Не совсем человек, не до конца робот

Одра Конор. В школе часто шутили, мол «Родители наверняка хотели мальчика, а в итоге только мальчишеская фамилия». Конечно, Конор — глупая ирландская фамилия, означающий какой-то бред вроде «любовь к переменам» — так напоминающие мужское имечко Коннор, не самый лучший вариант, однако какая разница? Ведь в школе она была лучшей ученицей. В университете — лучшей студенткой. На работе — лучшей ученой, наравне с тем самым пресловутым Старком. В жизни — красавицей, лучшей женой и в последствии, матерью. Но все меняется в одночасье. В этой жизни было слишком много обстоятельств и тех «точек соприкосновений» которые переломали ей ребра и хрупкие женские плечи просто проломились под их тяжестью. Сперва был ее муж. Если вы идеальна, это не значит, что вас не покинут. Некоторым людям сложно терпеть тех, кто лучше их. Тогда она его просто отпустила, она еще не знала, что человека можно было положить под иглу, разделать на кусочки, убить. Но сейчас бы он так просто не ушел. А потом она узнала, что так можно. Ей пришлось. Умерла ее дочь. Зачем жить матери, если она лишилась ребенка? И тогда она начала находить те самые «точки соприкосновения». Сперва отыскался Барнс, виновник произошедшего, потом прячущий его Стив, потом она узнала о Энтони, что довел первого до безумия. А потом информация о том, как изобретался «PrimusHeart». И появилось то, что должно было умереть ради общего благополучия и безопасности. Надежда. Она все искала и искала тот последний компонент, что даст ей собрать пазл, запустить проект, начать осуществлять то, что запрещено законами природой и мирозданием (но разве это остановит отчаявшеюся мать? Разве это может остановить ту, что родила, воспитала, а в итоге потеряла? Конечно нет, потому что Одра была лучшей ученицей, студенткой, женой и матерью. И навсегда ею останется), но благодаря Старку, его идиотскому коду и собственному уму, стало так близко. И вот тут отыскался Брюс Беннер. И все стало на места. Осталось совсем чуть-чуть и все будет готово. Конечно эти ублюдки встрепенулись, и ой, как не кстати встрепенулись, но ничего-ничего, она потянет еще времени, и все будет хорошо. Она успеет. А с Лафейсоном она тоже разберётся. Этот гад не сможет больше стоять у нее на пути и путать ее карты. Потому что Одра Конор теперь знает, что человека можно положить под иглу и разделать на кусочки. Что его можно убить.

***

— Брюс, мне правда очень жаль. — Завали ебало. — Брюс… — Ты совсем оглох что ли? — взъелся доктор, резко повернувшись лицом к Старку и выплюнув ему эти слова (на периферии сознания Тони даже радовался, что ему теперь не надо созерцать только спину Беннера). — Нормально тебе с таким разбитым лицом говорить? Не больно? Да, признаться вид у Тони был не очень. Рассечённая бровь, сломанный нос, опухшая скула и губы в крови, что при малейшем движении трескались все сильнее и болели так, что действительно проще было замолкнуть и молчать до скончания веков. Но перед ним стоит Брюс, который все еще его друг, и все еще дорог и надо же как-то объясниться. Но видимо самому Брюсу плевать на все, что там хочет Старк от слова «совсем» — Больно? Тебе и должно быть больно! Ты заслужил! Вы оба заслужили! Мужчина переводит взгляд на Стива и тот вжимает голову в плечи лишь увидев суженые глаза и сведенные брови. Да уж, уж точно не так Роджерс хотел провести свой отпуск, точно не так. Он смотрит в глаза Брюсу, на разбитое лицо Тони и не может понять, как так вышло. Как из друзей студенчества они превратились в людей, способных убить друг друга. Они и раньше стояли так: рядом, плечо к плечу, ежась под гневным голосом Беннера, с разбитыми лицами, только разница была в том, что раньше все было не всерьёз, не взаправду. Раньше бы доктор после всей своей гневной триады рассмеялся, и потом они пошли бы пить пиво в ближайший паб. Раньше. Стив опускает голову не в силах направить взгляд хоть куда-то, кроме как с носков своей обуви. — Господи, — на выдохе проговаривает Брюс, отворачиваясь от горе-собеседников, потирая уставшие глаза рукой, — господи, я чуть не сдох сегодня три раза, три! Когда я очнулся на руках у ребенка, я не чувствовал ног и думал, что возможно мне сломали позвоночник, потом я чуть два раза не скончался из-за вас, и у меня уже не осталось сил, не то что вас распекать, а хоть на то, чтобы куда-то идти! Господи… Брюс упирается на стенку и начинает по ней сползать, что-то беззвучно шепча и оперативник с гением подрываются с места, словно по сигналу, кидаясь к внезапно ослабевшему доктору. Этого не должно было произойти. Они что-то кричат на перебой, вроде бы зовут по имени, что-то спрашивают, но все звуки превращаться в единую какофонию, а цвет стен и белый свет ламп смешиваются в одно серое пятно, и Брюс уже не в силах различить, кто нависает над