Сто тысяч миль

      Вздрогнув, я открыла глаза. Взгляд упёрся в потолок из ровно сложенных брёвен, пахло сухой травой. Что? Где я?       Где Уэллс?       Расцарапанные ладони и порезы на пальцах полыхнули огнём, когда я резко села и опёрлась на руки. Тело отозвалось усталостью. В маленькое рубленное окно с мутным стеклом уже пробивались солнечные лучи. Значит, рассвело. Почти всю крохотную комнатушку занимала лежанка, неаккуратно набитая чем-то грубым: от каждого бугра ныли мышцы. На колючем шерстяном покрывале я была одна. Больше никого. Раньше они всегда держали нас с Уэллсом рядом, а сейчас его не было.       Сердце горько забилось в груди. Значит, весь этот кошмар мне всё-таки не привиделся?       Я шла сюда, перебирала ногами, спотыкалась, падала и поднималась, только чтобы увидеть своего лучшего друга. Похоже, организм сдался раньше моего упрямства. Последнее, что я помнила — это далёкие очертания домика во тьме сумерек среди бесконечных деревьев. Я тогда опёрлась о ствол, чтобы перебороть головокружение и слегка перевести дыхание, и… всё. Неужели отключилась?       За дверью слышались приглушённые разговоры. Из общей какофонии чётко выделялся звонкий голос Октавии, остальные я до сих пор не могла различить также хорошо. Тот единственный, который я больше всего хотела услышать, вообще отсутствовал.       Натёртые ноги неохотно приняли вес на себя. Пол оказался шершавым и грубым, а окно — слишком маленьким, чтобы в него пролезть, даже если бы вышло бесшумно разбить стекло. Поэтому и связывать не стали. Всё равно иного выхода отсюда не было. Подсознательное желание сбежать всё ещё не покидало, пусть я отказалась от этой идеи ещё тогда, когда сидела на берегу реки, глядя на проклятого землянина рядом с собой. Я легко нашла в его обмундировании свой нож и тут же дрожащей рукой прижала лезвие к горлу. А затем, сжимая оружие, рассматривала его и сама не знала, что безуспешно искала. Прежде я никогда не убивала. И самозащита — одно, но вот так, когда кто-то был полностью беззащитен, без сознания… Что могло бы оправдать такое бесчестное преступление?       Землянин даже не выглядел жутким. Скорее, наоборот, болезненно бледным и обессиленным. И от этого черты его лица казались только резче и выразительнее. Высокие скулы, решительная линия подбородка, тёмные кучерявые волосы, прилипшие к лбу, нос прямой, слегка заострённый, неуловимо придающий облику какое-то… благородство? Всё это меня убивало. Для чудовища он был слишком… человечным? Нормальным? Смогла бы я вообще распознать в нём чужака, если бы доспехи сменились на привычную глазу форму «Ковчега»? Наверное, выдали бы только мускулистая комплекция, рост, широкий разворот плеч — такие у нас встречались не у каждого. Что ещё? Должно же было быть хоть что-то ещё!       Довести дело до конца я так и не смогла, давясь слезами отвращения к собственной слабости. Было ли ошибкой спасать его? Заслуживал ли командир смерти? Возможно. Но в итоге в этих моральных дилеммах всё равно не было смысла. Остальные его друзья всё ещё знали, где находился наш лагерь. Чтобы выиграть время на подготовку к их атаке, стоило бы убить их всех, а я даже не знала, где искать. Если бы смогла найти сама — каковы шансы на успех? Пусть нас учили рукопашному бою и обороне, но всё это не шло ни в какое сравнение с силой, ловкостью и боевым опытом землян. Единственным нашим преимуществом, по-видимому, были только современные огнестрелы. Но было бы их достаточно, если бы лагерь осадила целая армия? И была ли у них вообще такая армия? Сколько их вообще здесь было?       Я ничего о них не знала. Предпринимать что-либо радикальное в таких обстоятельствах было крайне опасно. Мой побег, как и смерть командира, могли разозлить их. И, возможно, заставить отыграться на Уэллсе. Или не только на нём, а на всём лагере.       В общей комнате за столом расположилось несколько воинов вместе со вторым командиром, компанию которому составляла Октавия. Ещё двое воинов стояли у стены. Уэллса снова не было видно. Когда меня заметили, шум и болтовня прекратились. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд: я — в паническом отчаянии, они — то ли с недоумением, то ли со снисхождением.       — Где… Где Уэллс? Как он? — наконец, спросила я, ощущая дрожь в конечностях.       — Не надо, — будто просила не задавать этот вопрос Октавия.       — Не знаем точно, как он, но скорее всего уже в лучшем мире, — засмеялся один из воинов.       — Э-э-э, нет! — возразил другой. — Горцы точно не попадают в рай!       — Да плевать, где он, главное — не будет больше мозолить глаза!       — Нет… — выдохнула я, отказываясь верить. — Нет!       — Да сдох твой дружок, что тут поделаешь?       — Хватит! — воскликнула я, выдохнув последний воздух. — Это же ложь! Где он? Где вы прячете его?..       — Да начерта он нам сдался-то? — хохотнули за столом.       Комната завертелась, закружилась, будто стала сжиматься, и внезапно захотелось свернуться калачиком. Задохнуться в этой жуткой безнадёжной духоте.       — Вы убили его, — вдруг обожгло осознанием. — Вы убили его! Зачем? За что? Что он вам сделал, чёртовы дикари?! Вы!..       Октавия оказалась прямо передо мной, хватая меня за руки.       — Не мы. Его забрала река. Мне жаль.       — Нет! Не может быть! Почему тогда жива я?!       — Потому что тебе повезло. Вот и всё.       За её спиной появилась массивная фигура второго командира. Он небрежно бросил:       — Если бы мы хотели убить его, то не тащили бы за собой всю дорогу. Сделали бы это сразу.       Словно бы от этого мне должно было стать легче! Не стало. К горлу подкатила тошнота, и, привалившись к дверному косяку, я едва не сползла вниз бесполезной биомассой. Нет. Это не могло быть правдой! Они все лгали!       — Идём, — мягко сказала Октавия, — я отведу тебя обратно в комнату.       — Скажи мне, где Уэллс. Ты же скажешь мне правду? Пожалуйста, — заскулила я. — Ты должна сказать мне правду!       — Ты в шоке, — заключила она. — Говорю же, идём.       Я брела за ней по шершавому полу, а слёзы стекали по щекам горячими дорожками. Наверняка, это зрелище было крайне жалким, но мне было плевать. У меня рухнул мир. Сломалась последняя его опора. Уэллс… Мой друг, мой почти названный брат… Неужели это правда? Почему? Почему всё случилось вот так? Почему я ничего не смогла с этим сделать?!       Октавия усадила меня обратно на лежанку, и комната снова завертелась. Лёгкие парализовало до нестерпимого жжения. И тут меня прорвало. Я зажала рот ладонями и впилась в них зубами, только бы не заорать в голос на потеху всем. Хуже водоворота захлестнул поток отчаяния, страха, безнадёжности и ужаса. Я снова улетала от всего, что любила, меня выворачивало на изнанку в корабле, ряды коек снова были полны больными, которых я не знала, как лечить, а потом во тьме трещал костёр и слышалось мерзкое «кому вы отдадите её, командир?». Всё тело задрожало, пока взгляд окончательно помутнел. И я больше ничего не видела, только свои кристально яркие воспоминания, как дикие кошки укладывали огромных воинов одной лапой, как раздирали плоть зубами и, топоча, мчались за нами по чаще. Как Уэллса закрутил, снёс и утащил за собой бурный поток на моих глазах, и я даже не успела понять, что больше никогда его не увижу.       — Что с ней? — я даже не заметила, как к Октавии подошёл Беллами.       — Ей тяжело даётся принятие правды, — вздохнула она.       — Это… это всё никакая не правда, — возразила я сквозь всхлипы. — Уэллс жив. Он вернётся. Он не может быть мёртв!       — Ясно, — констатировал командир. — Скажешь, когда она перестанет бредить. Будем выдвигаться.       — Белл… — снова вздохнула воительница, но уже с лёгким осуждением.       — И ты собирайся. День нынче длинный, но не бесконечный.       Я не ждала сочувствия или жалости, но это холодное равнодушие было хуже самой жестокой насмешки. Лучше бы сам утонул. Лучше бы истёк кровью. И зачем я его спасала?!       Моё обессиленное тело погрузили на спину одной из гончих, которая недовольно заворчала от тяжёлой ноши, но покорилась воле хозяев. Октавия посоветовала ухватиться покрепче, пусть с моим весом пёс вряд ли мог бежать на своей обычной скорости. Отряды тронулись в путь, пока я бестолково уткнулась в холку животного. Мимо проплывали бесчисленные леса, поляны и холмы, покрытые густой зелёной травой. Возможно, их даже можно было назвать красивыми. Но если раньше великолепные виды заставляли млеть в благоговении, то теперь никак не трогали. Даже пугали. За каждым деревом, за каждым неровным стволом, будто вылепленным из воска с наплывшими наростами, затаилась смерть. Ветер трепал волосы, унося наши запахи хищникам. Речной поток, обманчиво мирный и плавный, только и ждал момента, чтобы утащить на дно.       