Не совсем человек, не до конца робот

День следующего дня длился мучительно долго. Солнце нещадно палило в глаза, словно издеваясь над и так уставшим от всего происходящего Тони. Мужчина зашторил окна, опустив просторный светлый кабинет во мрак и искал какую-либо полезную информацию. В такой обстановке невольно вспомнился Брюс — тот уже как два года сидел в захламленном кабинете без окон в компании проводов и мониторов. В его забытом Богом помещении всегда воняло сигаретным дымом и дешевым растворимым кофе. Собственно, два года назад Беннер начал курить. Старк невесело хмыкнул. Значит, Брюс знал всё с самого начала. Картина начала складываться. Конор, которая воровала его стажеров для своих экспериментов, и Брюс, который покрывал её. Вот только зачем? И главное, что она со всеми ними сделала? Мысли словно мухи жужжали в голове, мешая сосредоточиться. Всё было против Старка: время, обстоятельства, люди, и он болезненно заскулил, ударившись головой об стол. Да уж — из наломанных им дров можно было бы запросто построить дачу. И самое страшное — он остался совсем один со всей этой грязью. Но Тони понимает — это всё его ошибки, и ему их исправлять. День близился к концу, а разговор — к своему началу.

***

Сейчас девять вечера. Но, не глянув на часы, этого не понять: тут вечный мрак. Сигаретный дым обжигает легкие и зловонным запахом выбирается наружу, отравляя воздух вокруг. В курении нет ничего приятного. В этом нет вкуса. В этом нет стиля. Впрочем, как и во всей жизни. Определить внутреннюю трагедию человека можно по тому, как он делает затяжки. Если слишком короткие или дым вдыхается в щеки, не убивая лёгкие, то это просто понты или же привычка. Если человек делает долгие затяжки, выдыхая дым нарочно медленно, смакуя горечь каждым рецептором языка, то будьте уверены — этот человек несчастен. Брюс же курил так, как не курил никто. Первая затяжка делалась длинной до боли, кашля и жжения в легких, но Беннер всё терпел и глотал удушающий газ. Он наслаждался запахом смерти, что царил у него в кабинете, упивался его вкусом и мог делать первую затяжку на пол сигареты разом. Беннер устал ото всего: коллег, работы и самое главное — жизни. Его существование состояло из кофе, сигаретного дыма, душного, темного, как крысиная нора, кабинета, подпольных экспериментов, приклонённого колена перед своим палачом и вечного холодного чувства безразличия к себе и окружающим. И лишь за одного единственного человека он хватается, словно за спасательный жилет, который не дает сигаретному дыму и собственной самоненависти затянуть петлю на шее. Но она же и стала причиной этого падения. Беннер смотрит на фотографию у себя на столе и бережно подхватывает рамку рукой, приближая изображение к глазам. На фотографии девушка, лопоухий бигль, цветы и весна. И улыбка на его лице. Боже, как давно он нормально не улыбался? Без вымученной гримасы, взгляда побитой собаки и фальшивых дежурных улыбок? Он не помнил. Когда он в последний раз играл со своим псом? Смешной маленький бигль, которого Брюс назвал Сапсаном. Ведь он учил его командам, бегал с ним, смеялся… Когда это было? Он не помнил. А весна и цветы? Когда Беннер последний раз наслаждался всем этим, выдыхая полной грудью запах трав и весеннего ветра? Он не помнил, когда в последний раз был счастлив. Брюс смотрел во все глаза на глянцевую гладь, пытаясь вспомнить хоть что-то, но не выходило. Он слишком погряз в этом дерьме. Все мысли рассыпались со звоном стекла, как только он услышал щелчок двери. — Брюс, — профессору не надо оборачиваться, чтобы понять кто говорит. Грубый баритон, в котором прослеживается наигранная ярость, разочарование и мнимая надежда. Беннер кладет фотографию изображением вниз, чтобы не видеть радости людей на ней и счастливых улыбок. И так тошно. Рамка опускается на стол с глухим звоном, а Брюс, тяжело вздохнув, тихо, ровно и совершенно безразлично проговорил: — Привет, Тони. Профессор нащупывает в белом халате сигареты и, открыв пачку, недовольно цокает: осталось только три. Зажигалка издает короткий клик, и Брюс закуривает. Лицо профессора при свете огня ещё страшнее: тени упали в глубокие морщины, окрашивая черной сеткой всю кожу, которая стала слишком бледна, а под глазами — мешки, что застыли чернотой. Тони терпеливо ждет. Впервые он видит друга таким. Вернее, Старк впервые понимает, что он слеп. Что для того, чтобы увидеть насколько всё плохо, его нужно ткнуть носом в очевидное. Ведь Брюс чертовски несчастен. Внезапно Беннер поворачивается к Старку, будто нарочно медленно, садясь