ним, кто мягко ударяет его по щекам. Он сглатывает вязкую слюну, и она ему кажется горькой. Мужчина так хочет пить, так смыть с глотки эту горечь; еще больше ему хотелось бы, что бы он сейчас закрыл глаза и это все оказалось глупым, кошмарным сном. — Пожалуйста, Брюс, ну скажи что-нибудь, — кажется, это был голос Тони, но доктор не может знать наверняка: все слишком расплывчато, словно он находится в очень плохой картине Ван Гога — все мазками, не ясно. По голове что-то словно ударяет, в ушах стоит невыносимый писк, нарастающий с каждой секундой, и тошнота подходит к горлу. Перед глазами совсем темно и какие-то воспоминания отрывками всплывают в сознании, но они не лучше всех тех очертаний, что он видел до этого. Доктор из последних сил пытается собрать воспоминания по кускам, обработать информацию, понять, о чем его подсознание так яро кричит, всплывая перед глазами яркими пятнами в момент зыбкого забытья, в которое Боюс хотел бы окунуться с головой, по-правде говоря, с самого начала. А потом на него находит озарение. Брюса вырывает прямо на пол. Единственное что удерживает его от того, чтобы он упал в собственную рвоту это рука Тони. У доктора совершенно остекленевший и нечитаемый взгляд, словно он только что получил порцию разряда электрошокером в шею и каким-то чудом остался в сознании, и Стиву от всей картины в общем, не по себе. — Брюс? — оперативник аккуратно прислоняет Беннера к стене, проведя рукой по влажной от пота волосам, и не получает отклика. — Брюс, — голос становиться строже, но в общей сложности, это ничего не дает: мужчина словно ничего не слышит, а Тони на него озлобленно шипит, морща нос, словно учуяв запах чего-то тухлого: «Будешь так со своими подчиненными общаться, а не с тем, кого ты чуть не угробил». — Как ты думаешь, что с ним? — Стив глотает колкость, потому что, это самое малое, что за сегодня произошло и вступать в очередную перепалку сил у него явно нет. — Ты его слышал, — Тони кладет мозолистые пальцы на пульсирующую венку на шее отсчитывая пульс друга, — он сегодня чуть три раза не отдал кони. Может переломы дали о себе знать, может яд, заработал интоксикацию, может стресс, а может и все сразу. Нам бы поскорее отсюда выбраться да в больницу, а то, что-то подсказывает мне, что все намного серьёзнее, чем может показаться. Да и мы, после того, газа: до сих пор не чувствую левой руки и ноги… — Мы не выберемся. Диалог тут же стихает и повисает вязкая, как патока, тишина, в которой лишь слышен тихий гул вентиляции. Да им было страшно. Им было больно. Они несколько раз думали, что сдохнут. Но ни Тони, ни Стив не разрешали себе думать о том, что это конец. Что они не выберуться. Что они тут и погибнут, как лабораторные крысы, распоясавшись на полу безжизненным трупом (как та маленькая девочка, что была застрелена Стивом, чья кровь до сих пор хранится на подошве его обуви; эти воспоминания, такие свежие, такие живые, заставляют глаза предательски слезиться, потому что, черт, он этого не хотел). Подсознание молчало — оно их не тревожило, оно не напоминало им о том, где они на самом деле находятся, что на самом деле происходит. Или просто молчаливо ожидая конца. — Нам не выбраться, — повторяет Брюс, потирая глаза, в которых теперь царит осознанность, а не пустая отрешенность, -вы еще этого не поняли? Она просто тянет время. Во-первых, потому что если бы мы были мертвы, Тор, Локи и шайка просто бы завалились сюда, и всех бы уже повязали, а не готовились так тщательно, поскольку найти доказательства, особенно Лафейсону, не так сложно… — Откуда ты… — тут же перебивает его Стив, но фразу ему закончить не дают. — А об этом так сложно догадаться? Вы же тут как-то очутились. Сами бы вы не нашли это место точно. А Локи давно копает под Одру. Но не суть. Главное — это второе. Ей нужен Тони живым, по крайней мере, до поры, до времени. Потому что все роботы СтаркИндастриз подключены к его сердцебиению. — Простите, что? — Стив в момент выпадает из реальности после такого заявление — Каким образом? Старк, какого черта? — Это просто была коллежская шутка, но что-то пошло не по плану и, — Роджерс удивленно моргает, и его челюсть с каждой секундой все больше отвисает, на что Беннер улыбается: да, у Тони всегда был своеобразный юмор. — Короче, я подключил, через чип, свое сердце к основному серверу СтаркИндастриз, и, если я умираю — летит весь сервер и все роботы дезактивируются. — Подожди, ты мне на полном серьезе хочешь сейчас сказать, что ты, — Стив уже не просто шокирован: по его шее ползут красные пятна и голос с каждым словом становиться все громче, — просто взял, вшил себе в сердце какую-то хрень и теперь подключен к собственному заводу?! — Ну, СтаркИндастриз это не просто завод… — О Господи! — вспыхивает Роджрс в ту же секунду, словно его полили бензином и поднесли огонь. — Ты