Maybe I, maybe you

      Чашка с копи была обжигающей. Но Асока совсем не чувствовала ее в ладонях. Она сидела вот уже пять минут в личных апартаментах Вейдера, невидящим взглядом обводя пустые стены.       Сам сит пропадал на нижнем ярусе корабля. Как поняла тогрута, к нему нагрянули нежданные гости. А может и нет. Сит грозился расправой над отрядом. Так почему бы не приступить к этому сейчас? В том, что шуму наделали Повстанцы, бывший Фалкурм не сомневалась.       Она наконец отставила чашку, потерла лоб. Да что, сит его побери, тут произошло-то? И какое ко всему этому имеет отношение она?       Увиденное заставило взглянуть на учителя несколько под другим углом. В том, что за маской с трубочками прячется именно Энакин, сомнений не осталось. Он был ее учителем в образе Генерала, он стал им в образе грозного сита... Это, признаться, было неожиданным. Нет, Асока давно подозревала, что знает истинную сущность Вейдера. У нее было время подготовиться, но не к такому.       Дверь открылась, пропуская темную фигуру в плаще.       Вейдер сел напротив тогруты, а она только подняла на него глаза и вздохнула, не находя слов для вопроса.       — Время еще не пришло, но так как ты сама поторопилась, драгоценная моя… Лучше будет рассказать тебе все и по порядку. Или как получится…       — Энакин… — только и прошептала она в ответ.       — Но ты ведь знала?       Асока кивнула.       — Некоторое время назад — не имеет значения как — я узнал, что ученые Храма создали несколько клонов моего тела после того, как я утратил руку в бою. Они решили, что Избранным меня делает оболочка, а не… — он запнулся, но продолжил. — Поняв, что потерять самого талантливого Генерала армии намного проще, чем хотелось бы, они потратились… вложились в не самое надежное, скажем так, предприятие. Два моих клона были созданы, вот что я узнал. А еще я узнал, что в любое из тех тел можно переселить мою сущность — память, мысли, дух. Навыки и чувствительность к Силе. Но вот незадача, местоположение тел было записано на допотопную камеру. Такими пользовались тогруты, ты знаешь.       Асока кивнула.       — Ну, мы нашли камеру, открыли ее, вместе. Помнишь? Но тело и душа — ничто без ритуала. Древнего ритуала, высеченного на камнях. Благодаря им ты и попалась. Ты не спрашиваешь, но я скажу… Чтобы ритуал состоялся помимо всего прочего нужно что-то или кто-то, что станет нитью, связующим между прошлым и нынешним, так как в том теле самом по себе нет ни памяти ни способности принять душу, которая без этого кого-то просто не сможет материализоваться в новом теле, так как ей не за что зацепиться… Понимаешь?       Асока кивнула.       — Единственным, что я мог вспомнить, и что могло бы стать такой ниточкой, не дать мне кануть в небытие, оказалась ты, дорогая моя Асока. Мне не нужна кровная жертва, иначе я никогда бы… — Вейдер снова осекся. — Ты просто побудешь рядом, пока все не закончится. И потом, если захочешь…       На этот раз он просто замолчал, растеряно глядя на тогруту.       Это был уже не тот грозный владыка-сит. Потерянный, больной генерал, ищущий поддержки и себя. Он казался чужим в том металлическом теле, заложником которого оказался. Его улыбка — грустная и колючая — так и проступала на фоне шлема. Тогруте казалось, что она видит и родное лицо, и застывшую маску одновременно. По щеке скатилась одинокая слеза. Горечь, ни с чем не сравнимая, кислотой разливалась внутри легких, спирая грудь, смешивая воспоминания в месиво из желчи и соли. Такой родной, любимый, близкий… убийца. Жестокий, грубый, злой… учитель. Справедливый, растоптанный, уничтоженный…       Все слова мешались в одно. Старались вырваться из горла животным криком и застревали немотой.       Ком из горла опустился под левую грудь. Стукнулся о ребро и замер мертвым камнем.       Асока откинулась на спинку дивана и провалилась в темную пустоту.       Она проспала сутки.       