Виктима

Перед Чимином стоял Юнги. Обнажённый по пояс. И брюнет. — Хён, можно мне тебя нарисовать? — Эмм… Ну не знаю даже… — Юнги потёр шею, обуреваемый сомнениями. — Меня еще никогда никто не рисовал, я не знаю, как позировать. Да и вообще, нафига тебе это? — Ты не понимаешь, — на вдохе оживлённо пробормотал Чимин. — Ты… ты просто не понимаешь. Чимин взял его за руку и привел в его (свою) комнату, усадив на кровать боком к окну. Был ещё день, неяркий свет из окна мягко освещал бледное лицо Юнги, создавая блики на его скулах, надбровных дугах, на носу, подбородке и губах. — Просто сиди и… — взволнованно тараторил Чимин, — ну, просто сиди, в общем. И ничего не делай, вот и всё, что от тебя требуется. Чимин покопался в шкафу рядом с письменным столом и достал оттуда чистый лист, планшет и набор карандашей. Закрепив лист на планшете, он высыпал все карандаши на кровать прямо рядом с Юнги и сел, пристально смотря ему в глаза. Юнги заметил, что взгляд у Чимина был немного расфокусирован — он как бы смотрел на него, но и одновременно не на него, а как будто насквозь. Чимин медленно скользил взглядом по его лицу, подмечая малейшие изгибы, тени и свет, затем принялся рисовать. Юнги очень понравилось, как напряженно Чимин выглядел, вырисовывая каждую деталь его лица. Сам Юнги не видел, что именно получалось у Чимина, да и ему не важен был результат, он просто наслаждался тем, что видел сейчас перед собой. А на Чимина снизошло. Вот прям обухом по голове снизошло. Вдохновение. Как он и говорил Юнги, ему пойдёт чёрный цвет. Но Чимин не ожидал, что настолько пойдет. Это просто чистая эстетика, как она есть. Если бы Чимин умел красиво рисовать тела, он бы нарисовал Юнги по пояс вот прямо так, с влажной кожей после душа, с прорисовкой мельчайших капель, которые падали на его тело с мокрых волос. Юнги был немного худощавым, но мускулатура у него была красивая, опять же — эстетичная. От этого у Чимина буквально перехватывало дыхание. Но, к его сожалению, лучше всего у него получались именно портреты, лица… Но даже этого было достаточно. Он начал с глаз. Прорисовав зрачок, чёрную радужку, блики от света на ней и густые ресницы, он добавил немного теней в уголках глаз и старался максимально точно нарисовать небольшие складочки и тени под глазами, которые придавали лицу Юнги немного драматичности и романтизма, которые так любил Чимин. Его взгляд… Чимин старался передать его взгляд, мерцающий, пронизывающий, немного отрешенный, но от этого ещё более страстный — как будто за показным безразличием и угрюмостью прячется заботливая и нежная душа, чувственная и яркая натура, которая жаждет творить, создавать, мечтать… Все это пытался передать Чимин, и он искренне надеялся, что у него получится. Глаза и взгляд — Чимин больше всего любил их рисовать. Как бы ни банально звучала фраза «глаза — зеркало души», Чимин был абсолютно с этим согласен. Глаза отражали полностью весь мир человека, и сейчас, под шорохом карандаша на бумаге, Чимин раскрывал душу Юнги, точнее — пытался раскрыть. Глаза — самое таинственное в человеческом лице. Они выражают столько эмоций, сколько не выражает больше ничто в человеке — ни губы, ни руки, ни поза. Ничего. Только по глазам можно понять, лжет ли человек, рад ли он или печален. Любит или ненавидит. Прощает или помнит обиды. Сейчас во взгляде Юнги была какая-то нежность, забота, тепло. Чимину нравилось рисовать глаза в своих портретах, это была его любимая часть. Но рисовать глаза Юнги ему нравилось ещё больше. Затем он перешел к губам — второй по важности черте лица, которой Чимин уделял не меньшее внимание, чем глазам. Губы Юнги были слегка тронуты улыбкой, как будто эту улыбку он даже не замечал. Бессознательная улыбка, мягкая, покровительственная. Как будто он видел что-то милое, нежное, чем можно любоваться без конца. Что-то, что не надоедает. Эта улыбка даже не создавала на щеках никаких изгибов или ямочек. Она была настолько неуловимой и легкой, что её почти не было. Просто, один уголок губ был слегка отведён в сторону, как бы ухмыляясь, но не злобно, а нежно. «Нежная ухмылка…» — подумал Чимин. — «Это интересно…» Он хмыкнул и широко улыбнулся, смеясь над своими мыслями. — Что смешного? — спросил Юнги, отвечая на его улыбку. — Ничего, хён, абсолютно ничего, что тебе было бы интересно… — пробормотал Чимин. — Так… мысли глупого художника… — Он ещё раз широко улыбнулся. — Какие такие мысли? — поднял брови Юнги. — Говори уже, раз начал. — Ну… Это сложно понять, но у тебя сейчас то, что я назвал ''нежная ухмылка''. — Чимин пожал плечами. — Просто так это не поймёшь, но возможно, когда я закончу портрет… — Он говорил еле тихо, как будто самому себе. — Мм… — неопределённо протянул Юнги. Ох, ему действительно нравилась эта увлеченность Чимина — то, как он не отрываясь водил карандашом по бумаге, его