В спальнях окон нет

      Харзза вернулся в спальню задумчив и хмур. Он решал для себя поворотный вопрос, и его муж был в этом вопросе - главным камнем преткновения.       На что готов пойти омега в их «номинальном браке»? Что самому змею оставить для себя, относительно свободу от властного мужа, что пока - по ему одному известным причинам - держит нейтралитет. Или же войти в Семью, как должно, со всей силой новой крови.       Отто самолюбив, нетерпим, играет странную людскую роль железного лидера… сам при этом ни в жизнь не признается, что весь спектакль вокруг своей персоны - ему доставляет истинное удовольствие. И теперь в этом спектакле предлагается сыграть и Харззе.       И змею пора решать, какую именно роль.       Отто вернулся вскоре за ним. Спрятал глаза. Отвел даже, не желая их выражением показать, что знает, что Харзза знает… Змей усмехнулся, наблюдая за ним и отмечая непривычную леность движений - так сильно Отто старался контролировать свои эмоции.       Так старался, что выдал себя с головой одной этой нарочитой расслабленностью.       И Змей почему-то не стал вслух отмечать такую явную промашку - в конце концов, ему было даже приятно, что еще одна эмоция стала известна. Отто открывался редко - и сейчас был тот исключительный случай, когда сам того не желая, он добавил еще один штрих в свой образ в восприятии змея. И этот новый штрих прояснил для Харззы картину настолько, что он все же принял решение.       - Мы завтра пойдем к Оракулу.       Отто смешался, замер с не донесенными до столика очками.       - К какому оракулу?       - Это… завтра сам увидишь.       - Но нам уезжать, все почти собрано. Завтра визит к твоему Отцу… мы успеем?       - К Оракулу ходят на рассвете. Мы точно успеем. А теперь, муж мой, давай все же хоть немного отдохнем.       Легли они, как солдаты вповалку - не заботясь об интимности близкого соседства. Лишь бы урвать последние часы сна у короткой ночи.       Заря влагой оседала на коже и Отто порадовался отсутствию бурнуса - в эти редкие часы ранней прохлады можно было не опасаться обжечься на солнце и это прибавляло уверенности в себе. Все же ему до сих пор некомфортно прятать лицо и глаза. Пусть это обусловлено необходимостью, но все же… он привык ходить прямо, свободно подняв голову, и глядеть собеседнику в глаза.       Южные обычаи северянину не понять. Отто покосился на шагающего рядом мужа - а как тот будет обживаться на новом месте? Воспитанный в кодексах и четком следовании прописанным в неведомой древности законам, как он справится с необъятной и беспринципной свободой Севера? Не совершает ли Отто ошибку, везя столь консервативное существо в свою страну, где властвует сила.       Это «консервативное существо» - альфа и младший муж, тут же оборвал он сам себя. Точно не стоит умалять способность змея подстроиться под ситуацию и извлечь из нее максимум пользы.       Они пробирались в тишине мимо замершего в полусне города - шли к берегу моря, обрывистому и искусанному невиданным великаном.       Скалы падали в море, и лишь тонкая веревочная лестница спускалась к самой пене прибоя - он яростно плевался и шумел в гротах, проваливаясь в полу-подводные пещеры.       В одну из таких - влажную от соленых брызг - они и спустились. Харзза и следом за ним Отто - никого из сопровождения в грот змей не пустил, и теперь Эххо и Ритель топтались наверху, рискуя сверзиться вниз в тщетных попытках уследить за подопечными.       А змей вел Отто узким, извилистым лазом, уверенно минуя развилки и все сильнее спускаясь вглубь. Отто ощутимо нервничал в темноте и безмолвии, крепко держась за руку мужа - место было неприятным, чужим, недоброжелательным. Будто шептали капли, стекающие у стен: «Тебе здесь не место, чужак.»       Кап.       Они вышли в небольшую пещерку - узкую, низкую, едва-едва устоять вместе рядышком, не рискуя выпрямиться в полный рост.       Кап.       Под ногами - блюдце идеально ровной черной воды - ни движения, ни ряби, ни шороха. Вода будто замерла огромной линзой, натянутая между двух миров. Этим и… чужим.       Кап.       Падают капли с потолка прямо в центр водяного блюдца. Падают… и не расходятся кругами.       Кап.       - Мы пришли, - тихий голос змея разнесся по крошечной пещерке гулом тысячи колоколов так, что Отто вздрогнул.       И линза водной глади натянулась, пошла бликами радужных отсветов - в полной темноте пещеры! - и порвалась, выпуская… щупальце. С присосками. Одно, второе, третье… восемь. Потусторонний глаз с извилистым зрачком, мантия, брюхо…       Осьминог, черный, как и линза потусторонней воды - выбирался из круглого озерца им под ноги. Выбирался и люминесцировал своим телом, окрашивая стены вокруг всеми цветами радуги.       Харзза поклонился. Отто сдержал тошнотный порыв. Да, существо было красивым - как красива молния, вулканическая лава или сталь отточенного клинка. Но его тело, щупальца, черный цвет скользкой неуловимо двигающейся кожи…. это было отвратительно до той степени, что омега не мог оторвать глаза. Все смотрел и полнился отвращением. Потому совершенно оторопел от приказа мужа:       - Раздевайся.       - Ч-что?!       - Раздевайся, муж мой. Тебя соизволил благословить Оракул.       Отто замер, напрягся и не двинулся с места - и Харзза, сурово нахмурившись, достал кинжал.       - Мне придется срезать твою одежду, муж мой.       - Я не понимаю, объясни? - у омеги задрожали крылья носа. Не от страха. От ярости. Он только попытался - попытался лишь! - довериться мужу. И вот как он оправдывает попытку доверия - выкидывает малоясные фортели.       Извилистые кинжалы привычно легли в руки. Как Харзза сказал? Все ли Отто решает кинжалами? И да, это действительно самый действенный метод…       Но замахнуться или просто прикинуть тактику омега не успел - оказался спеленут щупальцами подкатившегося осьминога. Как-то он совершенно выпустил из виду тот факт, что со змеем они в пещере не одни и этот противник - в отличии от альфы - неизвестен своими повадками вовсе.       Отто не мог двинуться - тварь холодным саваном окутала его так плотно, что казалось, проникла даже в легкие с дыханием, что тут же замерло в груди при этой мысли. Отто хотел бы закричать - но не смог - в рот набилось мерзкое щупальце.       Он обессилено замычал, еще конвульсивно дергаясь и не слыша в панике успокаивающего речитатива мужа:       - Не сопротивляйся. Оракул не опасен. Он сам знает, что для тебя лучше, он древнее всех морфов. И да, я не сказал тебе сразу, потому что знал, что ты не пойдешь тогда со мной. Морф без человеческой ипостаси, древний морф, отринувший все разумное, в привычном для нас понимании - тебе, человеку, покажется чудовищем. Не сопротивляйся ему, муж мой. Не сопротивляйся….       Харзза молил, повторял и повторял просьбу не сопротивляться, скорее, чтобы уже себя отвлечь от дикого зрелища почти поглощенного Оракулом его человека. Да, видит Мать Змея - его человека! И привести его, не подозревающего ни о чем - почти на суд всей Жизни, позволить несоизмеримо более сильному существу взвесить на весах рассудка его личность, желания, мечты… взвесить - и вынести решение, как приговор, как проклятие.       Ибо Оракул не благословляет.       Харзза зажмурился и сжал кулаки.       Этого потребовал от него Отец Змей. Этого хотел он сам. Этого даже Отто хотел!       Но никто не задался вопросом - какая же будет цена?       И Харзза присутствует сейчас при уплате аванса - заранее, скопом, на век вперед. Прежде, чем Отто поймет, за что же он все же сейчас платит, он возненавидит Харззу. И будет в своем праве.       А Отто мучился в темноте, потерянный и испуганный - как не пугался даже в далеком детстве, когда увидел убитого в собственной спальне отца… Отто метался в полном мраке, шарил бестелесной рукой и кричал, беззвучно кричал: «Выпустите меня!»       - Куда тебя выпустить, существо?       Это было не голосом, не вопросом. Это было… как глоток воздуха, когда только всплыл из ледяной глубины. Отто замер, обласканный этим вопрошением, как дозволением жить и чувствовать.       Кто-то сейчас изучал его. В темноте несоизмеримой глубины небытия кто-то был. Значит, он - Отто - тут не один.       «Я… хочу жить. Выпустите меня обратно.»       