И все это время генерал-сит находился рядом с подопечной. Возможно, он и сам этого не хотел. Просто выбор за него сделало собственное тело… Или то, что от него осталось под этой губительной оболочкой. Что ж стало с тобой, мой славный?       Асока покачала головой, взбалтывая собственные мысли. Боль плескалась в леку изнутри, как вода, дробя на своем пути и плоть, и дух. Сила колебалась. И в ней плавали растворенными сомнения, поруганная гордость, любовь и, может быть, что-то еще. Что-то за гранью всех этих чувств и ощущений — неосязаемое, бесконечно далекое. Так похожее на память.       — Скажи, — подумала она, а потом произнесла и вслух: — Скажи. Если я… соглашусь? Добровольно. Ты…       — Наверно.       Он с легкостью отмел мысли о войне. Асока прямо увидела это, они разлетались, как воланчики после удара о невидимую стену, с легким гулом, с разноцветным оперением — так, что рябило в глазах.       — Я думаю, если мы оба это переживем, придется пересмотреть некие стороны договора, — Вэйдер улыбнулся (она чувствовала натяжение его мышц собственной кожей). — Никаких угроз, — почти мечтательный оттенок голоса. — Никакого насилия… Напомни, с кем мы воевали до всего этого?       Асока замялась.       Они всегда воевали с ситами, с графом Дуку, с кем-то еще — голова шла кругом. Все они мельтешили перед закрытыми дверьми сознания. Было так трудно вспоминать.       Очень уж мешало двоякое ощущение, расщепившее сознание, словно она снова малышка на обучении у не в меру заносчивого, харизматичного и вспыльчивого Энакина. Высокий, худощавый, даже сказать «поджарый», с саркастичной улыбкой на лице, морщивший лоб над трудновыполнимыми задачами, с неправильными, заостренными чертами лица, будто вырезанными лайтсейбером на колонне… Но никогда — застывшими и неживыми. Как сейчас: неповоротливая громадина в округлом и гладком шлеме, который не то, что эмоции передать не способен, но и полностью нивелирует впечатления, врезавшиеся в память. Будто это два разных человека.       Впрочем, так оно и есть.       Энакин из воспоминаний и эта халабуда под плащом — два разных существа, с разными мотивами к существованию, с разными воспоминаниями и разными страстями.       Они оба прекрасные мечники — и на этом схожесть кончается.       Если не думать о том, что таилось за завесой темнейшей Силы, на которую тогрута давеча наткнулась в приступе панического бегства по вражеским коридорам. Впрочем, а вражеским ли теперь? Все так смешалось… Асока потерла виски, желая избавиться от жуткого воспоминания. О, это действительно было жутко. Еще страшнее, чем результат любого боя, виденного Асокой в бытность как падаваном, так и Фалкрумом, так и вольнонаемным воином. Видимо, потому что увиденное было результатом боя внутреннего.       Она видела смерть. Много смертей. Много тел. И считала за счастье, если они молчали.       И была готова к войне.       Но видеть труп Энакина была не готова.       Неживое тело, плавающее в формалине, утыканное трубками с кислородом и формальдегидом. Оно дышало — искусственный процесс раздувал легкие, выталкивая из них воздух, выходящий пузырями в люминисцентно-зеленом (освещение) растворе.       Открытые глаза и бескровные губы, разомкнутые прозрачным гофрированным шлангом. Бледная кожа с оправдано нездоровым оттенком.       Ужас.       Ужас.       Ужас.       Зажмуриться и вопить.       Асока вздрогнула, пришибленная внезапным нежданным воспоминанием.       — Я знаю, — примирительный голос вливался, как кислород по трубке, в уши. Такой же искусственный и неприятный сейчас. Только сейчас. Асока поймала себя на мысли, что в последнее время всегда была рада слышать его. То бишь примерно с начала вынужденных тренировок. И ведь помог же. Гад.       Она не стала ругаться вслух: а, неважно — услышал или нет. Это выше ее сил. В прямом смысле. Тогрута была выжата как лимон. Ей не хотелось думать, вспоминать, анализировать. Только спать и есть. Что-нибудь сладкое — как черный шоколад. О да. Можно немного межгалактического мёду… И кипятку.       