Сто тысяч миль

      Каждое утро я просыпалась с тревогой. Ловила себя на том, что считала пульс. Проверяла зрачки в зеркале. Слушала себя: нет ли слабости, лихорадки, тошноты? Всё вроде было в порядке. Вирус не торопился атаковать.       Я всё чаще задавалась вопросом — почему? И повезло ли всем в лагере экспедиции также, как мне? Неужто наша модифицированная ДНК оказалась заразе не по зубам? Может, там не было тех уязвимостей, какими она охотно пользовалась? Может, наш иммунитет успел победить её в первые же дни — и теперь всё позади? Или буря ещё не миновала, просто инкубационный период оказался дольше?       Эти пустые гипотезы были всем, что у меня осталось в четырёх стенах.       Несколько раз приходила Анья. Пыталась задавать вопросы про мой план побега, химию, науки и волшебную смесь, способную резать металл. Были и десятки других, которые я даже не слушала. Я не хотела с ней говорить. Уже ведь пыталась попросить о помощи, просила отпустить меня без интриг и хитроумных планов. Она осталась глуха к моим просьбам. Теперь пришла моя очередь, и я молчала, равнодушно пересчитывая трещины в штукатурке за её спиной.       Один раз заглянул и командир Густус. Он был воплощением мужественности: массивный силуэт, густая борода, шрам, рассекающий бровь и скулу, глубоко посаженные глаза. Грозный вид прибавлял ему лет, но при более подробном рассмотрении он казался младше Аньи лет на пять-семь.       Подсознательно я опасалась его. Особенно когда в ответ на моё непрошибаемое молчание он потерял терпение и перешёл к расплывчатым угрозам:       — Моим командирам ничто не мешает вытворить с твоими людьми всё, что вздумается. И привести их сюда — не самое худшее из списка «что вздумается». В большинстве отрядов — те, кто без доли сомнения отрезал уши бандитам из пустошей. А глава Совета матерей уже не желает меня останавливать. Всё ещё хочешь играть в молчанку?       Я долго покрывалась холодным потом и не могла спать от этой перспективы. Но я жила у землян уже чуть больше трёх недель, а они всё никак не могли на это созреть даже с учётом того, что явно меня в чём-то подозревали. Они не были идиотами: понимали, что технология бесполезна без знания, как ею пользоваться. А со знающими людьми ссориться подчас даже опаснее, чем с глупыми и агрессивными.       — Я буду разговаривать только с командиром Блейком.       — Какая тебе разница, с кем говорить?       — С ним забавно было общаться. В отличие от вас, он не только угрожал.       — Это исключено, — спокойно ответил Густус. — А мы все начинаем терять терпение. Чего ты хочешь, Кларк?       — Спасти своих людей. Разве это не очевидно? — В горле застыл ком. — А вы? Вы чего хотите?       — Твоей искренности. Чтобы ты ничего не утаивала, наконец, и рассказала всё, что знаешь.       — Но ведь моё молчание — это единственная причина, почему я ещё жива. Расскажу всё — и что потом?       Густус молчал, испытующе глядя на меня. Я осмелела:       — Мне не жалко делиться знаниями. Но я не знаю, зачем они вам нужны, командир. Зачем? Никто из вас даже не пытается ответить на этот вопрос, хотя я продолжаю его задавать. Учёные далёкого прошлого увлеклись дроблением атомов, ухватились за эту технологию, воплотили её в жизнь со всей страстью исследователей. И лишь только потом задались вопросом: а каково её будет применение? Потом, когда открытие уже было сделано и ничего уже не вернуть. Я не хочу быть Робертом Оппенгеймером. Очень давно он изобрёл атомную бомбу. Знаете, что он писал про день, когда увидел первый взрыв? Вспомнил отрывок из древнего религиозного писания. Бог там сказал: «Теперь я стал Смертью, разрушителем миров». А потом вся команда проекта «Манхэттен» смотрела, как их детище стирает с лица земли города и уносит сотни тысяч