Да, он хочет назад. Хочет зарядить мужу под глаз. И вспороть ему кинжалом живот, чтобы знал, скотина - как страшно умирать. Потом он зашьет его, будет ухаживать, родит ему наследников. И подавится Отец Змей, старая змеюка, будет у него не один внук, а пяток - чтобы навсегда зарекся людей пытаться воспитывать. Чтобы все шумной ватагой ему хвост на люстры наматывали. Чтобы Отто писал ему зубодробительно вежливые письма, справляясь о здоровье детей своих, а тот умолял забрать сорванцов хотя бы на зиму на Север, и к матери Змее их договор о тридцатилетнем воспитании, он и месяца больше, старый змей, не вынесет… Отто хотел назад, вправить мозг, наконец, пустопорожней кукле Солнышку - отдать его в мужья какому-нибудь серьезному альфе, чтобы уволок его в клятую южную спальню - где, слава тотемам, окон нет - и оставил там, вместе с самолюбием, спесью и всем тем, чему так отчаянно завидует сам Отто, ведь роскоши себялюбия он никогда себе позволить не мог… Отто хотел назад - попробовать, что же такое утром просто спать, не вскакивая под отчет Рителя о свежем предательстве, что требует немедленной кары… Отто очень хотел назад. Попробовать в жизни все то, что так фатально упустил, загнав в себя рамки одной ему известной картины.       Отто очень хотел назад.       И… его услышали.       Что-то двинулось в темноте, пошли радугой перед глазами круги - и Отто снова почувствовал, что обладает телом. И оно валяется на полу каменной пещеры, ноги утонули в черной воде блюдца-озера, а с живота убирается последнее слюдяное щупальце Оракула.       Отто вздохнул - ничего в глотке уже не мешало - и заорал.       - Ты! - и подскочил, намереваясь исполнить свое пожелание, но замер. Врезался прямо-таки в ошарашенный взгляд своего собственного мужа.       Харзза смотрел так, будто увидел впервые, будто сражен невиданным зрелищем, будто… восхищен?       - Ты… стал… милым, - выдавил, наконец, альфа. Потрясенно тряхнул головой.       Еще раз оглядел своего мужа - совершенно точно это был его муж! Но… тоньше. Хотя Отто и до того был сухощав и поджар. Сейчас он будто струнка натянулся, готовый сорваться в движении - и невероятная легкость была в этом наполненном бурлящим задором теле. Лицо округлилось, потеряв окаменелость челюстей - осталось тонко-вырезанным, но будто наполнилось желанием улыбнуться. У глаз пропали первые лучики морщин, а поседевшие пряди у висков потемнели, оставив черную шевелюру снова носить в себе ночь.       Отто выглядел так, будто ему семнадцать. И такой омега нравится змею очень, очень сильно.       Харзза принюхался. Запах у омеги тоже неуловимо изменился. Потерял тяжесть, свойственную скорее хищникам или альфам, стал нервирующим - дразнящим. За таким тянуло подойти поближе, чтобы понять, что в нем такого подзуживающего… Ушли ноты лекарств и болезни, вызванные многолетним принятием подавляющих зелий. Тело омеги пахло здоровьем, юной силой и желанием… Желанием к своему партнеру. Метки призывно чернели на белой, мраморной коже - и змеи шевелились, начиная поглаживать своего владельца, отвечая на изменения гормонального фона…       Отто потянулся, выпуская вздох - и не ярости уже. Другие мысли охватили его голову, и самой давящей было недовольство: почему клятый муж так далеко стоит? Отчего медлит?!       Он ждет его, он хочет его, он готов - а муж стоит столбом и только и делает, что хлопает глазами!       И Отто пошел к нему сам, пьяно улыбнувшись, потеряв над собой контроль. Гормоны, ничем не сдерживаемые, впервые за долгое время обрушились на него со всей силой. И он мог только уцепиться за надежную опору плеч своего альфы, оплести его руками и ногами, чтобы шквал эмоций и ощущений не оторвал его и не унес.       И Отто подвывал от восторга в этих острейших, забытых ощущениях. Смеялся, плакал и нова смеялся, выпуская, вышвыривая пригоршнями восторг и счастье. Его трогают! Его ласкают. Губы альфы прихватывают место метки, дыхание делится с ним своим воздухом, а кожа уже у самой кожи - и нечего им не мешает жить каждую секунду их личного шторма на двоих. Радуги ходят под веками, острые кинжалы - под кожей, лава льется в живот, собирается и выплескивается, сметая все на своем пути, а потом снова, и снова, и снова…       Отто мерно покачивался на мягких волнах ушедшего шторма. Покачивался и ощущал, что его все еще несет волна эмоций, пусть не таких ярких и острых, но все еще непривычных, пьяных, все еще слишком больших для него, привычного к спокойствию выверенных решений.       