на стол, небрежно сминая документы. Между ними повисает тишина и сигаретный дым в воздухе. И Брюс тоже видит кое-что. Такое очевидное и нежелательное: разочарование Энтони Старка. «Да, Тони, я тебя предал, обманул, убей меня и закончи все мучения!» — хочется крикнуть профессору, но вместо этого молчит. Он смотрит другу — а другу ли — в глаза и медленно начинает разговор: — А я знал, что ты придешь. Знал, что всё поймешь. Но ты все равно ничего не сделаешь. — От чего же, Брюс? Знаешь, я могу позвонить нашему общему знакомому, и тебе несдобровать. Давай угадывать вместе кто это: начинается на «Род», заканчивается «жерс». Беннер смотрит на ухмылку Тони и переводит взгляд на его глаза, которые словно смотрели в душу. Гений ерничает, злится. Он чертовски разочарован и оскорблен в лучшими чувствами, но Брюс знает кое-что наверняка, глядя в его глаза: — Оттого, что ты никогда ему не позвонишь из-за чувства гордости и глубокой обиды, а во-вторых, как бы ты не отрицал и не пытался всех переубедить в обратном, ты очень добрый человек, Тони. Старк хмурит брови. Он знает, что это правда и ничего не сможет с этим сделать. Но для того, чтобы скрыть от правосудия такую вещь, как эксперименты над детьми, нужно нечто больше, чем просто дружба с ним. Ведь только если каждый человек будет получать по заслугам, мир сможет и дальше существовать. Мужчина узнал это на собственном опыте. Беннер словно читает его мысли. Последняя затяжка, и окурок летит в мусорный бак, который наполовину заполнен ними. Он опустошенно смотрит в пол, не в силах скрывать собственное бессилие, и только его пальцы поднимают рамку с фотографией в прежнее положение. С глянца на Старка смотрит Брюс, такой счастливый, каким не был уже давно, и Наталья Романофф, влюбленная, как всегда. И что-то в душе Тони со звоном струны рвётся. Он догадался, но боится услышать подтверждение своих слов. Старк теперь все понимает. Этот кусок мозаики сложился. Лучше бы Беннер был предателем, и Тони мог его заслуженно ненавидеть. Профессор опустошенно глядит в пол. Его душа бесконечно долго падает в бездну, глаза не выражают ничего, а голос хриплый, словно не его, тихо вещает: — Любого, даже самого доброго человека можно заставить делать всё, что пожелаешь, главное только найти то слабое место, на которое можно давить бесконечно долго. У меня же это миллион двести нанороботов которые могут поджарить тело Нат в любой момент. Они молчат. Дым впитывается в их одежду, тела, легкие зловонным запахом, но Брюсу нравится затхлый аромат медленной мучительной смерти. Тони подходит к другу (до сих пор другу), аккуратно, словно боясь спугнуть, но нельзя спугнуть мертвого, хоть только и душевно, зверя. Хотя, что страшнее Старк не знает: смотреть на стеклянные глаза мертвецов или лучшего друга, что давно бы добровольно лег на погост. Он садится рядом, и Брюс поднимает скучающий пустой взгляд с пола, высматривая во всей ситуации подвох. Но не находит. Беннер не осужден, а оправдан взглядом собственного друга, от чего на душе становится намного легче. Профессор достает из кармана белого халата сигареты. Две штуки. Они сегодня разделят их поровну. Зажигалка жалобно чиркает, и теперь курят двое, наслаждаясь горьким привкусом на языке в полнейшей тишине. — Что с Питером и остальными? — выдыхает вопрос Тони вместе с сигаретным дымом. Брюс неоднозначно ведет плечами и затягивается покрепче. — Тебе не понравится, — тут же отвечает он и натыкается на злобный взгляд Тони. Ответом недоволен. Беннер докуривает сигарету, и она опять летит в бак. Пачка открывается, а там, как в душе — нифига. Не одной не осталось. Профессор злобно рычит и выкидывает пачку вслед за окурком. — Как хочешь, — недовольно бубнит Брюс, но тут же натыкается на протянутую руку Старка, а в ней — недокуренная сигарета, даже до половины. Беннер смягчается, и его губ даже касается улыбка, после чего он принимает «презент» и вновь затягивается. — Конор, эта злобная тварь, вербовала твоих стажеров. Подбирала всех со схожими физическими характеристиками и одинаковой группой крови. Прилично так навербовала. На две сотни. Тони сперло дыхание и впервые за весь вечер он заметил, как же опасен газ вокруг, поперхнувшись им. Легкие жгло огнем, а из-за непрерывного кашля на глаза навернулись слезы. Две сотни. О Боже. Беннер аккуратно похлопал друга по спине, приговаривая: — Тише, дружище, я только начал, дыхание тебе еще пригодится. Порядок? Отдышавшись, Тони кивнул. Нужно всё выслушать. От начала до конца. Надо узнать цену своей ошибки. Брюс мягко