Сто тысяч миль

      Всё ожидаемо погрузилось в хаос. Советы обсуждали только её — гостью и пленницу, не то пришелицу из космоса, не то наглую лгунью из Горы, проклятие или спасение, новую союзницу или нового смертельного врага… Единого мнения так и не сложилось.       Некоторые утверждали, что её история уж слишком удобно совпадала с нашей собственной. Изгнанные своим государством заключённые — чем не способ надавить на жалость, вызвать у нас сочувствие? Захоти горные крысы создать красивую легенду, лучше этой было не придумать. Иных больше волновал другой расклад — тот, в котором чужачка не лгала о своём происхождении. С Горой мы соседствовали столетия и хотя бы знали, чего от них ожидать, а вот что могли и хотели внезапные гости с небес, пока не понимал никто. Следом звучали возражения, что это лишь провокация, чтобы нас запугать, или попытка разведать наш уклад жизни, который и так никто не скрывал. Однако убедительных причин, по которым пришлось бы выдумывать столь сложное многоступенчатое враньё, назвать тоже никто не смог. Значит, или мы до сих пор чего-то не понимали, или…       — Здравствуй, — Анья села напротив, смерив меня испытующим взглядом. — У меня есть важный разговор.       Я приподнял бровь в изумлении. Боль в руке опять обострилась, а в присутствии главы Совета скромная гостиная ужалась в размерах ещё сильнее.       — Матушка сегодня вся в делах в другом районе. Точно нас не перепутали?       Она усмехнулась. На её возраст намекали только редкие седые волосы в тёмной шевелюре и едва заметная сеточка морщин вокруг глаз. И взгляд — тот самый, под которым любой бы чувствовал себя открытой книгой. «Важный разговор» точно не обещал ничего хорошего, но я определённо не был самоубийцей, чтобы перечить с порога.       — Чужачка правда помогает. Нико подтвердил, что её знания огромны и прекрасно дополняют те, что у нас уже есть. Она действительно полезна.       — Здорово, — заключил я.       — Горцы, которые попадались нам прежде, никогда себя так не вели. Даже не пытались делать вид, что помогают, — почти удивлённо констатировала Анья. — Они выдумали новую тактику? Но с чего бы, если у них до сих пор не было ни единого подтверждения, что мы не убьём каждого следующего прямо на месте? Что может быть им тут нужно?       — Полагаю, вам лучше обсудить это с командиром Густусом, а не со мной, — пожал плечами я. — Я даже близко не обладаю всей полнотой разведданных.       — Я хочу услышать твоё личное мнение. Вне заседаний и протоколов, — она бросила на меня испытующий взгляд. — Мнение человека, который видел не только сухие отчёты в своём кабинете, а ещё и… их. И их лагерь. И всё остальное. Она говорит правду? Она не из горцев?       — Поставил бы на это всё, что имею, — кивнул я.       — Хорошо. Значит, они могут быть полезны. Эта девчонка. Она нам нужна.       Я вопросительно склонил голову, не понимая, чего она сейчас хотела от меня.       — У моего командира на этот счёт иное мнение. Столь же однозначное и полностью противоположное. Вы знаете.       — А у нашего Совета есть мнение, что Густус застрял в своих узколобых убеждениях и перестал думать про общее благо, — почти зло сказала она. — Он даже додумался вынести наш раздор на допрос нашей гостьи! Кто так делает? Это же абсолютно неприемлимо!       — Не мне об этом судить, — ровно ответил я, не намеренный обсуждать такое. Особенно — с ней.       — Прекрати делать вид, будто не понимаешь, о чём я, Беллами.       — Что именно я должен понимать?       — То, что нам мог бы быть полезен новый командир. Молодой, сообразительный, с гибким сознанием и твёрдыми убеждениями, борющийся не за свои предрассудки, а за жизнь каждого из нас.       — Вы в своём уме? — возмутился я.       — Эта девчонка невероятно важна со всеми своими знаниями, и — что важнее — их можно получить от неё только добровольно. Густус хочет держать её в темнице, пока она не загнётся от болезни, к которой она, очевидно, не приспособлена, раз явилась оттуда, где о ней даже не подозревают. Знаешь, что он мне сказал? «Девчонка опасна тем, что знает теперь слишком много». И пока он трясётся в очередном приступе паранойи, мне докладывают о новых заболевших детях, которых никто не знает, как лечить.       — Анья. Прекратите. Вы сами слышите, что говорите? Это предательство.       — Забота о своём народе — это теперь предательство? Или предательство — это право на своё мнение? Что именно из этого предательство, командир? — резко парировала она. — Знаешь, я много общалась с Кларк. Она явно знает больше, чем говорит, и, возможно, она враг. Но врагов нужно держать даже ближе, чем друзей. Нужно заставить её захотеть помочь нам, и традиционные насильственные методы здесь не работают. Она соврёт, навредит, многие пострадают, умрут, она тоже умрёт за это, и что? Кому от этого толк? Нам нужны её знания, а не хладный труп, который непременно станет следствием неуёмной паранойи Густуса.       — Чего бы вы ни хотели от меня, мой ответ — нет.       — Я ничего не прошу у тебя. Просто подумай, как стоило бы выполнить приказ своего командира присматривать за Кларк. Не думаешь, что было бы полезно попробовать наладить контакты? Подружись с ней. Хочешь попасть на собрание Коалиции? Я могу это устроить. В благодарность.       — При всём уважении, я не стану шпионить для матерей. Исключений я не делаю даже для своей собственной матушки. Вы должны знать это от неё. И что бы вы ни предлагали, мне это не нужно. Думаю, Линкольн будет того же мнения, так что лучше не тратьте на него силы.       — Именно поэтому вы мне и нужны, — Анья хищно сощурилась. — Я уверена, что ты и сам понимаешь, насколько это всё важно. Возможно, это переломный момент нашей истории. Мы должны сделать всё, чтобы оказаться на правильной её стороне. На кону буквально весь наш мир. Сейчас не время для политических игр, к которым уже привык Густус. Поэтому знай, что если тебе что-то понадобится, то у тебя есть моя поддержка. Думаю, ты понимаешь, что и насколько много это значит.       То, что она в принципе позволяла себе говорить так открыто, не укладывалось в голове. Была ли это проверка? Угроза? Настоящее предложение? И какой из всех этих вариантов был бы для меня наихудшим?       Пока я медлил с ответом, она лёгкой походкой прошагала к двери и, приоткрыв её, обернулась.       — Кстати, ты уже слышал, кто к нам вернулся?       Я моргнул, сбитый с толку сменой темы.       — Прошу прощения?       Она чуть наклонила голову, разглядывая меня с видом хищника, изучающего добычу. Наконец, произнесла:       — Кое-кто из твоего прошлого. В ближайшие дни они будут гостить у Тары.       Я шёл быстро, лавируя между горожанами в оживлённый полдень, но мысли мчались ещё быстрее. Особняк Тары, матери из Совета, главной по жилищным ресурсам, был таким же, как и раньше: прочные стены из белого камня, цветы в горшках на подоконниках. Я ещё не успел постучать, как дверь открылась.       — Ты даже раньше, чем предсказывала Анья, — усмехнулась она и отошла в сторону, приглашая внутрь. Жестом указала на дальнюю комнату. — Туда.       Я прошёл вперёд, шаги глухо отдавались по каменному полу. Дверь была приоткрыта, и я на мгновение задержался, очерчивая взглядом знакомый силуэт. Она стояла у окна вполоборота, перебирая вещи в дорожной сумке. Небрежно собранные блестящие рыжие волосы, веснушки, округлые черты лица — всё было то же, словно и не прошло этих пяти лет.       — Привет, Беллами, — даже голос был почти таким же, как я помнил, разве что мягче, чуть осторожнее.       Я моргнул, словно пытаясь убедиться, что не вижу призрак. В наш последний разговор она обещала никогда не возвращаться. Но всё же была здесь.       — Джина.       Она чуть улыбнулась — коротко, едва заметно, больше из вежливости, чем от радости. Я медленно выдохнул, сбрасывая оцепенение, шагнул ближе.       — Ты… — Я качнул головой, подбирая слова. — Давно здесь?       — Со вчера, — ответила она. — Пока привыкаю.       — Как вы добрались? Как… вы?       — Лучше, чем я ожидала, — едва заметно усмехнулась Джина.       — А где…       — Мэди? С матерями, которые встречали нас вчера, — Джина отвела взгляд. — Они решили дать мне время разобрать вещи и отдохнуть с дороги. Кажется, я выспалась впервые за последние несколько лет.       — Она знает обо мне?       — Я рассказывала ей, что у неё есть отец, — она прикусила губу, словно неуверенная, стоит ли продолжать. — Думаю, она будет рада познакомиться.       Я отвёл взгляд, чувствуя странную тяжесть.       — Ты всё же вернулась.       — Водный Клан больше не тот, — помедлив с ответом, наконец произнесла Джина. — Я вернулась потому, что боюсь за Мэди.       — Боишься? Из-за бандитов?       — Нет, — она покачала головой. — Из-за того, что там происходит. Из-за «Второго Рассвета». Матери. Они исчезают.       Последние два слова прозвучали тише и одновременно куда отчётливее, чем все остальные за весь наш разговор.       — Что? Исчезают?       — Все вещи на месте, ни свидетелей, ни шума, ни следов борьбы. Люди болтают. Говорят многое… Первые слухи появились ещё пару лет назад, но тогда никто не придавал этому значения. Говорили, что это случайность, что женщины сами вольны распоряжаться своей свободой, что кто-то преследует верующих и наказывает за преданность Всевышнему… Я не знаю, что из этого правда. Но однажды я встречала одну из исчезнувших. Она глубоко презирала «Второй Рассвет».       По спине пробежал холодок.       — Сколько случаев?       — Точно не знаю. Но их слишком много, чтобы это были совпадения.       Я сглотнул. О чём-то таком разведчики в других Кланах докладывали Военному Совету несколько месяцев назад. И ещё год назад. Никто не обратил на это внимание, потому что бандиты разнесли ворота на первом кольце, а потом случился беспорядок на городском голосовании.       — У нас такого не случалось, — сказал я твёрдо. — Вам нечего бояться.       — Я знаю, — она кивнула, но в голосе так и не прозвучало уверенности.       — Вам уже подыскали комнаты?       — Многие были рады нашему возвращению. Они почти дерутся за право приютить нас.       — Я обещаю, что разведчики не спустят с вас глаз. И я тоже. Мы разберёмся.       — Ты ранен? — она провела взглядом по повязке на предплечье.       — Ерунда, — отмахнулся я.       Действительно ерунда по сравнению с тем огромным камнем сомнений и тревоги, что теперь повис у меня на шее. Анья не зря стала главой Совета матерей. Её способностями к манипуляции следовало молча восхищаться и подчиняться только из уважения к талантливым партиям. И возвращение Джины и Мэди было ей только на руку. Я боялся, что она найдёт способ, как им воспользоваться, не говоря уже о том, что с неё сталось бы начать использовать и мою матушку в своих интригах. С чего вдруг ей понадобился именно я?       Идея и правда была дурацкая: подружиться с пленницей… Подумай кто о налаживании отношений с Хиляком, смеялись бы до слёз все отряды. Но как Анья там говорила? «Врагов нужно держать даже ближе, чем друзей»? Это касалось не только девчонки, которая правда могла быть нам полезна, но и самой главы Совета. Может, стоило бы поддаться её игре, чтобы увидеть, чего именно она добивалась?       В своей комнате-темнице Кларк перебирала записные книжки и даже не сразу оглянулась посмотреть, кто явился к ней с визитом. Я впервые видел её в нашем традиционном платье из бежево-розового хлопка с мягкими складками на рукавах, собранных на завязках чуть ниже локтей. Её изящные лодыжки обхватывали ремешки кожаных сандалий, а вышитый пояс подчеркивал стройную талию. Всё это выглядело так гармонично, что даже вызывало диссонанс. Она казалась такой знакомой и невероятно чужой одновременно.       — Командир? — колко осведомилась девчонка, наконец, соизволив обернуться. — Чем обязана?       — Да так, — пожал плечами я, стараясь выглядеть беззаботно. — Просто скучно.       — Спасибо, что поделились, — она скептически выгнула бровь. — Но при чём здесь я?       — Я застрял в городе из-за травмы. И пока не могу даже тренироваться. Поэтому ты скрасишь мой досуг.       — Скрашу? — её глаза сузились. — Это точно верное слово?       Я едва поборол тяжёлый вздох.       — Тебе ведь тут тоже не слишком весело.       — Это преуменьшение тысячелетия, — фыркнула пленница. — Но этот разговор тоже особо не помогает.       — Тогда пойдём погуляем. Покажу тебе наш город. Расскажу о нашем мире вместо бесконечных допросов от всех остальных. Что скажешь?       Пусть Кларк упрямо делала неприступный вид, тревога и горечь всё равно просматривались в её сосредоточенном взгляде.       — В чём подвох?       — Ни в чём. Я же сказал, мне скучно. Настолько, что я подумал и понял, что как-то мы неправильно начали наше общение, тебе так не кажется? — Её брови снова приподнялись в беззвучной иронии, а я уже начинал безумно раздражаться от необходимости расшаркиваться перед ней. — Да, преуменьшение тысячелетия, я помню. Но уж как есть. Считай это жестом добрых намерений.       — Спасибо хотя бы за иллюзию выбора. Это ведь вполне мог бы быть приказ, — наконец-то согласилась девчонка. Перед выходом накинула на волосы платок, чтобы не привлекать лишнего внимания. Городские патрули всё равно заметят, но в отличие от любопытных горожан не станут приставать с расспросами.       