A Father's Sin

      Темно...       Тихо…       И…       Тепло..?       Гарри резко вдохнул от осознания этого, изо всех сил пытаясь выйти из того полусознательного состояния, в котором пребывал последние несколько минут.       Да, он определённо находился в каком-то тёплом месте, завёрнутый в груду одеял… Но это не было похоже на его постель. Простыни хранили очень знакомый свежий запах, довольно прохладный на фоне его бьющейся в лихорадке кожи, но он всё равно не мог точно определить, что это за место. Его мысли казались спутанными и нечёткими… Разум Гарри сопротивлялся пробуждению, из-за чего мальчик не мог ясно вспомнить, что произошло. Помнилось только что-то о льве и как за ним кто-то гнался… Боль тоже была свежа в его памяти, но всё остальное было далёким и неуловимым. Внезапно откуда-то поблизости раздался твёрдый голос, и Гарри вздрогнул от удивления, так как некоторые из его воспоминаний всё ещё крутились на поверхности его разума.       — А теперь, Невилл, напомни-ка мне, что я сказала тебе насчёт того, чтобы не трогать бинты? Как ты можешь ожидать того, что твоя рана заживёт, если ты уничтожаешь мою работу? — Гарри услышал, как запричитала мадам Помфри, и удивлённо заморгал. Больничное крыло? Но… разве он не был в… каком-то туннеле? Нет… Точно, это был потайной ход… А потом он убегал от «Детей Змей».       — Но они чешутся! — пожаловался Невилл, и медсестра тонко цыкнула, а Гарри услышал едва уловимый звук ножниц, которыми она поудобнее обрезала бинты Невилла.       Значит, это определённо Больничное крыло, но как Гарри сюда попал? Единственными людьми в Хогвартсе, кто знал о туннеле, были Рон, Гермиона, близнецы Уизли и он сам. Но никто из них не мог знать, где он находится… Постойте… Он вспомнил что-то, похожее на сон… когда он проснулся на мгновение и почувствовал, как его несли на руках, и чья-то колючая борода щекотала ему ухо. Мог ли это быть Хагрид или Дамблдор? С другой стороны, разве это имеет значение? Вытянувшись под одеялом, Гарри слегка съёжился от острой боли в мышцах и тошноты в животе и открыл глаза. Он потянулся за очками, но на полпути остановил руку и медленно прижал её к груди. Всплыло ещё одно воспоминание о прошлой ночи — сначала жгучая боль от проклятия Круциатуса, а потом рассыпавшиеся на осколки чары Гламура. Гарри мгновенно выпрямился, хотя тут же пожалел о резком движении и чуть не вскрикнул от боли. На мгновение запаниковав, он вытаращил глаза в никуда сквозь завесу тёмных волос. Он разрушил чары Гламура…       Внезапно он почувствовал себя очень уязвимым, как будто самая глубокая часть его разума была жестоко вырвана и выставлена на всеобщее обозрение. Он подтянул колени к груди и крепко обхватил их руками. Он не хотел видеть, что изменилось, что так отчаянно пыталась скрыть его мать. Ему хотелось закрыть глаза и не видеть свисающих на лицо длинных волос, не чувствовать отсутствия очков на носу, но он не мог этого сделать. Почти бессознательно он опустил глаза и уставился на руки, обхватившие его колени.       Его кожа была бледной, он сразу это заметил. Обнажённые запястья и кисти больше не имели лёгкого загара, но теперь были мертвенно-бледными. Даже при том, что он представлял, что это было отчасти из-за нынешней тошноты, эта мысль всё ещё вызывала в нём бессознательную дрожь. Пальцы тоже стали длиннее и больно вцепились в ткань пижамы вокруг колен, которые больше не были узловатыми. Последнее его не слишком огорчило, но от этого открытия желудок всё равно скрутило, а к горлу подступила желчь. Прислонившись лбом к коленям, он сделал несколько глубоких вздохов, пытаясь подавить смятение в животе и растущую панику в голове.       — Не паникуй-не паникуй… Пусть тебя не вырвет, пожалуйста, пусть тебя не вырвет… — шептал он про себя, стиснув зубы и сжав горло. В этот момент он был очень рад, что кто-то был достаточно внимателен, чтобы задёрнуть занавески вокруг его кровати.       