жизней. Они и понятия не имели, что изобретённая ими технология вскоре обернёт в прах не только города, а всю человеческую цивилизацию. Возможно, какие-то открытия не должны быть сделаны. Возможно, каким-то знаниями стоит исчезнуть в веках навсегда. Беда технологий в том, командир, что они сильно всё упрощают. Вы точно убивали. И животных, и людей, такова ваша служба. Вам нужно взять нож и перерезать глотку, понести ответственность, засвидетельствовать смерть и то, что вы стали её причиной. А теперь представьте, что вы можете щёлкнуть пальцами. Просто вот так. Бум — и не станет целого города. Не конкретного человека, а тысяч человек. Но они будут где-то там. Вы не увидите, как они горят, как их заваливает разломанными плитами зданий, как они корчатся в муках от смертельной дозы гамма-излучения. Что проще? Минус один собственными руками или тысячи тех, которых вы никогда не видели и не знаете даже, за что им этот приговор? С которыми за вас легко разберётся технология? Я читала, что когда-то предлагалась любопытная модель. По её правилам перед началом войны верховный главнокомандующий должен был бы своими руками вырезать коды запуска ядерных ракет из живого солдата. Убить его и понять, как это, перед тем, как уничтожить тысячи, сотни тысяч и миллионы. Я не считаю это приемлемым решением ни в одном из вариантов. Но, возможно, это могло бы всё спасти.       Густус молча смотрел на меня, слегка склонив голову. Но я всё сказала и теперь только тяжело сглотнула. В горле запершило.       — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? — наконец, произнёс он, и его глубокий бас почти заставил меня вздрогнуть. — Тебе ли быть той, кто решает, кому что положено знать, а кому нет? Почему ты себя возомнила единственной, достойной чести и права знания? Использование инструмента не является ответственностью его изобретателя.       — У меня есть своё видение будущего. И в нём я не хочу видеть повторения истории наших предков. Я хочу быть уверена, что передаю эти инструменты тем, кто станет мечтать о чём-то более великом, чем власть и могущество. Тем, для кого власть — это только лишь ещё один инструмент. Я не понимаю вас, Густус. И Анью не понимаю. Не могу понять, к чему вы стремитесь, чего хотите, о чём мечтаете. Рассказывать мне об этом вы не спешите, и я вас не осуждаю. Но и не доверяю вам. А потому тоже не хочу ничего рассказывать. Это моё право.       — А Блейку, стало быть, доверяешь? — его брови приподнялись в удивлении.       — Вы сами сказали, он всего лишь исполняет приказы. Доверять ему было бы глупо. Нет. Я никому не доверяю.       Командир кивнул сам себе, не выказывая ни единой эмоции.       — Но пленному горцу ты доверилась почти сразу. И какие великие цели им движут?       — С чего вы все решили, что я ему доверилась? — не поняла я. — Он не просил у меня никаких тайн и знаний. Скорее наоборот. Он предложил мне информацию, сам мне доверился. Наши цели временно совпали, мы оба хотели покинуть это место, и это всё.       — Чего он хотел взамен?       — Это больше не имеет значения. Ведь я никогда уже отсюда не выйду, потому что вы тоже мне не доверяете. Это тупик.       — Вирус-убийца — это творение горных крыс? — сощурился Густус, внимательно наблюдая за моей реакцией.       А я запнулась. Что?       Логическая цепочка начала выстраиваться в голове сама собой. У горцев абсолютно точно была возможность — Аарон сам говорил об их учёных и лабораториях. Был и мотив. Убрать обозлившихся на них землян и прийти уже в отстроенные деревни, на засеянные поля, на готовые производства. И это складывалось вместе только при условии, что Аарон мне солгал. При условии, что у них уже было лекарство с самого начала, и они хотели на поверхность столь же страстно, сколь земляне хотели в бункер. Но зачем бы ему лгать?       — Я не знаю, — ответила я. — И вы. Уверены, что хотите знать? Мира между вами может не быть никогда.       — А нам и не нужен мир с предателями. Предатели однажды — предатели всегда. Я всего лишь хочу знать, против кого сражаюсь и как далеко они могут зайти. И ты. Как далеко можешь зайти ты.       — Я не знаю, — повторила я. — Как вы там сказали? Я всего лишь желающая выжить девочка, которая берёт на себя слишком много.       Тем вечером я долго смотрела на ночное небо сквозь решётку на окне. Глупо мечтала увидеть «Ковчег» и хоть на секунду вернуться туда хотя бы мысленно. Обнять маму. Болтать с Уэллсом вместо того, чтобы снова и снова тосковать по нему так отчаянно, сидя в одиночестве среди чужаков. Вместо того, чтобы вспоминать, как его не стало, и давиться своей печалью.       Пару раз я зацепилась взглядом за вентиляцию, через которую недавно долгими ночами говорила с Аароном. Он дал мне силы, показав выход из положения. Дал надежду. Даже если горцы сами решили убить землян, меня это не касалось. Мне нужно было их лекарство. Всем нам. Протокол предписывал спасать экспедицию любой ценой. А я здесь была не настолько давно, чтобы о нём позабыть. Тем более от землян толку особо не было, один только вред, пока я теряла бесценное время впустую, сидя взаперти.       На комоде лежала та самая брошь. Камушки в серединке изящного серебряного цветка поблёскивали оттенками лазурного в приглушённом свете лампы, и зрелище завораживало. Командир всё мне испортил, но я почему-то не могла просто на него злиться. Всё было сложнее. Намного. Потому что я его понимала. Он просто делал свою работу — и делал её лучше, чем я справлялась со своей. В этом не было ничьей вины, кроме моей. Не стоило недооценивать его ум и хитрость. Стоило прислушиваться к каждому слову вдвое внимательнее. Стоило быть готовой, что у него тоже была какая-то жизнь за пределами этого образа вездесущего раздражающего конвоира.       Семья. Дочка. Такая похожая на него — те же тёмные глаза, чуть вьющиеся волосы и этот взгляд, будто она уже всё про меня знала. Впервые я прикоснулась к чему-то столь личному, впервые увидела то, что мне ни за что не собирались показывать, не будь на то веской причины — и я до сих пор едва понимала, как к этому относиться. После рассказов Октавии я уже представляла местный уклад жизни, поэтому не испытала глубокого шока, но всё равно растерялась. Да, я помнила про отсутствие семей и браков в том виде, в каком я их знала. Не забыла и про то, что немногочисленных матерей обеспечивал город, и постоянный партнёр — это скорее блажь, чем необходимость. Да как им было восстанавливать цивилизацию из пепла, не прибегая к полигамии? Тем более когда медицина наших предков уничтожила все сопутствующие инфекции ещё до катастрофы? Логично. Очевидно. Но так дико. И немного гадко. Неужели им всем правда было не под силу понять верность и настоящую семью, не основанную только на дурацких инстинктах? На размножении? На… гормонах? В карман моего костюма с «Ковчега» всё ещё были вшиты два кольца, которые подарил мне отец. Впервые их захотелось выкинуть и не видеть больше никогда. Потому что на этой планете не было никого, кто был бы достоин носить второе кольцо.       Дни и ночи стали мучительно долгими и бессмысленными. Густус больше не появлялся. Анья — тоже. Несколько раз приходил Нико, задавал вопросы, отвечал на мои. Новость о том, что Мэди полностью поправилась, единственная вызвала у меня улыбку за много дней. Остальное вызывало лишь полнейшее безразличие. Только когда на пороге моей камеры появился командир Линкольн, тот самый напарник Беллами, я напряглась. От его изучающего взгляда хотелось поёжиться, и сложно было даже предположить, что ему могло бы понадобиться. Не говоря ни слова, он кивнул, развернулся и двинулся по коридору к выходу из здания. Я послушно зашагала следом.       