напряженность во взгляде. Сейчас он точно не выглядел виктимным. Он выглядел так, как будто, если кто-то посмеет его прервать, получит по лицу. Потому что этот момент для Чимина сейчас был очень важен. Чимин уже почти закончил, когда внезапно с ещё влажных волос Юнги на скулу ему сорвалась одна капля. Она медленно стекала вниз по щеке, и Юнги уже поднял руку, чтобы вытереть её, но Чимин перехватил его запястье и резко сказал: — Оставь! Не надо… Он пробормотал это даже не глядя на него, просто смотрел на то место, где была капля. Она отбрасывала на кожу крохотные лучики света, преломляющиеся в ней. Чимин максимально в деталях передал этот свет и эти блики, и, добавив ещё несколько штрихов, он наконец отложил карандаш в сторону и посмотрел на портрет на расстоянии вытянутой руки. — Готово… — задумчиво сказал он. — Можно посмотреть? — Нет! — резко отпрянул Чимин, когда Юнги уже протянул руку, чтобы взять у него рисунок. — Почему? — нахмурился он. — Просто… — смутился Чимин, — а вдруг тебе не понравится? Юнги глубоко вздохнул. — Это моё личное дело, понравится мне или нет. Главное, чтобы нравилось тебе. Всё остальное для тебя не должно быть важно. — Он немного наклонил голову вбок и прищурился. — Тебе самому нравится? Ты доволен этим рисунком? — Д-да… — запинаясь проговорил Чимин. — Вот и всё, что нужно. Ты должен быть доволен своей работой и не должен ждать, чтобы кто-то её оценил и похвалил. Ты должен делать всё так, чтобы тебе самому нравилось, понимаешь? — Мгм, — осторожно кивнул Чимин, всё ещё прижимая портрет к своей груди. — Знаешь… — Юнги откинулся на спинку кровати, затем заметил испуганный взгляд Чимина. — Да успокойся ты, я не собираюсь у тебя его отнимать! Чимин вздохнул и осторожно сел на край кровати, всё ещё наблюдая за Юнги. — Так вот, знаешь, — продолжил Юнги, — я играю на пианино, и уже довольно давно. Я люблю разные жанры, люблю играть по нотам классику, неоклассику. Люблю подбирать песни на слух, но знаешь… Больше всего я люблю импровизацию. Он пытался донести до Чимина смысл своих слов. — Импровизация — это живая музыка, ты играешь её, следуя за тем, как ведут тебя руки, мысли, ты просто плывешь по течению, следуя за мелодией, которая бессознательно сидит у тебя в голове и пытается вырваться наружу, чтобы её услышал мир. — Юнги говорил это как будто самому себе, и самому же себе вдруг улыбнулся. — Импровизация — это лучшее в музыке, в ней есть душа. Не в этих отбитых до умопомрачения сонатах и этюдах, а именно в импровизации. Через неё можно узнать внутренний мир пианиста, его мысли и чувства. Да, музыка прекрасно передает чувства… Юнги опустил взгляд, а затем поднял свои руки к лицу, внимательно рассматривая пальцы — длинные, изящные, с едва заметными венами под бледной кожей. Чимин заметил, что всё в Юнги было каким-то бледным — цвет кожи, его голос, интонация с которой он всегда разговаривал, сам он был каким-то бледным, блеклым, как туман. И единственные живые огоньки в этом тумане были его глаза, легкая хрипотца в его голосе и теперь уже такой яркий цвет волос. Человек контрастов. Он может спокойно угрожать человеку ножом и при этом плакать над сюжетом дорамы. Он умирал от унижения и бессильной злобы на Джета, но при этом позже так спокойно и даже с сарказмом говорил о том, сколько раз такое с ним происходило. Всё, что видел в нём Чимин, было для него ново. Такие люди ещё не попадались ему в его достаточно недолгой пока что жизни. И, наверное, никогда бы не попались, если бы сам Юнги не спас его. Чимин до сих пор дрожал, вспоминая об этом, а вот Юнги жил с подобного рода страхом столько лет… — Хён, я боюсь показывать, — проговорил Чимин. — Я очень строг к себе, но я не переношу критику, от резких слов у меня появляется желание выйти в окно, чтоб ты знал. Потому что тогда я понимаю — то, что я сделал, абсолютно бесполезно. Я чувствую свою никчемность. От критики у меня не появляется желания совершенствоваться, наоборот, мне просто хочется всё бросить. Те рисунки, что я показывал тебе недавно, я показал уже очень многим людям, они были, можно сказать, одобрены обществом. Поэтому я их оставил. Но ещё примерно столько же из них я просто разорвал и выбросил после первого же «ну, так себе получилось», услышанного от человека. А потом я месяц не мог рисовать. Чимин перевел дыхание. Руки у него немного тряслись, и Юнги видел, как Чимин волнуется, как он пытается объясниться, донести до него свои страхи. Он боялся, что Юнги может ранить его своими словами и критикой. Юнги решил, что даже если на том листке бумаги будет нарисована полная дичь или нечто непонятное для него, он найдет самые хорошие слова, чтобы описать рисунок. Просто потому, что не хочет ранить Чимина неосторожным замечанием. — Просто покажи мне. — Юнги протянул руку. — К тому же, я так и не понял, что такое эта ''нежная ухмылка''.