Он открыл глаза. Голова его тяжело лежала на плече змея, а тот шел, пригибаясь под низкими сводами узкого коридора. И Отто видел, как сахарно блестят в улыбке змеиные клыки.       - Что это было? - голос сорвался хриплым сипом. Альфа на это рассмеялся довольно, прихватил поудобнее, обдав новой волной сладких мурашек. - Это была наша первая брачная ночь. Как должно, была, а не формально, как вы, муж мой, того бы хотели.       - Я не хочу, - Отто всерьез испугался. - Я не могу так, каждый раз…       - Так бывает только однажды, - успокоил его Харзза. - Но потом будет лучше.       И снова блеснул клыками в полутьме. А змеиные метки от его слов шевельнулись, потревожив только замершие было мурашки. Отто снова положил голову мужу на плечо - он устал. Он вымотан и ничего не понимает. И…       - Не время, - опустил его Харзза на землю, - запахивай рубашку, надевай штаны и полезли. Лестница не предназначена для слабых омег.       И Отто сжал зубы, зашнуровывая порядком подранные штаны. И когда он их снял, а альфа подобрал? Острой вспышкой удовольствия прострелило воспоминание: он держится за шею мужа, висит на нем, а тот рычит и сдирает эти самые штаны, при этом одной рукой растягивая готовый, истекающий соком течки вход в тело Отто.       Омега передернул плечами, сбрасывая утекающее в пах горячее напряжение. Впереди подъем по веревочной лестнице среди скал. Воспоминания - уместны будут позже.        - А вот зря меня не послушался, - отметил Харзза его маневры.       Отто лишь молча приподнял бровь, не надеясь, впрочем, что альфа увидит. Он поднимался следом за омегой и выражение его лица точно видеть не мог. Но тот видимо и так решил продолжить.       - Вот наблюдаю я уже четвертую дырку на штанах в самой любопытной части тела моего обожаемого мужа и размышляю, как же он по городу такой у меня пойдет. Драный весь.       - А не надо было на меня своего Оракула натравливать, - пропыхтел Отто, больше занятый тем, как не сорваться в обрыв, чем тем, как остроумно ответить. - В паланкине поеду. У меня младший муж есть? Сзади было только сопение.       - Есть, - продолжил Отто, - а значит, муж мой, должен путешествовать ты в паланкине, а я к тебе присоединюсь, ибо зело люблю тебя, красотой твоей очарован.       - Кто еще очарован, - шикнул в ответ Харзза, увидев, какими глазами встретили его обновленного омегу Эххо и Ритель.       Отто видимо еще не осознал всей произошедшей с собой перемены. Мало того, что он пах, как свежий, молодой, только что покрытый альфой омега - то есть сексом он пах, желанием. Он распространял вокруг себя эту ауру, и она била волной с ног любого полноценного альфу. Даже Рителю - более спокойной по гормональному фону бете - перепало от этих омежьих феромонов. Кроме запаха Отто просто был красив, как резная статуэтка из слоновой кости, и если раньше его железный взгляд и осанка императора отбивала всякую возможность эту красоту заметить, то сейчас….       В драных штанах и не запахнутой на груди рубашке, подставясь под ветра со всех концов света, стоял белый, слепящий глаза соблазн.       И Харзза пожалел, что не догадался взять с собой омежий бурнус.       Потому он содрал с Эххо рубашку, велев Рителю отправляться за паланкином. И пока укутывал не особо сопротивляющегося мужа, мучительно думал: вот придет Отто в себя, отпустит его помутнение Оракула - и что потом?       Отто вырубился в паланкине моментально, едва ощутив первое покачивание легкого шага носильщиков. Его несло все еще на волне сладкой истомы, он уже смутно предчувствовал близкое отрезвление, но пока ему было хорошо. И хотелось, чтобы Харзза обнимал его бесконечно, горячо дыша в затылок и поглаживая по плечам.       Харзза не стал будить мужа, осторожно вынеся из паланкина на руках, а Ритель обеспечил, чтобы на пути к спальне ни один идиот не выскочил с визгом и не потревожил затишья перед бурей. Он тоже понимал, что Отец Семьи Ростовщиков отчего-то будто пьян и ведет себя далеким от присущего ему обычно поведения образом. Никто не объяснил молчаливому верному бете, что же произошло в пещере у загадочного Оракула - тема эта вообще открылась сегодня утром впервые.       