что, больной на всю голову?! Боже Беннер, почему ты его не отговорил?! — Ну, наверное, потому что я это и предложил, — цвет лица Стива меняется так быстро, сменяя сразу несколько цветов: от красного, до белого, а позже и зеленого (наверняка, он представил, как должен выглядеть чип, вшитый в сердце и наверняка получилось что-то крайне гадкое), что Брюс давит предательский смешок где-то в глотке. Он считает, что шутка наверняка того стоит. — Да в самом деле, не ядерный же реактор я себе в сердце засунул… — недоумевает Тони, глядя на то, как Роджерс покачиваясь отворачивается к стене, сдерживая рвотные позывы, — …ну или вместо. Оперативник резко прикладывает руку ко рту, а свободную поднимает вверх, молчаливо порекомендовав Старку закрыться, глотая желчь, и пытаясь не обращать внимания на смешки за спиной. Мужчина прям чувствует затылком, как эти оба безумца скалятся, ухмыляясь друг-другу и прекрасно понимая, что эти двое считают шалость полностью удавшейся. — Вы больные! ОБА! — Окей, сойдемся на том, что мы действительно оба больные и шутка была максимально дерьмовой, — заявляет Брюс, но в голосе ни капли раскаяния, наоборот, Стив слышит внезапное, несвойственное Беннеру веселье, — но только благодаря ей мы все еще живы. Потому что Одра построила свою «империю на костях» на базе СтаркИндастриз, не зная об этом. И когда узнала, было уже слишком поздно. Так что теперь, если Тони внезапно скончается, весь ее эксперимент полетит к чертовой матери. — Она меня чуть не убила. Несколько раз, — вкрадчиво напоминает Тони, на что доктор лишь отмахивается. — Ахах, да? А я-то смотрю, зачем она так пристально за вами следит, вместо того, чтобы глядеть, как там происходит «переселение». Ты правда думаешь, что она так угробила бы свой эксперимент? Да брось: она конечно больна на всю голову, но явно не дура. Стоило бы тебе хотя бы на секунду показаться ей недостаточно живым, что бы твое сердце обеспечивало СтаркИндастриз, то были бы у вас в комнате уже дядьки в белых балахонах, ставящие тебя на ноги. — «Переселение»? Брюс набирает в грудь побольше воздуха. Время рассказать о том, о чем он так долго молчал. То на чем стоял извечный гриф «секретно» и не только на бумаге, подписанный аккуратным подчерком Одры, но и в его собственной голове, что удерживалось тисками страха, что сжимались у горла. Сказать что-то получается не сразу: тело сковывает животный ужас, тиски на шее давят все сильнее и из горла врываются лишь невнятное бульканье и хрипы. Не так просто, когда ты живешь месяцами, как загнанный пес, ожидающий удара, когда слащавые ноты голоса Одры въелись в голову, цвет ее огненных волос — в глаза, а ужас от того, что может произойти с тем, кого ты любишь, скажи ты хоть что-то, обмолвись случайно или не выполни всего — под кожу. Поэтому волосы на загривке становятся дыбом и слова даются с трудом: словно он тащит валуны в гору. Он рассказывает, рассказывает и чем дальше, тем труднее, и он жалеет, что тиски страха не переломали ему гортань, но нет это было бы слишком милосердно. Брюс ведает, что Одра переделала «PrimusHeart». Методом проб и ошибок она научилась соединять человеческий мозг с программным кодом, тем самым перенося его сознание в тело андроида, полностью сохраняя личность, привычки и память испытуемого. Но самое примечательное было не в этом. Если сохранить мозг умершего в целости и не допустить разложения, то можно было перенести в андроида сознание уже погибшего человека. — Подожди, ты хочешь сказать, что… — Тони не просто в шоке, он в восторге, потому что, твою мать, это гребаное бессмертие. — Да, она собирается перенести сознание умершего. Конечно, все дети до этого, включая Питера, были живыми, просто погружены в летаргический сон. И она явно не успевает это сделать из-за того переполоха, который мы тут устроили. И поэтому она тянет время. Что бы все успеть закончить. Но как только «переселение» завершиться, она нас всех убьет. Как раз времени чую осталось немного. — Это безумие, — чеканит Стив, разбивая весь восторг Старка об реальность, — это надо остановить. — Хоть это и гениально и это утопия миллиардов лет, но наш толстолобый друг прав, — мрачно заявляет Тони, вдруг посерьезнев, — это нарушает законы мироздания. Нельзя воскрешать как бы тебе этого не хотелось. И тем более — не такими жертвами. Те, кто мертв, должны быть мертвы. Надо это как-то остановить. — И как ты собрался это останавливать?.. — Брюс хотел было возмутиться, но из-за закрытой двери в последнюю комнату внезапно послышался крик. До боли знакомый крик. Тони тут же побледнел. Из горла, наружу, рвались лишь сдавленные хрипы, а порой уставший мозг отказывался принимать, этот звук. Однако, найдя в себе остатки сил, подпитываемый виной и злобой (на себя — больше всех), Старк, и подорвавшись на ноги, тихо прохрипел: «Питер».