Надзиратели на посту смерили нас изучающим взглядом, но не остановили, и я с удовольствием вдохнула свежий воздух, наслаждаясь вечерней прохладой. Просторные улицы вокруг, погружённые в полумрак, после маленькой, тесной и душной комнатушки почти окрыляли. Даже неизвестность больше не пугала, ведь я ощущала неясный вкус свободы хотя бы на один миг.       Командир петлял по городу, будто бы путая след, а я не задавала вопросов, не желая знать, что ждёт меня в этот раз. Какое-то время мы бродили по улочкам, а затем командир неожиданно остановился у кирпичной стены какого-то заведения — на деревянной вывеске было схематично нарисовано нечто похожее на маяк по соседству с пивной кружкой и вырезано «Сторожевая башня». Изнутри то и дело доносился звон кружек и задорный гогот.       — Слушай сюда, — он навис надо мной, а я почти вжалась в шершавую кладку. — Командир Густус уехал. Он забрал с собой Беллами, не желая так надолго оставлять его здесь наедине с тобой. И я бы на его месте поступил абсолютно так же. Ты заронила в его голове очень опасные мысли, Небесная, и это очевидно всем, кроме него самого. Я не горю желанием помогать тебе, но Беллами попросил меня об этом. Я согласился, потому что иначе этот осёл всё равно бы придумал, как добиться того, что задумал. Так я хотя бы смогу убедиться, что он не разрушит свою собственную жизнь впустую. И если тебе, девочка, снова хватит мозгов всё испортить… Я убью тебя. Лично. Ты поняла меня? — Сердце испуганно забилось где-то в горле. Но я тяжко сглотнула и неуверенно кивнула. Землянин поджал губы: — Отлично. Идём.       Весёлый гам таверны обрушился со всех сторон, а хмельной запах солода, казалось, впитался в кожу с самых первых секунд. Шумные компании землян играли в кости, хохотали, за какими-то столиками игроки сдавали карты и увлечённо спорили, перешучиваясь. Мы, казалось, растворились в повисшем вдоль стен полумраке — никто не обращал на нас ни малейшего внимания. За тёмным столиком в углу нас ждали два неясных силуэта, капюшоны скрывали их лица. Но стоило одному из них завидеть нас двоих, как он стянул капюшон, а в следующую секунду на меня уже смотрели яркие глаза Октавии. Вторая фигура так и сидела с опущенной головой, будто шероховатости заляпанного деревянного стола были действительно интересными. Я озадаченно опустилась на стул, Линкольн встал за моей спиной, словно закрывая от посторонних взглядов. Сердце вновь забилось испуганной птицей.       — Привет, Кларк, — тихо поздоровалась землянка, я едва расслышала её сквозь очередной взрыв хохота.       — Октавия, — кивнула я. Её открытости сложно было не симпатизировать — и у неё не было во взгляде той скрытой угрозы, от которой я покрывалась мурашками при взгляде на Линкольна.       — Ты прямо сейчас направляешься на встречу с главой Совета матерей и просто немного задержалась, — поставила перед фактом она, пододвигая ко мне кружку с пенящейся жидкостью тёмно-янтарного цвета. — А если тебе интересно, зачем Линкольн привёл тебя сюда, то…       Вторая фигура подняла голову, и я встретилась взглядом со светло-серыми глазами Аарона. Ахнула и оторопело уставилась на горца, не в силах поверить своим глазам.       — Что происходит? — только и смогла выдавить не своим голосом.        — Кажется, земляне наконец-то решились меня казнить. А эти двое решили исполнить моё последнее желание и тайно вывели из темницы, чтобы мы с тобой могли поговорить. Рад, что ты в порядке, — слишком спокойно для приговорённого говорил Аарон. Я бросила беглый взгляд на Октавию, но она ничем не выражала своё несогласие. — Они хотят помочь тебе уйти к своим, и я думаю, что тебе стоит принять их помощь. Других вариантов у тебя всё равно нет.       — Какие ещё казни, чёрт возьми? — возмутилась я с бессильным отчаянием.       — Я — горец, и ненависть ко мне у них на генетическом уровне. Не забывай об этом. Это решение и так припоздало. Вы нас не оставите на несколько минут? — обратился он к напряжённым Линкольну и Октавии. Те, казалось, от его просьбы напряглись ещё сильнее и даже не шелохнулись. Линкольн так вцепился в спинку моего стула, что та аж заскрипела. — Я понял. Тогда слушай. Я хочу, чтобы твои люди нашли моих. Для этого вам понадобится радиопеленгация сигнала на определённой частоте. Нужно будет провести триангуляцию с помощью двух-трёх радиомаяков, думаю, ты понимаешь, о чём я говорю. Возьми с собой друзей и, как дойдёте, назови моё имя, расскажи то, что рассказывал я, и есть определённый шанс, что тебе поверят и не расстреляют у самого входа, как всегда происходило с землянами.       Он уже как будто смирился с перспективой неминуемой гибели, и это вообще меня не устраивало! У меня ещё было столько вопросов, столько планов, и теперь — один последний разговор в таверне. Всё сыпалось сквозь пальцы.       — Нет, нет, нет, — замотала головой я и посмотрела на Октавию. — Мы должны спасти его. Я должна уйти вместе с ним, иначе ничего не сработает.       — Либо казнят горца, либо кого-то из нас выгонят из города за то, что отпустили его. Меня, Линкольна или Беллами. Такое преступление никому не простят, — воительница склонила голову вбок, немного сощурившись. — Кого из нас ты выберешь? Кем пожертвуешь?       Она загнала меня в тупик. Ведь на самом деле выбора никакого не было. Задорная атмосфера таверны душила сильнее спокойного смирения в глазах Аарона.       — Что я могу сделать? Как могу спасти его? Октавия, ты ведь не такая, как эти твердолобые упрямцы. И вы, командир, тоже.       — Ты начинаешь всё портить, Небесная, — тихо, но угрожающе ответил Линкольн.       — Я борюсь за свой шанс выжить, — резко ответила я.       — Ты не осознаёшь, чем мы рискуем. Всем рискуем. А твои выходки подарят клейма изгнанников всем нам!       — Линкольн, — мягко возразила ему Октавия. — Пока ничего страшного не случилось.       Я закрыла лицо руками. Сначала Уэллс, теперь Аарон. Союзники таяли быстрее надежд. Неужто несмотря ни на что Беллами в самом деле решился исполнить свои обещания? Собирался отпустить вопреки воле глав Советов? Выходило, что так. И его друг и сестра делали для этого всё возможное. Но этого всё ещё было так чудовищно мало!       — Эй, — окликнул меня Аарон. — Ты чего?       Очередной приступ веселья потряс компанию за соседним столиком. Я уставилась на пенящееся в кружке пиво, а затем подняла взгляд.       — Я найду способ вытащить тебя.       — Не трудись, я своё дело уже сделал, — усмехнулся он и, достав из своего тёмного балахона сложенный листок бумаги, протянул его мне: — Это координаты бункера и диапазон частот его радиомаяка. Для землян — просто бессмысленный набор цифр. Но ты понимаешь.       — Как мне заставить их поверить мне? — рука почти дрогнула, когда я забирала смятый листок.       — Скажи, что тебе помог Аарон Уоллес. Поверь, мои отец и брат не смогут остаться равнодушными, — в тоне горца слышалась горькая ирония.       — Они ждут тебя?       — Скорее известие о моей смерти. Но не переживай, — он опустил взгляд и поправил немного съехавший вбок капюшон, — тебя это никак не коснётся.       Я сцепила пальцы и сжала губы, чтобы не дрожали.       — У меня есть последний вопрос. Ответ на него ни на что не повлияет, но я хочу знать. Откуда, по-вашему, взялся вирус?       Его лицо вдруг напряглось и приняло какое-то злое выражение. Глаза сверкнули яростью, лоб нахмурился. Сердце пропустило удар: это было «да» или «нет»? Очевидно, он понял, почему я спрашивала. Но так ничего и ничего не ответил.       — Нам пора, Небесная, — не терпящим возражений тоном сказал командир. — Анья тебя заждалась уже.       — Я отведу горца, — вызвалась Октавия. Линкольн нахмурился, но кивнул.       — Да встретимся мы вновь, — бросил мне Аарон, натягивая капюшон на лоб и опуская глаза.       — Мы непременно встретимся, — проглотила ком в горле я.       А затем послушно зашагала за Линкольном, всерьёз задавшись целью хорошенько поторговаться с Советом матерей. Возможно, мне было не под силу убедить их отпустить горца, но попробовать выиграть ему время я была обязана. Я никогда не простила бы себя, если хотя бы не попыталась.       — Зачем вы так рискуете, командир? — неожиданно для себя подала голос я. Возможно, не следовало задавать этот вопрос, я нуждалась в их помощи как никто. Но удержать его в себе не было сил. — По вашим словам, Беллами уехал. Он никак не сможет всё испортить до своего возвращения.       Линкольн обернулся, впиваясь в меня резким взглядом.       — Ты предпочла бы гнить в своей комнатушке ещё три недели? Не всё так просто, — бросил он отрывисто. — Беллами безумец, но у его безумия есть основания. Я их вижу. И не вижу, почему наша помощь тебя не устраивает.       Разговор был окончен.       Я ждала, что Линкольн приведёт меня в уже почти привычный зал советов, но Анья ждала меня в просторной городской библиотеке. Мне с первого же визита сюда жутко понравился запах: смесь ароматов древесины, бумаги и чернил. Под высокими сводчатыми потолками в окружении деревянных стеллажей дышалось даже умиротворённо. Под потолком тянулись провода и свисали лампочки, освещая путь. Мы нашли главу Совета в дальнем закрытом кабинете, она сидела, раскинувшись в кресле с изрядно потрёпанной книгой в руках. Настольная лампа с витражным плафоном отбрасывала на стены причудливые цветастые блики, освещая компаньонку Аньи — темноволосую женщину, которую я однажды видела на допросе в первый день здесь. Она казалась смутно знакомой, но я не могла понять почему.       — Кларк. Командир Линкольн, — склонила голову глава Совета матерей, — спасибо, что доставил её в целости и сохранности.       Он уважительно кивнул женщинам и покинул кабинет, оставив меня с ними один на один.       — Садись, дорогая, — махнула в сторону свободного кресла Анья. — Знакомься, это Аврора, моя советница, соратница и мать знакомых тебе Беллами и Октавии.       Внезапно возникшее дежавю стало полностью объяснимым. Я замерла, детально рассматривая Аврору. Те же правильные черты, изящный профиль, выступающие скулы и яркие глаза, которые сияли не молодецким азартом Октавии, а чем-то более глубоким и ускользающим от понимания. Почему она была здесь? Знала ли, что задумали её дети?       Я села на мягкие подушки, но под изучающими взглядами матерей даже они казались жёсткими и неуютными.       — Аврора рассказала мне, как ты помогла её внучке. От имени Совета матерей хочу выразить тебе глубочайшую признательность. Жизнь каждого из детей, что ты спасла своими знаниями, бесценна.       Я смутилась. Ещё никогда я не слышала у Аньи этого тона — тона, будто она считает меня за свою.       — Я рада быть полезной. Рада делиться знаниями, которые приносят благополучие.       Тёплая улыбка осветила лицо Авроры. Анья же хмыкнула и отложила книгу, задумчиво скрестила руки на груди. А затем самым будничным тоном осведомилась:       — Как прошла твоя встреча с горцем?       Я шокировано сглотнула и застыла, будто загнанная в угол мышь в лабиринте со змеями.       — Откуда вы?..       — Я руковожу этим городом уже четыре года, — горделиво передёрнула плечами она. — Действительно думаешь, что я могла быть не в курсе?       — Всё прошло хорошо.       — Отлично. Ты получила кое-что, что так хотела, верно?       