улыбнулся Старку, но как только профессор продолжил говорить, улыбка моментально спала с его лица, а глаза начали терять какие-либо эмоции: — Её план состоялся в том, чтобы с помощью твоего кода, «PrimusHeart», переместить сознание экспериментальных образцов, — мягко замял слово «стажеров» Брюс, но Тони лишь свирепо на него посмотрел исподлобья: не один человек не заслуживает называться «экспериментальным образцом». — В дронов. Кстати, у неё это получилось не сразу. Как оказалось, так можно сделать только в случае, если тело будет в состоянии анабиоза. Это выяснилось, как раз на этом мальчике — Питере. Он попал в аварию и чуть было не погиб. Но его вытащили, а разум перенесли. И как раз Питер был первым удачным экспериментом в проекте 1917. После этого нужно было погрузить всех остальных в анабиоз, да так, чтобы родители не заподозрили ничего и думали, что их ребенок мёртв. Думаю, по всем изощрённым методам покушений и инсценировок самоубийств, которые я слышал и видел, можно было бы писать книгу. А вот теперь Старка совершенно выбило из колеи. Состояние анабиоза? То есть все испытуемые, включая Питера — живы? Нет, все вышеперечисленное многое объясняет — эмоции, воспоминания, чувства, тактильные ощущения, но это же… безумие. Конор забирала тела себе на забаву, а родители убивались горем, сходили с ума, бились в отчаянии… Она разрушила судьбы сотням. — Ты хочешь сказать, что там находятся две сотни тел живых детей, сознание которых перенесено в машины? — голос Старка дрожал так же, как и тело, которое от переизбытка эмоций трясло. — Ну, уже не две сотни… — Беннер замялся, готовясь к предстоящей буре, имя которой Тони Старк. — В смысле «уже»? — голос сорвался на крик, а бледное лицо Старка исказила чистая ярость. На этот раз не напускная, а подлинная, в её чистом виде. А за гневом прятался страх за всех тех стажеров, что он не уберег. — Больше половины не выдержали, ну или не подошли, — Беннер думал, как бы сказать аккуратнее, но у него просто не было на это силы, и он лишь хрипло из себя выдавил грубую правду: — Они мертвы, Тони. Весь пыл Старка как ветром сдуло. Всё, чего боялся, сбылось. Не передать того ужаса, что испытал он от фразы: «Они мертвы». Ведь это всего лишь дети. Подростки, у которых вся жизнь была впереди. — Сколько? — единственное, что сумел прошептать Старк, даже не глядя на Беннера. — Сто пятьдесят восемь. Как статья за кражу. — Это и есть кража, — сипло выдал Тони, глядя на пол, словно копируя Брюса в начале разговора. — Чужой жизни и будущего. Ох, Конор была не просто сукой. Она была искусным мучителем и палачом с невероятно хорошо развитыми мозгами. Наука в руках тирана — самое страшное оружие. И сам ужас в том, что Тони не смог никого от неё уберечь. Она уничтожила жизни сотен. Но разговор не мог на этом закончится. Было еще кое-что. — Брюс, — голос Старка потерял все краски, и он был не в силах поднять взгляд хоть куда-то, кроме пола, — пацан — Питер — сказал, что начал себя плохо чувствовать. Головокружение, тошнота, ломота в теле…что это? — Побочные эффекты, — равнодушно повел плечами Брюс. — Он ведь был первым. Его тело тяжело перенесло препараты и переноску сознания. В общем, у него лейкемия. Тони поднял голову, совершенно ошалелыми глазами глядя на Брюса. Значит Питер смертельно болен. Конечно, всё, что испытывает тело, испытывает и робот. Что ждет этого парня? Конор собирается его лечить или отправить на тот свет, как и всех остальных? — А теперь слушай меня, Тони, — глаза Беннера загорелись опасным огнем, из-за которого Старк поежился. Он помнил, что людей в отчаянии лучше не злить, — всё, что я тебе сказал, останется в этих стенах. Ты не посмеешь никому сказать. Нат ведь не только моя девушка, но и твой друг. Если она умрет, то это будет только твоя вина. Я обещаю, что буду следить за парнем. Конор делает сыворотку, которая устранит лейкемию для испытуемых, и я лично удостоверюсь, что бы из всех претендентов именно Питеру её вкололи. Только пообещай мне, Тони, обещай, что будешь молчать и не вмешаешься. Нат последнее, что у меня осталось. Не забирай её у меня. Старк глядел в разгорающееся пламя в глазах друга и понимал: он не сможет ему отказать. Наталья Романофф была верным товарищем Старка, с которой они многое пережили, и он просто не сумеет испачкать руки её кровью. Тони достал телефон со своей потрёпанной кожаной куртки и отправил всего одно сообщение: «Отправленные: Карапуз (Питер). 23:00» На улице пахло машинным маслом и прохладой. В кабинете же сигаретным дымом и безнадёжностью.