Этот мир был насквозь ядовитым. Заразным — не от радиации, а от болезни, о которой говорил командир. Если не соврал, значит, у меня было полгода, чтобы спасти себя и всю экспедицию. Или умереть. Мне хотелось думать, что он скорее ошибался в том, что симптомы уже проявились. Возможно, покрасневшие глаза всё ещё не прошли после нашей посадки, а жар был последствием адаптации иммунитета. Возможно, нет. Проверить это никак было нельзя без понимания природы инфекции, её инкубационного периода и способа распространения. А земляне не спешили делиться. Ещё и считали нас некими горцами. Судя по всему, своими заклятыми врагами. Было не ясно, что опаснее: поддерживать эту иллюзию или начать рассказывать правду. Что они сделают, как только узнают, что мы комфортно жили в космосе, пока они тут вырывали право на существование из глоток зверюг? Что у нас была самая продвинутая медицина, пока они умирали от жуткой смертельной болезни? Что за план родится в их голове, когда они узнают, что там, наверху, всегда была целая космическая станция лучших инженеров и учёных с технологиями двадцать второго века, когда они до сих пор бились за жизнь примитивными копьями и луками?       Зверюга недовольно фыркала и потряхивала холкой, промокшей от моих беззвучных слёз. Ко всему этому нельзя было быть готовыми. Нельзя было лететь сюда с мыслью, что этот мир ждал нас с нетерпением все эти три столетия. Нельзя было выживать в этой проклятой реке, ведь бремя казалось непосильным. Но всё, что я могла — это с честью нести его до конца.       Когда солнце уже прошло зенит, вдалеке показалась длинная стена, уходящая прочь так далеко, сколько хватало зрения. Не слишком высокая, примерно в два-три человеческих роста. Грубо обработанные камни были прямоугольными или близкими к тому, их держал вместе застывший бетон. Крепкие железные ворота открыли часовые на привратных башнях ещё когда мы были в сотне метров от стены. Они приветственно махали отрядам и, кажется, искренне радовались возвращению своих. Воины салютовали им в ответ и даже тихонько свистели, махая. Стоило гончей вбежать в проём ворот, она тут же стряхнула меня со спины, будто надоедливую блоху, и понеслась к навесу, где стала жадно глотать воду из железной ёмкости. Я вдруг услышала фырканье и ржание, перетаптывание, похожее на шаги. Внутри всё сжалось. Зверюги?       Никто больше не реагировал, воины отдыхали, развалившись на траве у стены, командиры похвалялись перед часовыми своим уловом — мной.       — Что это за шум? Я слышала животных, — я тут же взволнованно спросила у Октавии.       Она пару секунд озадаченно смотрела на меня, а затем рассмеялась. Махнула в сторону навеса, рядом с которым устроились псы, и покивала головой, всё ещё улыбаясь до ушей. Присмотревшись, под навесом я заметила силуэты лошадей и выдохнула. А потом с интересом разглядывала их длинные ноги, массивный корпус и вытянутые морды с широко посаженными глазами-бусинками и торчащими гривами. Всё же впервые видела вживую.       — Это… это уже ваш город? — озадаченно спросила я, оглядывая равнины и поля, которые тянулись прочь от стены.       — Можно и так сказать, — усмехнулась Октавия. — Мы внутри первого кольца стен. Всего их три. Это — самое большое. Самое ненадёжное в смысле обороны от врагов, для этого есть следующие два, но скот и пастбища от случайно забредших хищников и лесных пожаров спасает здорово.       — И длинное это кольцо?       — Не знаю точной длины, — пожала плечами воительница, — но скорее всего очень, раз нужно прокормить целый город тем урожаем, что растёт внутри. Кстати, лошадей из-за зверюг берут в пустоши довольно редко, особенно патрули, но здесь… Знакомься. До самого города уже поедешь на одной из них, — подмигнула она, кивая в сторону стойла.       Я скорее испугалась, чем обрадовалась.       — Может, всё-таки можно на гончей? — спросила я, вызвав новую волну звонкого смеха.       — Нельзя. Псы останутся здесь. Их работа — сторожить предместья города и предупреждать дозорных о чьём-то приближении, а не заниматься развозом наших гостей.       Строение, в котором отряды устроили привал, было уже не деревянным, как лесная хижина, а каменным, построенным на совесть. Похоже, тут постоянно несли вахту дозорные, а отряды останавливались, чтобы перевести дух. Я старалась запомнить всё как можно лучше: количество людей, тип замков, толщину стены и ворот — всё, что могло бы быть полезным.       