Я тяжело сглотнула, прекрасно понимая, куда она клонит.       — Чего вы хотите?       — Твои познания в химии, разумеется. И не только.       Анья взяла блокнот и карандаш со стола неподалёку. Протянула мне, предлагая приступить прямо сейчас.       — Не так быстро, — отрицательно мотнула головой я. Не торопилась забирать их, и она, нахмурившись, положила те обратно на стол. — Сначала скажите. Кто принимал решение о казни горца?       — Военный Совет, конечно. Но зря ты так всполошилась. Они не станут проводить казнь без Густуса. А он, как ты наверняка слышала, в отъезде.       — Горца важно сохранить живым, разве вы сами этого не понимаете? Дайте мне гарантии, что он будет жив. Иначе сделки не будет.       — Могу только предложить тебе поверить мне на слово, — ответила Анья. — Мне порядком надоели твои претензии на собственную исключительность. Пиши.       — Не буду, если это не спасёт ему жизнь.       — Это спасёт жизнь тебе. И твоим людям, — ответила вместо неё Аврора.       — Как? — вопросительно подняла брови я. — Это скорее даст вам повод поскорее избавиться от меня.       — Он уже и без того есть, — раздражённо напомнила Анья. — И каждый новый твой поступок делает его ещё более бесспорным.       — Впрочем, кажется, это как раз тот расклад, что удовлетворит абсолютно всех? — хмыкнула Аврора.       Я заметила мешок у её кресла только в тот момент, как она потянулась к нему и подвинула его ко мне. Поднявшись с кресла, я с осторожностью сделала один шаг вперёд. Затем — второй. Подобрала мешок и заглянула внутрь, подвернув края. Внутри переливалась серебром чешуйчатая ткань моего костюма с «Ковчега», под ним проглядывались знакомые ботинки и поясная сумка. Я рефлекторно коснулась материала. Казалось, не надевала его целую вечность.       Я подняла взгляд на Аврору. Сердце стучало непривычно быстро.       — Что это значит?       — Ты правда не понимаешь? — она иронично подняла бровь и задала тот же вопрос, точь-в-точь как Беллами. — Ты свободна. Иди и делай то, что должна. Спасай своих людей. Спасай себя.       — Только оставь нам кое-что в благодарность в качестве залога наших добрососедских отношений, — кивнула Анья в сторону блокнота, лежащего на столе. В её голосе сквозила не только усталость, но и что-то едва заметно тёплое. — Ты просила тебе помочь. Я не забыла. И я помогаю. Но я жду, что ты поможешь нам в ответ. Мы постараемся тянуть с казнью настолько, насколько сможем. А ты — постарайся, чтобы в ней больше не было нужды.       Я растерянно переводила взгляд с одной матери на другую, всё ещё держа в руках раскрытый мешок. Такого поворота я не ожидала. Думала, что помогать мне будут только Линкольн и Октавия, но всё оказалось куда масштабнее. Это курировала Анья. Почему? Почему Беллами решился на это, если сам говорил, что это погрузит весь Клан в хаос, и это непременно аукнется и нам?       — Командир Густус вряд ли оценит то, что вы меня отпустили, — осторожно сказала я, всё ещё не веря в происходящее.       — Сейчас Густуса здесь нет, — отозвалась Анья с тонкой усмешкой. — И мы надеемся, что к моменту его возвращения это уже не будет иметь значения. Потому что ты вернёшься. Ты же не собиралась исчезнуть навсегда, верно, дорогая?       Это «дорогая» прозвучало почти нежно. Почти.       Я медленно опустила мешок. Мне дали выбор — или хотя бы иллюзию выбора. И даже это казалось почти чудом.       — А если вдруг я не вернусь? — спросила я. — Или не смогу?       — Тогда мы все сделаем свои выводы, — пожала она плечами. — И все мы будем знать, кто первым нарушил слово.       «Мы все сделаем свои выводы», — эхом повторилось внутри. Если я вернусь, земляне, возможно, перестанут видеть в нас угрозу. Или хотя бы начнут сомневаться в своём страхе. Но если нет — никто уже не станет разбираться. Всё, что мы начали строить, развеется, словно пепел на ветру. Отвечать за это будут те, кто уже поставил на карту всё.       Что за игру затеял Беллами? Я уже не понимала ничего — ни его, ни себя. Не могла решить, злюсь ли, благодарна ли или, может, завидую этой его безрассудной решимости. Возможно, всё сразу. Он… просто взял и сделал это. Ради чего? Ради славы? Чтобы кто-то назвал его героем? Думал ли он вообще, как это выглядит со стороны? По его прошлым словам казалось, что он просто не мог иначе. Он рисковал всем, но вовсе не ради меня — ради шанса на будущее и на перемены. Ради тех, кто шёл за ним. Ради семьи. Ради своего народа. Он поверил мне там, где верить было бы глупо. И я не знала, что теперь делать с этой верой. С тем, что мы оба поставили на кон.       Всё это давило. С каждым вдохом — будто чуть сильнее. Это был выбор без выбора, потому что обратный отсчёт нашего выживания всё ещё тикал. Если я могла оказаться в лагере как можно раньше и рассказать, где искать лекарство от болезни, которая убьёт всю экспедицию, Протокол обязывал меня это сделать. Всё остальное не имело значения.       Я взяла блокнот, покрутила карандаш между пальцами, открыла и начала писать. Сера. Уголь. Азот. В застывшей восторженной тишине звучал только скрип грифеля о шершавую блокнотную бумагу. Спустя какое-то время я положила на стол блокнот и карандаш. Внутри их ждала таблица Менделеева и важнейшие реакции в химии двадцатого и двадцать первого веков. Для начала было неплохо.       — Спасибо, — сказала мне Аврора.       — Когда я вернусь, то надеюсь, что меня встретят как гостью, а не как беглянку.       — Можешь в этом не сомневаться, — дала Анья ответное обещание.       После свободных земных одежд костюм сидел непривычно плотно. Но он не сковывал. Наоборот — напоминал, кем я была. Или кем пыталась быть. Ботинки показались даже громоздкими, но в них вернулось чувство устойчивости, которого мне не хватало уже давно. Казалось, вместе с одеянием на плечи опустилась вся тяжесть ответственности. Я специально надела его наизнанку — маскировочной стороной — и теперь практически полностью сливалась с уличной тьмой.       — Не подскажешь, где можно взять такой же? — с восхищением рассматривала одеяние Октавия. — Я и не думала, что он так умеет.       — Думаю, что смогу что-нибудь придумать, — улыбнулась я воительнице.       Они с Линкольном должны были проводить меня на треть пути — до той самой хижины, где я очнулась и осознала, что осталась одна. Они не могли позволить себе более долгое отсутствие: у Военного Совета могли появиться резонные вопросы. Дальнейший путь мне предстояло проделать самой, но почему-то я не боялась. Меня должна была сопровождать гончая, с которой мы уже были знакомы, она же должна была защищать меня от неуёмного аппетита хищников и вести самыми безопасными тропами. До лагеря в любом случае было где-то полтора суток пути.       Когда за спиной таяли огни города, во мне не было ни сожаления, ни страха. Только странное, но чёткое чувство, что всё встало на свои места. Я сделала всё, что могла. И сделаю больше — как только окажусь в лагере. Мне улыбнётся Финн — устало, но по-настоящему. Рэйвен обязательно скажет что-нибудь дерзкое, чтобы скрыть, как переживала. А Джон… Джон, как всегда, отведёт взгляд, сделает вид, что ему всё безразлично, хотя губы предательски дёрнутся в усмешке. Я поплачу по Уэллсу. Мы поплачем вместе. А потом поднимемся. Вдохнём. Начнём бороться с вирусом, налаживать связи с бункером и, конечно, придём сюда. Не пленниками, не чужаками, а союзниками. Может быть, мы успеем даже раньше, чем Беллами.       Я с нетерпеливым восторгом ждала новый рассвет. Первый рассвет, когда всё действительно изменится.