается грубейшим нарушением Протокола. Но мы с Уэллсом тоже были частью экспедиции, чьё выживание охранял Протокол!       — О-о-о! Наша гостья очнулась! — Я вздрогнула от улюлюкающего восклицания. Обернувшись, покрылась мурашками от липкого, оценивающего взгляда очередного смуглого воина.       — Что, правда? — высунулся ещё один из палатки. — Ну, наконец-то! Познакомимся поближе!       — Эй, командиры, — подал голос третий, с надеждой глядя землян рядом со мной, — вы кому её отдадите, когда узнаете всё, что надо?       — Да они уже сами её в оборот взяли, неужели не видишь? — хохотнул четвёртый.       Холодный пот выступил на ладонях. Что они такое говорили? Это они обо мне? Разум уцепился за обращение: командиры. Эти трое были тут главными?       — Ничего, мне своим не жалко, не краюха хлеба — на всех хватит!       — И правда, девчонок-горцев у нас ещё не было. Она ничего!       — Как думаете, а там, внизу, у неё волосы такие же, как на голове? — загоготал кто-то ещё из дикарей.        — А ещё интересно, её ребёнок будет с такими же волосами? — поддержали его.       — Ха-ха, а мы как раз можем проверить! Совместим приятное с полезным!       Я едва не рухнула на ровном месте, когда ужас заморозил каждую клеточку. Какой ещё ребёнок? Что значит проверить?! Неужели они говорили о том, что… о том, что на «Ковчеге» произносили только шёпотом и не напрямую?! И улюлюкали с таким упоением! Боги!       Лучше было умереть прямо сейчас. Но мне даже убить себя было нечем — они вытащили из костюма всё возможное оружие, пока я была без сознания. Оставалось разве что выхватить кинжал у стоящей рядом Октавии или броситься в огонь. Неужели ей тоже приходилось переживать это? Жить вот так? Неужели они все… Меня чуть не вывернуло наизнанку от подобной мысли.       Я была почти готова умолять их убить меня, когда краем глаза заметила движение. Уэллс! Он очнулся! И смотрел на меня с таким облегчением и надеждой, а я едва не расплакалась прямо на месте. Возможно, я могла бы пережить процесс и попытаться не умереть, но потом… Что будет потом?       — Так, отставить балаган, — резко бросил им мой пленитель. — Вещи собирайте, шевелитесь! Время видели? Солнце уже поднимается.       — Это не затянется надолго, — нестройным эхом заверили его. — У половины займёт не больше минуты, ха-ха!       — Да и мы же не убивать её будем! Потом расскажет всё, что знает, ребёнка девять месяцев ждать!        — Нет! Не подходи! Не смей! — не выдержала я, резко отскочив в сторону, когда мою сторону двинулся один из дикарей. Поняла, что впечаталась в «командира» — ощутила спиной его грубые доспехи, и испугалась ещё больше.       — Она разговаривает! — торжествующе протянули в толпе.       — Кларк, — простонал Уэллс.       — Уэллс, — почти прошептала я, — я скоро умру. Прости меня.       — Нет. Ты будешь жить, — резко сказал командир, в упор глядя на меня своими тёмными глазами. — Иначе, клянусь, дух твоего дружка потом проклянёт твой за столь долгую и мучительную смерть. И ещё дольше будут умирать все твои друзья в лесу.       Тело одеревенело, пока я панически искала хоть какой-то выход. Он никак не находился!       — Кларк, ни на что не соглашайся! Борись! Пусть идут к чёрту! Они всё равно убьют меня! Убьют всех! Они здесь Протокол! — прокричал мне Уэллс, задыхаясь.       Глава первая, пункт один-восемнадцать. Личные цели и мотивы, не способствующие выживанию экспедиции, недопустимы. Их воплощение в жизнь считается грубейшим нарушением Протокола.       Я не смела нарушить Протокол. И смиренно опустила голову.       Мир помутнел и потемнел от разъедающего потока слёз. Уэллс был для меня самым близким человеком на этой планете, и поставить личный комфорт выше его жизни казалось мне чем-то намного более страшным, чем нарушение Протокола.       — Кларк! Отойдите от неё! Лучше убейте меня! Убейте же! — хрипел Уэллс, но я не знала, что правда смогу сделать, чтобы их остановить.       — Смотрите как вскопошились! Любо-дорого посмотреть! — зазвучал задорный хохот.       — Словно сцена из какой-то повести, а?       — А тебе-то откуда знать про повести? Ты разве знаешь умеешь читать?       — Ещё бы! Женщинам нравятся умные! Ты бы знал, если бы был одним из них!       — Довольно валять дурака! — их гомон прорезал жёсткий тон моего пленителя, снова рефлекторно заставивший меня вздрогнуть. — Пошутили — и ладно. Теперь сгиньте. Сию же секунду!       — Беллами прав. Разошлись сейчас же, — поддержал его бритоголовый напарник, и его тон был столь же холодным и угрожающим.       Воины недовольно заголосили, но отступили на шаг.       — А если серьёзно, то что мы будем с ними делать? — снова спросили из толпы.       — Доставим в город к Советам. Им судьбу чужаков и решать, — строго отрезал этот… Беллами. — А вы кто, разведчики или трёхлетки? Ведите себя соответствующе, иначе пущу стрелу в колено. Всем ясно?       Угроза, очевидно, была серьёзной, раз все тут же отступили ещё дальше и почти в один голос заявили «да, командир». Меня всё ещё трясло, а слёзы не кончались.       — Выдвигаемся через час, — приказал второй, и воины повторили свои «да, командир».       Я была всё ещё жива и даже невредима. Но радоваться было рано, и даже без навязчивого внимания всех этих дикарей спокойнее мне не стало.