Командиров это, казалось, не волновало вообще. Такая беззаботность настораживала. Параноидальные мысли, что моё посольство сюда с самого начала было путешествием в один конец, прервали посмеивающиеся часовые:       — Ох, что-то эти крысы повыползали в последнее время! И к нам зачастили. Второй чужак за пару месяцев. Даже не чужак, а чужачка!       — Оказывается, у них и женщины есть. Сами были в шоке, — вторили ему в отрядах.       — И какие, чёрт подери! Будь я проклят, да эта прям красотка! Может, оставите её нам? Скрасит наш досуг! А то на этих стенах скука смертная!       — Э-э-э, нет, мы первые её поймали! Ждите следующих! Вот вернёмся, и там…       — Ну, так задержитесь тогда хоть ненадолго! Сколько следующих-то будет ждать?!       Я дрожащими руками поднесла кружку с водой к губам. Чёртовы поехавшие…       — Довольно этих глупостей. Она — собственность Советов, пока не решено обратное. Ценный груз. И ваша задача — его не испортить, — бросил им Беллами.       Я поперхнулась и едва не закашлялась. Что? Что он только что сказал? Собственность? Груз?       — Что ещё значит «испортить»? — возмутился один, особо ретивый.       — Значит нарушить устав, применив насилие больше необходимого.       — Какой ещё устав, командир! Она даже не из Кланов!       — А ты откуда знаешь? Чувствуешь? Каким местом? А будешь отвечать за межклановую войну, если чуйка подведёт?       Горестный вздох пронёсся по рядам и тут же затих. Никто больше не спорил, все вернулись к перешучиваниям и пустой болтовне. Мои пальцы всё ещё подрагивали, и пусть чёртов землянин сдержал слово, то, как именно он это сделал… Это было отвратительно. Он снова глянул на меня, словно ожидал увидеть благодарность или счастье, или хотя бы облегчение. Я побледнела ещё больше. На всякий случай.       Октавия решила ещё немного задержаться на стене вместе со вторым командиром, и так всё стало ещё хуже. Теперь мне без вариантов предстояло ехать вместе с Беллами. Саму меня никто на лошадь сажать, конечно же, не собирался, а все остальные варианты… Лучшим из них выглядело только самоубийство. Но совсем не радовал и этот. Пусть этот чёртов землянин вёл себя подчёркнуто отстранённо, но, может, тоже был не сильно лучше остальных? Очевидно, нормальный человек не назвал бы другого грузом. Нормальный человек бы сказал, что изнасилование — это преступление против личности, а не порча собственности!       Раздражение, смешавшись со страхом, кипело внутри. Но деваться было некуда. Я с опаской приблизилась к чёрному коню с белой продольной полосой на морде; тот иногда всхрапывал и переминался с ноги на ногу, будто ему не терпелось тронуться в путь.       — Ты первая, — обрадовал Беллами. — Хватаешься за луку седла, ставишь ногу в стремя и отталкиваешься от земли. Дальше нужна определённая ловкость, поэтому тебе бы не помешала помощь. Могу подсадить.       Стоило ему только шевельнуться в мою сторону, я почти подавилась возмущённым вздохом и отшатнулась.       — Не смейте, — предупредила я, хмурясь. — Я сама.       — Знаешь, для первого раза это не очень хорошая идея.       — Я. Сама, — процедила я снова.       Со снисходительной усмешкой он кивнул и опустил руки, но остался стоять где стоял. Наверняка назло. Лошадь всхрапнула, переступив с ноги на ногу, и этим заставила меня в ужасе вздрогнуть. Но я не отступила, даже несмотря на то, что почти кожей чувствовала насмешливый взгляд командира. Проглотив непрошенный испуг, я схватилась за упряжь крепче, приподняла ногу. Наступив в стремя, оттолкнулась от земли, и… чёрт! Ох, чёрт! Оно внезапно качнулось вперёд. Я от неожиданности выпустила упряжь из рук и теперь пыталась схватиться за что угодно, но рука соскользнула только на гладкую кожу седла и ни за что там так и не зацепилась.       Я рухнула прямиком в руки Беллами, издав удивлённый вскрик. Он каким-то чудом поймал меня и удержал вертикально, обхватив за плечи. Я повернула голову вбок. Встретилась с ним испуганным взглядом. Его лицо было слишком близко, примерно на пару световых лет ближе, чем я хотела бы его видеть, и от этого моё сердце забилось ещё испуганней. Вместо того, чтобы возмутиться, ровно на мгновение я застыла, ошарашено его разглядывая.       — Я предупреждал, — хитро улыбнулся он.       Опомнившись, я резко отстранилась, едва сдерживаясь, чтобы не толкнуть его изо всех сил. Какого чёрта он себе позволял?!       — Я же просила не трогать!       — Я пытался. Но тогда было бы весьма больно. И, скорее всего, травмоопасно.       — Что, переживаете, чтобы не испортился ваш «ценный груз»? — ядовито уточнила я.       — Думаю, что если грузу заткнуть кляпом рот, никому хуже от этого не станет. А, возможно, даже лучше, — прищурился он, и я зло сцепила зубы, тихо закипая. — Я не очень хочу ловить тебя второй раз. Думаю, ты не хочешь тоже. Может, всё же позволишь помочь?       — Хорошо, — резко бросила я, призвав на помощь всё своё смирение.       — Хорошо, — кивнул Беллами всё с той же улыбкой. Теперь она казалась снисходительной, а не коварной, потому разозлила меня ещё больше.       Он легко подсадил меня, приподнимая выше, будто это совсем ничего ему не стоило. Сейчас он пользовался только одной рукой, и тут до меня дошло, что травма на другом предплечье должна была кошмарно болеть и без того. Я грохнулась прямо сверху, а он удержал и даже не подал виду. Наверняка, довольно сильно страдая. Лёгкое злорадство тут же рассеялось с панической мыслью: конечно, он не мог потерять лицо перед своими подчинёнными. Но это не значило, что мне потом такое не припомнят.       Я наконец-то уселась в седло и тут же схватилась за гриву несчастного животного. Проклятье. Только бы снова не упасть! Но в следующее мгновение я напряжённо застыла уже совсем не из-за этого. Командир сел прямо за мной. Всем телом я теперь ощущала его присутствие слишком явно, пусть спины легко коснулась только выступающие части доспехов. Дальше он потянулся вперёд и всё также одной рукой взял поводья, заставляя меня поёжиться. Шансы упасть стали ещё меньше, но сердце всё равно забилось быстрее. Просто потому что так было устроено седло, он был близко, слишком близко, хотя даже не пытался подвинуться ко мне. Он только направил лошадь вперёд, всё также держась подчёркнуто равнодушно и отстранённо, и… почему-то это заставило меня нервничать ещё сильнее. С извращенцами из числа его дружков было хоть что-то понятно. С ним же — абсолютно ничего.       Лошади оказались на порядок быстрее пешего путешествия, и картинка перед глазами стала стремительно меняться. Внешняя стена позади мельчала всё сильнее, а впереди на вершинах холмов посреди полей с колосящейся золотой пшеницей появлялись силуэты ветряных мельниц. Они стояли в ряд, их лопасти с лёгкостью прорезали воздух, поворачиваясь вслед за потоком воздуха. От каждой по тонким деревянным столбам тянулись линии проводов к одному концентратору, а от него провод уходил уже в направлении внешней стены.       Я изумилась, не в силах поверить:       — Это что, ветряки? Вы добываете электричество?       Беллами хмыкнул.       — Ну, прости, что не живём в пещере и не бегаем с каменными топорами.       — Как вам удалось воссоздать генераторы? Так быстро?       — Разве обязательно заново открывать всё, когда нас уже есть знания наших предков? Воссоздать ветряки у ремесленников получилось не так давно, и сильно много энергии они не дают. Хватает только на освещение ближайших к стене территорий и бытовые нужды, но и это здорово спасает, когда зверюги под покровом темноты решают пробраться за первое кольцо.       — А не проще сжигать топливо для этих целей?       — Проще, но его сложно добыть. Все поверхностные слои каменного угля уже выкопали до нас, а делать его из дерева в таких количествах просто нереально. До глубинных залежей добраться пока не вышло. Не уверен, что хоть когда-то выйдет. Слишком много ресурсов уже выработано и слишком много технологий потеряно.       Слова застряли в горле. А ведь «Ковчег» — гигантская орбитальная лаборатория — обеспечивал сам себя долгих триста десять лет и мог бы стать решением всех их проблем. Что они подумают, когда узнают об этом?       Но и на этом уровне земляне до глубины души впечатляли. Они соединили технологии разных веков и эпох: ветряные мельницы когда-то придумали для перемола зерна, но они сразу перешагнули этот этап и сделали их электрогенераторами; пропустили долгие промежуточные этапы и использовали знания авиаконструкторов: сразу поставили на ветряк три лопасти вместо древних четырёх. Перепрыгнули неверную идею транспортировки постоянного тока на большие расстояния и использовали переменный вкупе с трансформаторами. И как только по соседству с технологиями, что когда-то изменили мир, в их головах уживались все те варварские идеи, которые я слышала?       