На улицах она изо всех сил пыталась играть отстранённость, но её всё равно с потрохами выдавал свойственный ей взгляд, пристальный, резкий и сосредоточенный. Он блуждал повсюду, как если бы Кларк тщательно запоминала и искала отзвуки чего-то знакомого в каждой детали. Её явно интересовали здания, она чуть дольше рассматривала каждое, которое было по-своему уникально: некоторые украшали цветущие лианы, другие — яркие росписи, ближе к кварталу ремесленников фасады усеивали лепные узоры и барельефы. Больше архитектурных нюансов пленницу интересовали удобства и повседневные устройства: провода вдоль крыш, уличные фонари, велосипеды, на которых мимо сновали некоторые горожане, водяные колёса, старые трубы, тянущиеся кое-где вдоль строений.       Но стоило ей увидеть кошку с котятами, спящих в ящике под дверью одного из домов, как её напускная холодность всё же растаяла. Девчонка даже остановилась и надолго замерла, наблюдая, как они ластятся к матери и мяукают, рассматривая нас широко распахнутыми глазами. Я взял одного из котят, маленького и рыжего, и протянул ей. Кошка-мать тут же напряглась, сурово глядя на нас жёлтыми глазами с вытянутым зрачком, и предупредительно мяукнула. Кларк уставилась на неё с опаской.       — Она тебя не съест. И он тоже. Гарантирую.       Упрямица всё равно не взяла котёнка у меня из рук, только решилась дотронуться до пушистой мордочки и спинки, едва заметно трогая пушистую шёрстку. А затем отпрянула.       — Серьёзно? Ты не боялась гончую, а котёнка боишься?       — Верните его матери, — серьёзно глядя на меня, потребовала она. — Возможно, у животных это развито не так сильно, но мне так будет спокойнее.       Я вернул маленький комок шерсти в коробку, где его тут же принялась вылизывать кошка.       — Скучаешь по ней? По своей матери? — догадался я.       — Она даже не может узнать, что я жива, — Кларк ответила полушёпотом, будто сама себе.       — Ты не подумала об этом до того, как нарушать закон? — не удержался я.       — Не подумала перед тем, как начинать этот разговор, — нарочито фальшиво улыбнулась она.       Вдалеке громыхнул хор сотен голосов народного собрания. Его низкий гул эхом пронёсся по улицам города, и с каждым мгновением звук становился всё громче. Толпа, собравшаяся в амфитеатре, всегда напоминала живой организм, пульс которого ощущался в самом сердце города.       — Что это? — встревожилась Кларк, озабоченно озираясь по сторонам и позабыв про нашу прошлую тему.       — Горожане, — объяснил я. — Они регулярно собираются для перевыборов своих представителей в городском самоуправлении. Каждую неделю происходят слушания по вопросам правонарушений. Дополнительное собрание назначают, если необходимо обсудить вопросы внешней политики или изменчивой экономической ситуации. Сегодня день выборов в районные советы, так что всё относительно тихо. — Её глаза с удивлением расширились от моего определения «тихо». — Да-а-а, когда горожане выбирают военных командиров или матерей в совет, то начинается полнейший кавардак. Тебе бы не захотелось это видеть. Или, может, наоборот захотелось бы?       Она собиралась с мыслями несколько секунд, прежде чем спросить:       — А сколько их… этих ваших горожан?       — Наберётся тысяч пятнадцать с детьми и стариками.       — Ясно, — её голос звучал ровно, но фигура снова напряглась, а плечи ссутулились. Видимо, ожидала меньшего. Расстроилась? — Анья и Густус упоминали, что всего существует двенадцать поселений вроде вашего. Они такие же по размеру?       — По-разному. Кланы — это не совсем поселения, скорее территории, поделенные между всеми живущими. Какие-то больше, какие-то — меньше. Большинство — города-государства, но есть и исключения. Расстояния между всеми огромные, чтобы никто друг другу не мешал. Людей всё ещё куда меньше, чем территорий. Например, до наших ближайших соседей в любую сторону — около недели пути. Каждый Клан независим от других, решает за себя и устанавливает свои законы. Никто не имеет права навязывать их силой или покушаться на установленные границы.       — И что, неужели никто никогда не пытался? — удивилась она.       — Пытались, конечно. Куда чаще, чем хотелось бы. Поэтому чтобы положить конец грызне, много лет назад все Кланы сформировали Коалицию — военный альянс, где агрессия против одного из участников будет значить и агрессию против всех остальных. Воевать с одним противником совсем не то же самое, что с одиннадцатью сразу, поэтому это успешно сдерживает глобальные конфликты уже много лет. Дипломатия куда выгоднее, дешевле и проще.       — Не могу отделаться от ощущения, что вы — будто Афины из времён до нашей эры. Словно весь этот мир — это новый вариант полисной системы Древней Греции. Пусть исторические аналогии — дело гиблое, но всё же…       — Наши основатели вдохновлялись лучшими, — усмехнулся я.       — Но… раз вы знаете, что это… значит, знаете и то, как они закончили, — голубые глаза взглянули на меня с вызовом. — Полнейшим крахом.       Её самоуверенность порой выходила за все возможные пределы. Была здесь от силы неделю и что, знала уже всё лучше целой коллегии учёных?       — Зато ты, видимо, не знаешь, почему они так закончили. Наша демократия лишена двойных стандартов, мы не приемлем рабства, женщины равны мужчинам, а выходцы из других городов получают равные права, проработав на благо нашего города пять лет. А ещё у наших Афин нет Спарты, с которой хотелось бы бороться.       — Это пока, — продолжала гнуть свою линию она. — Полисы ещё в древности доказали свою несостоятельность в качестве государств из-за невозможности меняться, масштабироваться и расти вширь.       — А нам и не нужно расти. Нам просто нужно выжить. За стенами — хищники. Внутри бесплодно не меньше половины населения. А ты — про войны и мировое господство. Это не книжка по истории и не роман, это — реальность, в которой лучше не оказываться без вооружённого отряда в пустошах за пределами крупных городов.       Она надолго замолчала, не найдясь с ответом, пока в паузе вновь отдался эхом хор сотен голосов. Я бы отдал всё, только бы узнать, что творилось в этот миг в её голове.       — А как государство устроено у вас? Неужто принципиально иначе? — попытался я сменить тон беседы, но она помрачнела ещё сильнее.       — Ничего интересного. Административные вопросы решает Совет из самых компетентных людей в своей сфере. Преступлений достаточно мало, потому что их сложно совершать при куче свидетелей и с почти совершенными системами наблюдения, — она вздохнула. — Кстати… Что вы делаете с преступниками?       Животрепещущий, должно быть, для неё вопрос.       — Зависит от тяжести преступления. Чаще всего изгоняем из города навсегда. Клеймим, чтобы нарушителя не приняли в других Кланах. И там делают то же самое.       — И что? Что потом делают изгнанные?       — Вроде бы предпринимали попытки построить своё бандитское царство. Но, кажется, рождённые разрушать строить не способны. Обитают где-то в пустошах, бегают наперегонки с хищниками и грезят о возмездии. Хотя, по-моему, во многом они намного хуже зверей в удовлетворении своих потребностей. Те хотят просто выжить, не осознавая масштаба ущерба, а эти — осознают и разрушают ради мгновенной иллюзорной выгоды. Нет кодекса и чести тоже нет.       — А что, если кого-то обвинили несправедливо? Неужели невозможна ошибка?       — А у вас разве всё было идеально честно? Я думаю, что создать такую систему невозможно. Со своей стороны Советы обеспечили максимальную прозрачность судов благодаря участию в них горожан и постоянным перевыборам судей. Но спасти всех никогда нельзя. Нужно выбирать меньшее зло.       — Зло в принципе нельзя выбирать, — не согласилась она.       — Это я слышу от преступницы, которую изгнал сюда собственный народ? — усмехнулся я.       Кларк, кажется, не смутилась. Отрицательно мотнула головой:       — Это вы слышите от человека, который мечтает о лучшем будущем.       — Раз так, неумение идти на компромиссы — это ужасное качество для человека с такими мечтами.       — Эти мечты точно навсегда останутся мечтами, если не научиться лучше формулировать законы. Правила и протоколы не подразумевают компромиссов и уступок. Они не для этого созданы, и это правильно.       — Гибкость — это залог выживания, каким бы диким тебе это не казалось. Никогда не думала, что если по правилам играешь ты одна, очень легко проиграть?       — Что это тогда вообще за игра?       Я не знал точно, сколько ещё мы проспорили, потому что, кажется, соревнования в остроумии были тем, что больше всего на свете нравилось нам обоим. В чём-то мы соглашались, в чём-то — даже близко нет, но никто в долгу не оставался.       Вереницу наших пикировок оборвала главная торговая аллея. Там было людно. Воздух звенел голосами зазывал и пах специями, травами и дымом жаровен. На деревянных прилавках было всё: стояли глиняные горшки с соленьями, медовые соты в деревянных рамках, кувшины с пряным яблочным вином, кожаные бурдюки с «лунной влагой» — крепким напитком с далёкого северо-запада, который у нас бы назвали самогоном. Тонкие свечи из пчелиного воска, украшенные резьбой. Одежда из льна и шерсти в приглушённо-красных, синих, охристых оттенках. Украшения из дерева, бронзы, резного камня. Бронзовые гребни с зубцами, браслеты, кольца с узорами, похожими на древние знаки.       