Виктима

Чимин, опустив глаза и покраснев, протянул Юнги лист бумаги, который он только что прижимал к груди и прятал от его глаз. В конце концов, Юнги заслуживает знать, получился ли его портрет хорошо или плохо. Лист в его руках немного дрожал, когда он передавал его в протянутую руку Юнги, ведь сейчас он буквально отдавал на его суд себя, свое творение. Чимину очень понравилось то, что он нарисовал, но вот, понравится ли Юнги? Да, Чимин считал себя достаточно хорошим художником, он рисовал много и часто, можно сказать, постоянно, и обычно у его работ было два пути — быть разорванными и выброшенными на помойку, либо быть выставленными на всеобщее обозрение где угодно — в интернете, перед однокурсниками, знакомыми. И Чимин всегда должен был быть уверен, что не будет ни одного отрицательного отзыва у его работы. Это был его наркотик — похвала. Он любит её, любит, когда им восхищаются. И готов вскрыться, если кто-то говорит обратное. Это ранило его, поэтому сейчас он боялся, чтобы его не ранил Юнги. Чимин мысленно корил себя, ведь они знакомы всего ничего. Но почему же именно мнение Юнги сейчас было для него так страшно услышать? — Это просто отвратительно… — пробормотал Юнги. У Чимина замерло сердце. «Я так и знал…» — Я не могу даже смотреть на это. Это ужасно. «Не надо, Юнги, пожалуйста, остановись…» — Ты нарисовал меня слишком идеальным, я не такой. — Юнги ухмыльнулся. «Что?» — Хён… — в его сердце зародилась надежда, что рисунок всё-таки понравился Юнги. — Я не настолько красив, ты мне врёшь, ты нарисовал не меня, — всё ещё улыбаясь, сказал Юнги. — Неужели я такой? Чимин закивал головой и улыбнулся. — В моих глазах — да, — тихо сказал он. Юнги придвинулся к самому уху Чимина и тихо зашептал: — Ты это хотел от меня услышать? Как я восхищаюсь? Как мне нравится? — Он взял его за руку и зажал его теплые пальцы в своей холодной ладони. — Ты хотел услышать, как я буду хвалить твои руки? Твой талант? Чимин отрывисто кивнул. Внезапно от рук Юнги в самое сердце проник холод. — Но это же отвратительно. Брось художку, тебе не место в ней… Чимин перестал дышать. На секунду он поверил в то, что Юнги действительно понравился портрет, но сейчас… — ''Нежная ухмылка''? Я так и не понял, что ты хотел сказать. Видимо, ты умеешь только говорить, а не рисовать. ''Нежная ухмылка'', говоришь? Где? В этой кривой усмешке, которую ты намалевал? Чимин задыхался, у него закололо в сердце от этих слов, а Юнги всё продолжал шептать, крепко схватив его за руку. — Ты не можешь больше рисовать, ты не художник. Ты любитель, жалкий любитель… — Хватит! — взмолился Чимин. Слёзы уже катились по его щекам. — Нет уж, дослушай! — зашипел Юнги. Чимин попытался вырвать свою руку из его захвата, но Юнги только крепче сжал свои пальцы на его запястье. — Согласись, ты просто слишком наивен. Я говорю тебе это, потому что мне тебя не жаль, потому что я говорю тебе то, что думают остальные. Ты не можешь называть себя художником. Бросай это… — Прекрати, пожалуйста… Я не хочу это слышать… Каждое слово Юнги ранило его в самое сердце. Он уже захотел выбросить все свои рисунки, выкинуть все карандаши, действительно бросить художку и пойти учиться на какого-нибудь менеджера склада. Да и то, возьмут ли его туда? Он ведь абсолютно ни на что не способная бесполезность… — А самое главное… — ещё тише проговорил Юнги. — Знаешь, что самое главное? Чимин замотал головой, и слезинка с его глаз упала на плечо Юнги. «Прости, Чимин, так надо…» — Ты бесполезен, — сказал Юнги, почти касаясь его щеки. Жгучие слова клеймом выжигались на сердце Чимина. Он уже не мог плакать, он просто замер и ждал конца этой пытки. Потому что больно было слышать каждое его слово. — Ты абсолютно бесполезен и никому не нужен. Об этом ты думаешь постоянно, не так ли? О своей никчемности… Чимин коротко кивнул. — Да, я никчемный, — еле слышно сказал он. — Прости, что показал тебе это… — Он посмотрел на лежащий на кровати рисунок. — Я брошу художку, как ты и сказал. Я не буду больше рисовать. Пустота в его взгляде на секунду испугала Юнги. «Может я переборщил?..» — Чимин… — Прости, что нарисовал тебя. Я не должен был. Это было ошибкой. — Подожди, послушай меня! Но Чимин резко вырвался из рук Юнги и молниеносным движением разорвал портрет пополам и еще раз пополам, бросив клочки бумаги на пол. — Я делаю так всегда, — пробормотал он, пялясь пустыми глазами на остатки когда-то прекрасного рисунка. — Я делаю так со всеми рисунками, которые получили хотя бы один плохой отклик. Твоё мнение было решающим. Значит, я плохой художник. Юнги зажмурился и потёр переносицу, пытаясь не заорать на Чимина. «Ты идиот, Чимин, ты так ничего и не понял!» — Чимин, послушай… — Нет, извини, я должен побыть один. Чимин резко поднялся с кровати, бледный, с горящими глазами и дрожащими руками, сжатыми в кулаки. «Неужели тебя действительно так легко ранить?» Юнги хотел ударить себя по лицу или стать немым. Потому что он не думал, что эту проверку на прочность Чимин не пройдет. Только что он говорил ему о том, что он не должен зависеть от мнения кого бы то ни было, что он должен быть сам доволен своей работой. И Чимин пропустил его слова мимо ушей.