***

На улице мелко моросило. Капли росой стекали по траве вниз, образовав небольшие лужи. Старк стоял возле школы. Он договорился встретиться с Питером тут, и парень немного опаздывал. При обычных обстоятельствах Тони бы начал придумывать шутки по поводу пунктуальности юноши, но ситуация была не та. Старк даже радовался, что пацан опаздывает. Мужчина смотрел на каменные стены здания и невесело хмыкнул. Возле школы. Как символично. Тут разбиваются розовые очки, а также детские мечты. Разобьётся ещё одна. Внезапно гробовую тишину вокруг школы развеял топот ног. Парень добежал. Старк бросил мимолетный взгляд на Питера и ему самому стало холодно: юноша промок до нитки, по его лицу текли капли, что скатывались вниз по подбородку, а сам он тараторил: — Простите, мистер Старк, меня тетя никак не отпускала. Она такая заботливая, вот и пришлось ждать, когда она уснет, чтобы сбежать. Вот. Запыхавшийся парень глядел на Тони с вожделением и восхищением. Глаза его сияли, и он весь был похож на мокрого щенка. Старку стало тошно. «Пожалуйста, не смотри на меня так. Не верь в меня. Умоляю, хватит». — Питер, — позвал его мужчина, глядя на взволнованные глаза мальчика, который от интереса переступал с ноги на ногу, — я тут кое-что узнал и, в общем… Питер… В горле Тони словно стала кость, и он через боль и тяжесть в груди, хрипло закончил: — Прости. Я не буду в этом участвовать. Тони видел, как улыбка миллиметр за миллиметром спала с юношеского лица, превращаясь в гримасу недоумения. В глазах исчезал свет, и надежда покидала его душу секунда за секундой. Питер не понимал, что происходит. Вернее, не хотел понимать. Тони развернулся и пошёл от него прочь. И Питер понял. Его бросают. — Нет, мистер Старк! — парень вцепился кумиру в руку, а от душераздирающего обращения сердце миллиардера пропустило несколько ударов. — Пожалуйста, не оставляйте меня! Прошу, помогите, я сам не справлюсь! Тони смотрел в его молящие глаза и слезы что застыли на них, но ничего не мог с эти поделать. Вина съедала его изнутри: она сидела в жилах, пропитала кровь и отравляла организм. Но он стал совершенно бессильным. Выхода просто не было. — Просьба тебе так не к лицу, Питер. Всё. Не жди. Не приходи. И Старк выдернул руку, подавшись прочь, пытаясь не сорваться на бег, ведь в его спину смотрел преданный, сломленный мальчик, которому он обещал помощь, но обманул. Он ушел, оставив мокнуть юношу под дождем одного. Внезапно всё разом навалилось на Питера: правда, боль, предательство. Парень не понимал: почему тот, на кого он смотрел как на идола, сломал его и оставил мокнуть на дороге. И Питер бежал. Бежал, куда глядели глаза, застеленные пеленой слёз. Ветер и дождь летели ему в лицо, застревали в каштановых волосах, но ему было совершенно наплевать. Он пытался заглушить боль души, что давила на легкие изнутри, болью в ногах. Но лимит выносливости исчерпан. Питер устало останавливается в одной из подворотен старого хлипкого дома и внезапно слышит… Дети в подвале мучают кошку. «— Какого хрена, Питер?! — Кошка». Парень обессиленно сползает по стенке не в силах сдержать слёз. Он сидит на мокром асфальте и воет раненым зверем, не стесняясь рыдать навзрыд, до сорванных связок и беспомощного крика в пустоту. Его боль не слышна никому — ни Тони Старку, бросившему его, ни мучителям, что слишком заняты сдиранием кожи с умирающего животного. Вой Питера смешивается с жалобным кличем кошки, и парень четко осознает: Этот мир жесток. Этот мир несправедлив. В этом мире нет ему места. И юноша там и заснул, устав от нескончаемых рыданий. Под дождём, на сыром асфальте. Сломленный и брошенный. Один.