Невероятно странные вкусы.       Восхитительно.       Наверно, примерно так чувствуют себя беременные. Поразительно. И с чего эта нелепая мысль закралась в закоулки разума именно сейчас? Асока никогда не думала о детях. Она чувствовала себя воином, а не матерью. Хотя мелкие никогда ее не раздражали, и даже вызывали умиление — нужная опция на войне, помогает спасти как можно больше душ, выбрать более лояльный план, когда помнишь о будущем, о том, ради чего и ради кого все это создано. Но заводить детей в таких условиях могли только отчаянные глупцы. Либо те, кому крупно не повезло оказаться на пути у беспринципной армии, знающей лишь как склонять силой к близости беззащитных галактянок. Асоке повезло не присоединиться к лагерю ни тех, ни этих.       Ха-ха.       И о чем ты думаешь?       Если так чувствуют себя девушки в положении, то положение пленницы Асоку более чем устраивает.       Вейдер металлически хихикнул.       — Эй, жестяной, скажи-ка мне на милость, почему ты слышишь, о чем я думаю, а я твои мысли — нет?       Она подперла висок кулаком, отчего голова закружилась. Мрак.       — Я просто был дольше в этом состоянии. Поверь, тебе не понравилось бы. Так что я даже рад, что все закончится раньше, чем ты сможешь влезть мне в голову. Там нет ничего… недоступного.       То, как звучала эта фраза, то, каким должно было быть выражение лица Вэйдера, то, как больно было думать об этом самой, намекало на то, что владыка всея галактики кое о чем не договаривал. Например, что в его голове не было не только ничего недоступного разуму Асоки, но и ничего светлого. Может быть планы, может быть воспоминания, а может быть самолинчевание. Такое ощущение, что сит только недавно очнулся от кошмара, в которым главным действующим лицом и монстром был он. Мог ли Вэйдер не казнить сам себя за все содеянное? Мог ли он не тонуть, захлебываясь, в крови всех убиенных по его велению либо его же руками? Каково это Асока и правда не хотела знать. И боялась, боялась, что ей придется услышать отголосок внутреннего диалога, терзающего разум ее бывшего учителя.       Она не была готова к такому.       Асоке хватило увиденной физической оболочки Энакина. С внутренностями — тлетворными и тошнотворными — она более никогда не хотела сталкиваться воочию. Не самая полезная начинка уджа.       Сит никак не дал понять, что уловил отголоски и этих ее размышлений. «Спасибо», подумала тогрута на всякий случай и устало опустила голову обратно на подлокотник. Головокружение постепенно отступало, уступая место раздражающей слабости. Но и это состояние обязательно должно было смениться чем-то более стабильным и привлекательным. Асока терпеливо ждала, как хищник. Притаившийся в засаде. Воин, у которого нет выбора. Нельзя напасть на то, чего буквально нет.       — Почему ты медлишь?       — Потому что ты не готова. — Он понял ее без уточнения. — Для того, чтобы все состоялось, нужно, чтобы объект — то есть ты — имел устойчивую энергетику. С неодушевленными предметами проще, так как их состояние меняется только в исключительных случаях. Например, при облучении или при целенаправленном изменении Силой, но поправить это несложно. С живым же объектом…Слишком многое зависит от твоего эмоционального состояния, от твоей готовности помогать, от уверенности, от спокойствия. От владения собой. Страх или злость разрушит все мгновенно. И зачем я это сказал, — Вэйдер устало усмехался, и это было почти пугающе в озвучке допотопных динамиков. — Теперь ты можешь меня надуть. — Ну вот, абсолютно энакиновские нотки. Интересно, он это специально? Будто не было всех этих лет и испытаний, которые парочка «оторви и выкинь» прошли порознь, не желая того. Будто он снова подтрунивает над зарвавшимся падаваном в свете кострища перед отбоем.       В комнате беззвучно материализовался каплевидный дроид с подносом. Мёд, кипяток и удж. Все как по заказу.       — Они у тебя тут обучены шпионить?       — А то.       — И не сомневалась.       Асока никогда не видела, как император потребляет пищу, никогда не задумывалась об этом, а теперь поняла, что никогда и не хочет приподнимать завесу с этой тайны. Ну слишком уж некоторые открытия выбивают из колеи. Как там говорят, «закрой этот секрет обратно»? Уф, говорят, при помощи Силы можно стирать память и даже поменять некоторые отдельные воспоминания, так сказать, перезаписать. Но в чем в чем, а в том, что копаться у себя в голове добровольно не позволит никому, а уж тем более — не попросит, Асока была уверена на все изучаемые в школе проценты.       Все же она приняла угощение. От тепла и сахара полегчало почти сразу же. Немного сладости — и девушка уже начинает таять. Так не годится. Впрочем, а есть ли выбор?       Потолок плыл перед глазами, и при желании на нем можно было рассмотреть облака. Она была уверена, что это ей мерещится, и в обшивке каюты ничего подобного не предусмотрено. Но раз уж с галлюцинациями ничего нельзя было сделать, оставалось отдаться на волю победившего и наслаждаться этим кусочком представленной или предоставленной свободы.       Иллюзия в какой-то мере это то же право выбор, и кто она такая, чтобы им не вопспользоваться? Подобные подарки так просто не отвергают. Даже если это агония умирающего разума. Даже если по ту сторону ожидает нечто такое, из чего уже не выбраться.       В каких передрягах они только ни бывали.       И каждый раз выбирались.       Выберутся и из этой.       Вместе.       Как всегда.       Вместе.       Удовлетворенная принятым пьяным решением, Асока позволила облакам налиться и потемнеть, а потом и пролиться темнотой на воспаленные веки.       Спонтанные решения — самые лучшие. Самые правильные.       Кого-то в этой ситуации уж точно придется предать.       Не Энакина — только не в этот раз! Не друзей или миссию — никогда.       Остается только один вариант: предать себя и поставить в этой затянувшейся истории точку. И правда, сколько лет учитель не виделся с падаваном? Просто вопиюще непростительный случай, парадокс. Все считали его мертвым, а она его нашла. Сразу в трех экземплярах — вот это везение!       «Отключайся уже», вяло приказала Асока собственному телу, и вздохнула с облегчением, когда за ним последовало и сознание. В пучину кошмаров, где трупы не дышат, а любимые люди не заставляют предавать память о них. Кошмары, в которых можно все исправить — и именно поэтому «кошмары». Потому что реальность бывает куда более жестока, чем даже император ситов, бывший учитель, обретенный учитель, черный лорд преисподней, чья судьба настолько безумна и жестока, что даже чернейшая темнота по сравнению с ней выглядит прекраснейшим рассветом в панорамном окне, которое на самом деле и не окно вовсе, а дисплей.       И это тоже один из вариантов выбора иллюзии.       Асока уже не видит этого, но Темный Лорд неуверенно поднимается на ноги, разминает шарниры, как перед схваткой, и неловко — во всех смыслах этого слова — накрывает ученицу своим плащом.       Да, он мог бы потребовать плед. Да, он мог бы и вовсе оставить ее как есть. Но в этом жесте сквозит что-то сакрально-патетическое, как квинтэссенция домашнего уюта, что он просто не сдерживается.       В конце концов, собственные воспоминания, более не сдерживаемые ничем, требуют некого якоря во всем этом мраке. Чтобы смириться с ними, не хватит никакой Силы. Поэтому владыка-сит сосредотачивается на выполнении нехитрых, почти что семейных обязанностей, которые не позволят тьме затянуть его туда, откуда дороги уже точно не будет.       Диван проседает под тяжестью его веса, а Вэйдер все гладит и гладит леку, монтралы, лоб. Механические движения механической машины, распираемой нечеловеческой силой и человеческими слабостями.       Пока она здесь, у него есть надежда поправиться, думает Вэйдер, чтобы не думать больше ни о чем.       А после гасит свет.