Солнце клонилось к закату. Мягкий золотистый свет скользил по лицу Кларк, по чуть нахмуренным бровям и едва заметной задумчивой складке между ними. Мне не стоило её разглядывать, но взгляд сам возвращался снова и снова. Не по необходимости, а потому, что иначе было невозможно. Какого вообще чёрта? Она была пленницей. Незнакомкой. Потенциальным врагом, за которым я должен был следить, а не, чёрт возьми, любоваться. Но проклятое солнце, в тёплых лучах которого её кожа словно светилась изнутри, его чёртовы отблески — они очерчивали скулы мягким сиянием, и на мгновение она казалась почти нереальной. Глаза казались бездонными, лёгкий ветерок играл с платком, приподнимая его и обнажая изящные линии шеи.       Чужая, чужая, чужая.       Я напомнил себе это трижды. А потом всё равно смотрел на неё.       Последним в ряду был прилавок с украшениями, и Кларк подошла к нему, остановившись как раз перед брошей в форме многолепесткового цветка. Даже в её руках она была несоразмерно маленькой, но девчонка вертела и рассматривала её с такой сосредоточенностью, что, казалось, она увидела нечто большее, чем просто безделушку. Серединка броши сияла лазуритом, напоминающим цвет её глаз, а лепестки были ажурно вырезаны из тонкого листа металла.       — Все девчонки любят безделушки, даже космические девчонки, — не удержался от подколки я.       — Мой интерес исключительно исследовательский, — возразила она тут же и положила брошь обратно на прилавок. — У меня в любом случае нет средств, чтобы её купить.       — Тогда почему мы всё ещё здесь стоим? — я поднял бровь.       — Вас ждала, — Кларк вздёрнула подбородок, обернулась и пошагала дальше по улице с ровной спиной.       Я усмехнулся: так часто видел в ней эту напускную гордость, что это уже даже казалось милым. Затем повернулся к продавщице украшений и вопросительно глянул на неё. Она назвала цену, поняв всё без слов, и спустя пару мгновений у меня в руках уже была брошь. Моя пленница даже не успела уйти далеко — остановилась у очередного прилавка, разглядывая посуду и домашнюю утварь. Я легко нагнал её в несколько шагов.       — Я думала, что состарюсь прежде, чем дождусь, — хмыкнула она.       — Я думал, что за подарки принято благодарить, а не вредничать.       — Подарки?       — Вроде того, у тебя же нет своих средств.       Я протянул ей брошь. Кларк молчала, а её лицо сменяло выражения — от недоумения до отрицания. В конце концов она покачала головой.       — Мне это не нужно. Оставьте себе.       — Она же тебе понравилась.       — Но это не значило, что я хотела, чтобы мне кто-то её купил. Особенно — вы.       — Возможно, именно поэтому я это и сделал? Возьми. Это просто мелочь. Знак добрых намерений, если хочешь.       — Не много ли знаков добрых намерений за один день? — вскинула брови девчонка.       — Хочешь, чтобы принимать их стало приказом? — вернул я ей её же сарказм.       Она так и не взяла брошь, но ничего не сказала, когда я оставил её на столе в её комнате. На следующий день, сопровождая девчонку на заседание Совета матерей, я так и не заметил цветка с лазуритом на её сарафане. Но в её взгляде уже не было той настороженности, что раньше, она не сыпала колкостями в ответ на каждое слово, как обычно. Пусть всё ещё держалась на расстоянии, но стала более расслабленной. И я вдруг подумал, что мог поставить себе твёрдый зачёт за налаживание контактов, несмотря на странное начало.       Мы начали гулять чаще. Иногда я просто показывал ей близлежащие районы, а иногда мы уходили всё дальше. Она уже не спотыкалась через каждые три шага, её походка стала более уверенной, почти грациозной. Летние лучи придали её коже более естественный оттенок — не такой бледный и болезненный, как раньше. И на прогулках мы много разговаривали. Я рассказывал ей про чередование культур в полях и водяные мельницы, которые перемалывают зерно и служат генераторами одновременно. Она рассказывала мне про полупроводники, транзисторы и принцип работы компьютера. О технологиях их мира, которые у нас здесь казались лишь миражом забытого будущего. Я рассказывал ей про долгий путь наших фермеров к азотным удобрениям из аммиака, а она с лёгким смехом называла это процессом Габера-Боша, который знала уже в десять лет. Затем мы переходили на налоги, экономику, сравнивали эквиваленты денег в наших мирах, и в каждом разговоре Кларк непременно пыталась оставить последнее слово за собой. К моему неудовольствию, у неё получалось это куда чаще, чем никогда.       