***

— Питер, вставай, — позвал его мягкий женский голос, от которого под кожей разливалось тепло. Девушка мягко кладет ладонь ему на щеку и поглаживает. — Ммм, ну еще пять минуточек, — говорит Питер, пытаясь отбиться от тети и чувствуя холод и сырость. И тут внезапно до его сонного мозга доходит. Он уснул на улице под дождем. Парень резко распахивает глаза и отстраняется от нежного девичьего прикосновения. И видит её: даму невиданной красы. Тонкие черты лица, зеленые глаза, что словно два изумруда, а в её ярко-алых волосах словно запуталось утреннее солнце, переливаясь золотом. Красноволосая убрала одну прядь за ухо и ласково проговорила: — Прости, Питер, что пришлось тебя разбудить. Но ты завел знакомство с человеком, который не входил в мои планы. Питер обратил внимание на одежду девушки и по спине пробежала дрожь. Белый халат. У него очень плохое предчувствие. Сзади девушки, словно из земли возникли двое громил в черных, как смоль, костюмах, а её добродушная улыбка исказилась хитрым оскалом. Она наклонилась к лицу юноши, обхватив его руками и прощебетала: — У каждого свои грани истории. Одна правда имеет множество дорог. Ты услышал правду Тони Старка. Но кое-что он тебе не рассказал. Услышь теперь мою правду, Питер. Верзилы начали приближаться к нему. Он попал, и бежать некуда.

***

Тони просто всю ночь провалялся в кровати, хлеща виски и заснул только под утро. Но новая доза алкоголя не заглушила боль души. Теперь ему нужно было протрезветь и дальше жить. Только вот как после такого жить? Он предал Питера и всех тех, кто оставался у Конор. Господи, как стереть память и ничего не знать? Но его мысли прервал телефонный звонок. С отчаянным воплем Старк нащупал смартфон где-то возле кровати и, совершенно не глядя на него, нажал «принять». — Брюс, если это ты, скотина, — обрывчато начал Тони, пытаясь хоть как-то прийти в себя, — то я тебя прибью. — М, смотрю, ночка прошла на славу, Старк. Мужчина вскочил в холодном поту, моментально протрезвев. Этот голос он узнает из тысячи. — Конор. Не вопрос. Утверждение. Девушка на другом конце трубки рассмеялась и внезапно заговорила:  — Ну что так грубо, Тони. Можно и просто по имени — Одра. К тому же, я ни в чем не виновата. Это всё ты. — Что ты несешь? — зло цедил Старк, до боли сжав трубку в руках. — Ничего особого, голубчик, — продолжала веселиться девушка. — Тебя так легко оказалось обвести вокруг пальца. Двести стажеров и все мои, спасибо! Звоню, кстати, поздравить тебя с твоим непобедимым и бездонным провалом. А, и еще… И тут Тони слышит, и всё уже не имеет значения. Его дыхание панически сбивается, и мужчина чуть ли не выравнивает телефон из ослабевших рук. Он слышит, как на другом конце трубки кричит Питер: «Не трогайте меня!» — Он у меня, — внезапно равнодушно заявляет Одра Конор. — И Брюсу тоже можешь не звонить. Профессор сейчас в крайне прискорбном состоянии. Что ж, поздравляю Тони Старк, Вы впервые проиграли. И связь обрывается. Телефон выпадает из рук и приземляется на пол. Ноги совершенно отказываются подчиняться Старку, и он обессиленно оседает на кровать закрывая лицо руками. И тут он понимает: он мастер разбивать чужие носы, сердца и судьбы. Ломать проще, чем строить. Он не сможет все исправить один. Но теперь Старк не отступится. Мужчина берет с пола треснувший телефон, находит нужный контакт и звонит. Идут гудки. Ровно десять секунд. И на том конце отвечают: — Алло?