Оракул ни разу не мелькнул ни в одном слышанном Рителем разговоре, ни в одной книге, ни в одной сказке. А ведь было совершенно ясно, что это что-то очень ценное для южан, особенно морфов. Это что-то ими оберегается, прячется и почитается. Будто местные берегут тайну, не стремясь даже в сплетнях делиться ею с чужими.       Ритель подозревал, что помимо чудесного преображения в пещере произошло что-то еще, нюх и за версту ему бы объяснил, что именно, но дело было не только в сексе устоявшейся пары. У Отто действительно изменился запах, приобретя не только свежие ноты, какие наверняка и были ему присущи в юности, а что-то совершенное иное… не человеческое. И с этим новым нужно было разобраться как можно скорее, не ожидая, пока сюрприз сам явит себя и поставит перед свершившимся фактом.       Ритель тихо скользнул в спальню к спящему омеге и тщательно вгляделся в лицо, внюхался в наполнивший помещение запах его. Что же это за нота, что в ней такого - неправильного? Бета покачал головой, он пока не понимает. Но поймет, обязательно.       Отто вышел из спальни, запахнутый в южное одеяние Отца Семьи, только к вечеру - как раз, чтобы без спешки успеть прибыть в резиденцию Змей. Всю дорогу он молчал, яростно блестя стеклами очков на любую попытку обратиться к себе - и Ритель, и Харзза, и даже змеи сопровождения предпочли и вовсе к нему не обращаться. Отец Ростовщиков походил на взведенную пружину - тронь и она взовьется, натворив беды.       И желваки гуляли под посвежевшими розовыми щеками, и глаза сузились, снова собрав кожу в лучики морщин, и брови сошлись на переносице, родив суровую складку… так и до новых каменных привычек недалеко.       Харзза наблюдал за ним втихомолку, гадая, осознал ли Отто, что теперь его гримаса яростной сосредоточенности не вызывает былого трепета у окружающих? Вспомнил ли он свою юность, когда слава симпатичной мордахи летела вперед авторитета его семьи.       И понял, что да - вспомнил. И ярится теперь именно по-этому. Потому что отвык уже давно доказывать что-либо, драться, решать кинжалами, пусть и сам Харзза обвинил его в обратном.       Змей видел шрамы на тонких запястьях - от веревок. Видел звездочки, какие остаются от вырезанных стрел. Видел три подушки подкожных давних ран в подреберье - и ему страшно было, ведь он знал, что такие остаются от крюков, если подвесить тело за ребра… Что было в юности этого тонкокостного воина, о чем он сейчас вспоминает - и гнев кипит в серых глазах, топя безнадежно лед контроля и выпуская все наружу. Обнажая почти душу и его растерянность.       Харзза притянул его за шею к себе - и глянул в глаза, силой удерживая двумя руками напрягшееся было тело.       - Это было давно, - внушительно сказал он, всем своим существом пытаясь подавить неведомую этому человеку доселе панику. Но она была, и сейчас почти затапливала его с головой. - Это было давно, и тогда ты был слаб. Сейчас все будет иначе.       Серые глаза напротив расширились, зрачок пополз заполнять радужку - что …       - Ты не знаешь, змей… - зашептал. - Не знаешь, куда мы в скором времени вернемся…       И голос был надтреснутый застарелой болью. В провалах зрачков на альфу глянула такая тоска по несбыточному, что змею в жаркий южный день стало холодно. Холодно и тревожно.       - Сейчас мы на Юге, - все же совладал он с собой. - И решаем другие дела. Остальное - решим позже.       И поцеловал мужа в лоб. Приложился сухими губами к взмокшей мраморной коже. Отто прикрыл глаза под этим поцелуем-печатью и выдохнул. Становилось легче. Его альфа поглаживал затылок, большим пальцем поджимал скачущую венку пульса - и сила эта, заключенная в широких ладонях - дарила успокоение.       Он действительно сейчас уже не тот, что раньше. И не один, как тогда…       Из паланкина Отец Семьи Ростовщиков ступил, как истинный аристократ, не глядя ставя ногу и точно попадая на разостланный перед ним ковер. Выпрямился, развел полы халата - и двинулся, не посчитав нужным убедиться, следуют ли за ним спутники. Он Отец и старший муж - конечно же, они следуют.