Знакомить её с особенностями нашей кухни после привычного ей скучного космического рациона оказалось отдельным видом развлечения. То, как она настороженно глядела на неизвестное угощение, рассматривала его поближе, оценивала так, будто в каждом могла быть смертельная отрава. Потом жмурилась, пытаясь обмануть себя, что ела что-то привычное. Когда вкус нравился, то с искренним восторгом спешила распробовать ещё. Я не подавал виду, но внутри искренне веселился, наблюдая за ней.       Возвращаясь после визита в городскую библиотеку, Кларк почти сияла. Когда она стояла там перед полками, перелистывала страницы, изучала переплёты и нарисованные иллюстрации, её взгляд горел неподдельным интересом. Да и всё время до этого ей правда была интересна история нашего мира, его примерное устройство, и я не видел абсолютно никакого вреда, чтобы позволить ей позаимствовать один из учебников. Пусть добра мне на это никто не давал. Но и огромного секрета я в этом не видел — разве государственные тайны преподают детям в школе?       Когда мы вернулись в комнату, Кларк вертела свою добычу в руках и остановилась у полки. Похоже, хотела пока отложить книгу, чтобы на обходе не заметили и вдруг не забрали обратно. Или не хотела, чтобы она затерялась на рабочем столе среди множества других книг и тетрадей, в которых она записывала свои знания. Она потянулась вверх, поднявшись на носочки, отчаянно пыталась втиснуть том в узкое пространство. Казалось, старалась слишком сильно, словно вот-вот потеряет равновесие.       Смотреть на это молча было категорически невозможно.       — Дай мне, я помогу, — сказал я, не давая ей времени возразить.       Подошёл сзади, намереваясь перехватить книгу, но мои пальцы случайно накрыли её на переплёте. Внезапное прикосновение, вроде бы не значащее ничего, заставило внутри что-то ёкнуть. В груди всё сжалось, закололо под кожей.       Кларк обескураженно вздрогнула и тут же отпустила книгу. Молча кивнула и отступила назад. Что-то в воздухе вдруг стало тяжёлым. Я поставил том на полку, и сам этот звук как будто оказался слишком громким в повисшей напряжённой тишине.       — Спасибо, — эхом произнесла она, когда я обернулся.       Её глаза, отражая робкие огни масляных ламп, таили в себе галактики и созвездия в далёком космосе. Как было отвести взгляд? Каждый раз, когда глядел в них, казалось, смотрел во что-то новое, неизведанное, будто первооткрыватель огромного мира, который всё это время прятался по соседству. Это завораживающее очарование стало моей гравитацией.       Я шагнул вперёд, наклонился ближе, борясь с навязчивым желанием дотронуться до её щеки. Кларк всё ещё не шевелилась. Только в её взгляде мелькнул отблеск чего-то странного. Может, это был интерес?       Я всё же прикоснулся к её лицу. Нежно провёл пальцами вдоль скулы по нежной, будто фарфоровой коже. Не мог не сделать этого, ведь к ней тянуло, будто магнитом. Всё это длилось считанные мгновения. Не в силах больше оставаться на расстоянии, я обхватил пальцами её подбородок, потянул к себе и, наконец, коснулся губ.       Невероятно. Потрясающе. Боги. Она пахла маслом миндаля, что так сегодня понравилось ей на рынке. Её губы оказались такими горячими и мягкими, что перед глазами рассыпались искры, когда я представил, какова наощупь бархатная кожа под её одеждой, каково её касаться, как звучит её удовольствие. Восхитительна, она была восхитительна, пусть даже не пошевелилась, не вздохнула, не попыталась ответить. Просто касаться её вот так, целовать — это ощущалось чем-то неземным, с невесомостью во всём теле и захватывающей дух пустотой в мыслях и в лёгких.       Её оцепенение вдруг спало. Но вместо того, чтобы ответить на ласку, как я желал, Кларк вдруг попыталась оттолкнуть, царапаясь и пытаясь ударить. Это сбило с толку, потому что… разве не об этом мы оба думали? Не этого хотели? Потому что… казалось невозможным оторваться от эйфории, только к ней прикоснувшись. Я даже не представлял. Не мог даже догадываться, как внутри всё перевернётся от одного только поцелуя.       Но её тихое яростное сопротивление отрезвило, словно ушат ледяной воды.       Что я делал? Какого чёрта? Она… не хотела? Ей… не нравилось? Да? Боги, да. Почему тогда я до сих пор прижимал её к себе, не желая переставать целовать? Проклятье… я никогда не был настолько близок к тому, чтобы потерять голову. Да что там, я потерял её ещё в тот момент, когда засмотрелся в её глаза.       