Внутри второго кольца городских стен рядом друг с другом громоздились массивные каменные здания в несколько этажей высотой. Из труб валил дым: где-то тёмный и густой, где-то сизый и лёгкий, тут же сдуваемый порывами ветра. Вдоль домов уже непрерывно следовал провод с электричеством, от него ответвлялись другие провода, поменьше, которые подходили к каждой крыше. Повсюду звучали вскрики: «Быстрее!», «Шевелись!», «Перегревается, лей!»       Наша процессия влилась в общий поток из людей и повозок, нагруженных буквально чем угодно: металлическими балками, бочками, брусьями, банками, мешками и камнями. Командир был не обязан, но почему-то объяснял, что здесь располагались производства: выплавка чугуна, ковка, обработка дерева, камня, очистка добытой руды от примесей, ткацкие цеха, химические лаборатории. И вот теперь я не могла отделаться от мысли, что это место всё-таки было чем-то похоже на «Ковчег». Пустоши были чертовски опасным местом. И если развитие логистики и активный товарный обмен между поселениями оказались из-за них невозможны, то вполне логично было сделать из отдельного города целое отдельное государство, которое обеспечивало само себя максимально возможным набором ресурсов. Так же, как и у нас в космосе.       Все вокруг удивлённо пялились, стоило им заметить меня на лошади вместе с командиром. Всё это казалось сюрреалистичным. Словно я попала в какой-то из фильмов, которые мы смотрели дома на вечерах старого кино, будто вокруг были актёры и декорации — не могло же всё правда быть вот так? Не могла же я правда быть прямо здесь прямо сейчас? Совсем одна? В какой-то совсем другой реальности? Только этот фильм прекрасно знал, что в него попала посторонняя. И она как будто бы явилась из совсем другого жанра. Даже за цокотом копыт за спиной я различала обеспокоенные перешёптывания.       — У этих так называемых горцев что, такие же костюмы, как мой? — не выдержав, всё же спросила я. Странная надежда встретить здесь кого-то вроде нас затеплилась внутри.       — Вообще не такие, — тут же разочаровал меня командир.       — Почему тогда все так смотрят? Почему думают, что я — одна из них?       — Твои глаза и волосы, — коротко бросил Беллами. — Такие у нас особо не встретишь. Только у них.       Озадаченная, я замолчала. Что всё это вообще значило?       Отряды спешились у въезда в третье кольцо: в город с лошадьми можно было в основном грузовым повозкам, а всадникам — в порядке исключения. Дальнейший путь предстояло проделать пешком по мощёным каменным улицам, где-то широким, где-то уже узким из-за разросшихся домов вокруг.       Землян оказалось даже больше, чем я могла себе представить. Оживлённые улицы напоминали широкие коридоры «Ковчега», только вот их я все знала на память, а проулки всё расползались и расползались в стороны бесконечной паутиной, в которой терялся взгляд. Я стала присматриваться ко внешности прохожих также, как они присматривались ко мне, и поняла, что Беллами говорил правду. Я выделялась не только своим костюмом. Но одежда и внешний вид местных тоже были совсем другими: сарафаны, широкие шаровары и топы; кто-то убирал волосы, кто-то носил распущенными, кто-то заплетал в замысловатые причёски с бусинами и лентами. Спектр цветов не отличался разнообразием, но зато разные фасоны и стили казались настоящим буйством разнообразия после привычной мне однотипной формы, отличавшейся лишь цветом и нашивками.       Горожане иногда салютовали командирам и их отрядам. Не торопясь шагали женщины, будто светящиеся изнутри, умиротворённые и счастливые. Под свободными платьями выпирали объёмные животы, они поглаживали их с любовью и обожанием, а все вокруг расступались перед ними и их сопровождающими. Горожане улыбались и спрашивали, как здоровье и когда появится малыш. Будущие матери тепло улыбались и отвечали, излучая величие и достоинство. Я смотрела на всё это с содроганием. Напоминало какой-то нездоровый культ, от которого даже мурашки пошли по коже.       Меня привели в большой дом, каменный, как и все здесь, невысокий, в пару этажей, и поселили на первом. Небольшая комнатушка, дверь — железная, а на окнах — толстые прутья решётки. В углу была кровать — настоящая, а не та колючая неудобная лежанка, на которой пришлось спать в хижине. На тумбочке рядом стояла заправленная маслом лампа, стол, два стула — очевидно, для допросов — и комод с ящичками. Даже несколько горшков с комнатными растениями оставили на подоконнике моей темницы.       — У тебя есть немного времени, пока соберётся Совет, — сказал Беллами напоследок. — Я скоро вернусь.       Когда за ним закрылась дверь, я обессилено опустилась на кровать, пытаясь не заплакать. Мне так не хватало Уэллса. Так не хватало дома. Судьба всей экспедиции была в моих руках. От этой тяжести сгорбились плечи, а слёзы снова потекли по щекам.       На встречу с местными лидерами я шла по темноте словно на казнь. В просторном зале на стенах висели масляные лампы, и беспокойно танцующее пламя в них вселяло тревогу. Я ожидала увидеть больше землян, но за длинной трибуной разместились всего восемь человек. Их лица было не разглядеть из-за висящих за спинами светильников. Силуэт угадывался чётко, а вот полутона эмоций — не рассмотреть. Рядом с трибуной стоял второй командир, что сопровождал меня сюда. Беллами, дышавшему мне в спину, не нужно было подсказывать, где мне встать. Я сама заняла место по центру зала и посмотрела прямо на мужчину и женщину, сидящих прямо напротив.       — Здравствуй, чужачка. Нам передали, что ты можешь рассказать о себе много интересного, — спокойно начала женщина. — Меня зовут Анья, и я возглавляю Совет матерей. Рядом со мной сидит Густус, он — глава Военного совета. Мы вместе управляем городом и Кланом. А ты? Кто ты? И откуда?       Я сделала глубокий вдох. Волнение всё равно пронеслось по венам, несмотря на мои жалкие попытки подготовиться и выглядеть грозно.       — Оттуда, куда ни у меня, ни у вас шансов вернуться нет, — губы пересохли и задрожали. — Меня зовут Кларк Гриффин, и я прилетела из космоса. С орбитальной станции «Ковчег».       Вздох глубочайшего изумления прокатился по рядам землян.       — Ложь! — подал голос кто-то с краю трибуны.       — Такие технологии уже давно утеряны, — согласился другой.       — Космос — это сказки для детей, — согласилась ещё какая-то из женщин. — Наглое враньё!       — Моих людей тоже назовёте лжецами? — впервые заговорил Густус. — Надеюсь, что это следствие глубокого невежства, а не наглости, друзья мои.       — Он прав, — не отводя от меня взгляда, согласилась с ним Анья. — Может, мы не до конца понимаем, что именно видели отряды, но точно знаем, что прежде такого не случалось. Допустим, что ты не лжёшь, Кларк Гриффин с орбитальной станции «Ковчег». Расскажи про свой мир. Что это? Как… Каким образом вам доступен космос? И как давно вы там живёте?       Никто больше не перебивал. Видимо, то, что главы города согласились меня выслушать, значило достаточно, чтобы остальные додумались замолчать. И я рассказывала. По возможности кратко. Умалчивала про технологические детали, но в целом не отклонялась от нашей общей истории — долгого пути проб, ошибок, успехов и неудач. Долго объясняла, что станция разваливается на глазах и что из убежища превращается в братскую могилу.       — В последний год Совет запустил программу сокращения населения, потому что ресурсы закончились насовсем. Справиться с прежней численностью в несколько тысяч стало непосильной задачей, и взрослых старше пятидесяти усыпили, будто животных. С правонарушителями решили поступить немного иначе: рационально решили, что члены общества, которые идут против Протокола, особенно юные, на станции не нужны. И они выслали нас прочь, на Землю. И вот, — я повела рукой, будто извиняясь, — я здесь, перед вами. Нарушительница. Выжившая без обратного билета домой. Все эти столетия у нас были уверены, что на радиоактивном пепелище Третьей Мировой не выжил никто. Более того, наверняка, все до сих пор там так считают. У нас нет ни технической возможности, ни желания отправлять им сообщение, что здесь возможно выжить. Они прежде приговорили нас, и теперь нас это устраивает.       Долгое и пугающее молчание повисло в зале. Земляне осмысливали. Анализировали. Нервно отбивало удары сердце — пульс шумел в ушах, а руки, сжатые в кулаки, похолодели.       — Ещё одно сборище преступников под боком, — наконец, хмыкнул Густус. — Просто замечательно.       — Но эти выглядят действительно полезными, — возразила ему Анья. — Что ты можешь предложить в обмен на свою жизнь, Кларк? За все ваши жизни?       — А какая цена бы вас устроила? — нервно сглотнула я.       — Мы с тобой обе понимаем, что убивать тебя сейчас нам смысла нет. Твоя доставка сюда и без того дорого обошлась. Разумеется, я хочу узнать ваш уровень знаний и технологий, а затем понять, какого уровня взаимопонимания мы можем достичь, — спокойно ответила она.       — И не обольщайся, что раз вы продержались в пустошах несколько суток, то и дальше так справитесь, — добавил глава Военного Совета, заставляя мои ладони вспотеть от неприкрытой угрозы. — Хищники — это весомая, но далеко не главная опасность наших мест.       — Я… — выдохнула я и тут же замолчала.       Я не хотела ничем делиться. Во-первых, не стоило давать им ещё больше преимуществ. Во-вторых, я подозревала, что если они поймут всю полноту моих знаний, то, скорее всего, не отпустят вообще никогда. Весь лагерь закончит свой путь в их застенках, так и не передав сообщение на станцию.       — Кларк спасла мне жизнь, — вдруг подал голос Беллами за моей спиной. — Она перевязала мою рану, остановила кровотечение, нашла обезболивающее. Полагаю, она отлично смыслит как минимум в целительстве, раз справилась без подручных средств.       Я напряжённо застыла, не понимая: чего он добивался? Гад. Хитрец. Предатель. Одновременно заступился за меня и подставил, буквально толкнув в пропасть. Умение оказывать первую помощь не указывало на гениальные навыки, но и не дать им ничего я теперь не могла. Только вот сколько именно им будет достаточно?       — Он говорит правду? — Анья снова обратила свой проницательный взгляд на меня.       — Да, — нехотя признала я.       — Тогда я предлагаю тебе завтра встретиться с Нико, нашим главным целителем. Как насчёт небольшого обмена опытом?       Мы обе понимали, что вопрос был риторическим. Я не спорила — кивнула, внутренне сжимаясь от страха. Густус следом выписал Беллами ожидаемую должность моего надзирателя, раз уж тот не мог вернуться в пустоши из-за ранения. Анья добавила, что хочет поговорить со мной снова в неформальной обстановке, потому также придёт завтра. Совет удалился осознавать то, что я с гордостью вывалила им на голову, а я и мой тюремщик снова побрели в темницу.       Дверь всегда запирали на замок. Но покормили, позволили искупаться в тёплой воде, дали удобную сменную одежду и оставили в одиночестве осознавать весь ужас ситуации. Накатила тоска и безысходная паника. Никто в лагере и понятия не имел, насколько большой и страшный мир появился вокруг нас. Никто не мог такое даже представить.       Не в силах сидеть на месте, я начала подробно исследовать комнату. Начала с мебели, затем плавно перешла к окну. Последним пунктом были побеленные стены. Внешние оказались безбожно толстыми, а вот внутренние при простукивании отзвучивали глухим эхом. Над кроватью у потолка я обнаружила небольшое отверстие, что-то похожее на вентиляцию. Она была закрыта решёткой, но сквозь прутья просматривалась другая решётка, очевидно ведущая в другую комнату. Занавеска, её закрывающая, колыхалась, освещённая желтоватым светом масляной лампы.       Дыхание замерло в груди, когда занавеска колыхнулась непривычно резко. А затем на меня в упор уставилась пара пронзительно серых глаз. Землянин? Но… командир говорил, что таких у них не бывало. Лгал? Или…       — Зачем шпионишь? — подал голос незнакомец.       — Исследую обстановку, — осмелилась ответить я. — Я здесь первый день.       — Пленница? — удивился он.       — Они говорят, что нет, но на двери железный засов, так что я не уверена.       Парень усмехнулся:       — Добро пожаловать.       — Кто ты?       — Что, не слышала обо мне? Тот самый пленный горец. А ты?       — Горец? — я едва не воскликнула этот изумления. Тут же понизила тон: — Тогда объясни мне наконец-то, чёрт подери, что это значит. Кто ты? Откуда ты? С каких-то гор?       Он сощурился, глядя на меня с недоверием.       — В смысле? Шутишь?       — Нет, — серьёзно заявила я. — Я прилетела из космоса где-то четыре дня назад, поэтому ещё не до конца вникла в тонкости местных порядков. Все говорят про эту проклятую гору. Считают, что я оттуда. Почему?       Парень обескураженно моргнул и выдохнул со свистом, не переставая сканировать меня взглядом.       — Клянусь всеми богами, кажется, моё пребывание здесь наконец-то стало интересным. Вот это да. Как тебя зовут?       — Кларк Гриффин. В прошлом — гражданка орбитальной станции «Ковчег». А ты? Как зовут тебя?       — Аарон, горец, — усмехнулся он, — но они предпочитают звать меня Хиляк.