Стоило моим рукам разжаться, она отскочила на другой конец комнаты. Порывисто вдохнула, вытерла губы рукой и смотрела на меня брезгливо. Испуганно. С отвращением. Будто я был самым жалким и гадким существом в истории. Будто только что предал её. Я отвернулся. Горький стыд и терпкое чувство вины остались на языке вместо вкуса такого желанного поцелуя.       Я тут же ушёл, ничего не сказав. Эхо привычно обвила руки вокруг шеи, радуясь моему возвращению, я ответил на её объятия, впиваясь в губы. Я сдирал с неё платье, касался обнажённой кожи, представлял, что не она, а Кларк стонет мне в губы то ли от удовольствия, то ли от отчаяния. Одной этой картины мне хватало, чтобы напрочь снесло крышу. Что-то пошло не так. Что-то сломалось.       Мне наконец-то сняли повязку с руки, и на послеполуденной тренировке я едва не разнёс пару соломенных манекенов. Пот лился градом, а я всё разминал травмированную руку, сжимая зубы от боли.       — Эй, братец! — я услышал голос Тави, но даже не обернулся, продолжая циклично повторять набор приёмов. Вниз. Вверх. Дугу рукой. — Белл, я с тобой вообще-то говорю. Да что с тобой такое!       Я по-прежнему не реагировал, не настроенный на общение в принципе. Боковым зрением заметил, как Октавия схватила одну из тренировочных палок и подскочила слева. Я вовремя поставил блок, отбивая первый удар, как она тут же атаковала снова, едва не зацепив мои рёбра. От напряжения в травмированной руке пот вступил вдвое сильнее, но я смог атаковать. У неё было преимущество — Тави и вполовину не была так измотана, как я. Но я рискнул. Сестра тут же воспользовалась брешью в защите и зарядила мне локтём под дых, почти сбивая с ног. Мы замерли на несколько секунд, напряжённо уставившись друг на друга и тяжело дыша.       — Успокоился? Что с тобой, Белл?       — Ничего, — нахмурился я. — Случилось что-то срочное?       — Да, — закивала она. — Я соскучилась. Не могу поймать тебя уже который день.       — Я занимаюсь важным поручением от главы совета матерей, — ничуть не соврал я.       — С каких пор? — усмехнулась сестра.       Мы сели с ней в тени огромного дуба, она рассказывала мне о том, что Линкольн всерьёз намерен никогда больше не выпускать её из поля зрения, а потому предложил жить в его доме. Тави ещё размышляла, но лёд уже тронулся. Неужто они взаправду перестанут сверлить друг друга взглядами и наконец помирятся? Я был бы рад.       — Я позавчера утром заходила повидаться с Кларк, — вдруг заявила сестра. — Мы с ней долго разговаривали, она вроде как почти привыкла к нашему городу.       Я напрягся, заслышав про пленницу. И про то, что она могла бы сказать Тави, пусть всё пошло совсем наперекосяк только вчера вечером.       — Ты уже знаешь про их… кхм… крайне странные порядки? Про девочек… И отношения.       — Ты о чём? — нахмурился я, припоминая всё, что Кларк мне рассказывала. Девочки и отношения… Ничего похожего.       — Она кое-что рассказала мне. Рассказала, что у них не принято жить вместе мужчинами и женщинам. И спать друг с другом тоже считается ужасным. У них не принято вообще иметь отношения с человеком другого пола, Белл! Это считается отвратительным! Считается потаканием своей низменной сущности, так она это выразила, — Октавия смотрела на меня широко распахнутыми глазами, недоумевая, как это понимать в качестве правила, а не исключения. — Но как это, с девушкой-то… Как так можно жить, Белл?       Я уставился на сестру, искренне опешив. Отвратительны? Отношения с противоположным полом? Что за чёрт?       Но факты сходились в голове против воли. Вот почему Кларк сразу стала доверять не воинам, а Тави. Вот почему так боялась моих людей. Вот почему я увидел в её глазах отвращение. Она рассказала мне про их распорядок и приёмы пищи, но об этой совершенно незначительной детали предпочла умолчать. Твою же налево. Невыносимая девчонка!       — А как же этот её Уэллс? — нахмурился я. — Они же друг от друга отлипнуть не могли.       — Вот и я спросила то же самое. Но она сказала, что он — её друг детства, а на станции её ждёт девушка. О боги, Белл, это очень странно.       — Не то слово, — сквозь зубы процедил я. — Очень странно, чтоб её за зад скорпионы укусили.       Тави внезапно повеселела:       — Она что, тебе нравится? — а затем и вовсе засмеялась во весь голос: — Может, и ко мне её ревнуешь, а, братец?       На тренировочном поле в тот день всё-таки стало на два чучела меньше.