Через минуту спокойного дыхания он поднял голову и положил подбородок на колени, глядя на тонкую стену светло-бежевой ткани, окружавшую его кровать. Он провёл рукой по мокрым как от дождя волосам, непривычный к тому, что их было так много. Несмотря на тошноту, вызванную этой мыслью, Гарри понял, что ему любопытно. Как он теперь выглядит? Сможет ли вообще кто-нибудь его узнать? Эта мысль вызвала у него смешанные чувства. Ему почти нравилась мысль о том, что его не узнают, но причина, стоявшая за ней, заглушала это чувство. Посмотрев в сторону, он увидел прямоугольный серебряный поднос, стоявший на столике слева от кровати, со стаканом воды и чем-то наподобие влажной мочалки. Поднос был начищен до блеска, и в нём отражались предметы. «Что ж, — подумал Гарри, глубоко вздохнув. — Есть только один способ это выяснить…» — он закончил мысль и протянул руку, чтобы передвинуть мочалку и стакан.       Гарри чуть не выронил поднос, когда увидел своё отражение. Гермиона была абсолютно права, потому что с полированного металла на него смотрел совершенно незнакомый ему человек. Когда он снова поднял поднос, первое, что он заметил, было не изменение внешности, а маленький квадратик марли, расположенный точно над его шрамом, полностью скрывая его от любопытных глаз. Второе — его глаза, которые были всё такими же ярко-зелёными, как и прежде, хотя теперь и с некоторым наклоном. Его брови были тоньше и темнее, плавно изгибались над глазами, которые теперь он узнал. Глаза Снейпа были точно такими же, хотя и были постоянно сердито опущены вниз, отбрасывая себя в ещё большую тень. Гарри вздрогнул и на мгновение закрыл глаза, чтобы отогнать видение. Когда он снова открыл их, его взгляд скользнул вниз, отчаянно ища что-то от прежнего себя. Все черты его лица были резче, скулы чётко выделялись на гладкой линии подбородка. Нос у него был чуть длиннее, не такой круглый и мальчишеский, как раньше, хотя, к счастью, пропорции были правильными, а не кривыми и крючковатыми. К его удивлению, одна эта мысль принесла значительное облегчение.       И тут он узнал её. В тени его глаз, в округлости подбородка, в форме носа и наконец в том, как его волосы завивались в локоны, ниспадающие до плеч. Всё это принадлежало его матери и вызывало противоречивые чувства. Во-первых, он почувствовал гордость, потому что никогда прежде не видел её иначе, как в своих глазах. А потом появилось отвращение и стыд. Отвращение, потому что он был похож на человека, который изнасиловал её, и стыд, потому что он был продуктом этого; его зло смешалось с её чистотой. А ещё была черта, которая превосходила все предыдущие, которая подавляла его гордость и ничуть не уменьшала отвращения. Это была «Метка Змей». Метка, чёрная, как обсидиан, на его бледной коже, торчала между бровей, словно ужасное свидетельство его смысла жизни. Маленькая изогнутая змея не достигала в длину и дюйма, но наполняла его ужасом больше, чем все остальные черты вместе взятые. Внезапно он снова почувствовал тошноту одновременно с отвращением и ужасом от знака, свидетельствующего о грехе его сотворения. Его жизнь, боль и радость существовали только потому, что Снейп изнасиловал его мать, полностью скованную в момент безжалостной боли и стыда. Метка, казалось, приводила всё это в поразительную ясность, выделяясь из смеси черт. Глаза его матери, лицо изнасиловавшего её человека — всё это навеки соединилось в нём.       Поднос выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал на кровать. В следующее мгновение Гарри уже стоял на коленях возле кровати и выливал скудное содержимое желудка в жестяную урну. Откашлявшись, он остался стоять на коленях, волосы свисали ему на лицо, как полог у кровати. «Значит… значит, это правда, — подумал он, отодвигаясь от мусорного ведра. — Боже… всё это было правдой, каждое слово». Он был одним из «Детей Змей», рождённым, чтобы служить Волдеморту. Снейп изнасиловал его мать. Он не был Гарри Поттером, Мальчиком-Который-Выжил, любимым сыном Лили и Джеймса. Нет, он, Гарри, незаконнорождённый сын Северуса Снейпа, несчастный случай, который каким-то образом сумел победить Тёмного Лорда. Это была правда… Снейп был его отцом. Снейп ненавидел его и при этом был его отцом. Всё это было правдой…       Наклонившись вперёд и опёршись на руки, Гарри опустил голову, отчаянно пытаясь вдохнуть, чтобы справиться с комком в горле и унять жжение в глазах. Но он не мог. Он чувствовал, как горячие слёзы текут из его крепко зажмуренных глаз, и не мог унять сильную дрожь, изо всех сил стараясь сдержать рыдания. Судорожно вдыхая и выдыхая, он ощущал, как его чувства только усиливались, как будто огромная волна поднималась внутри, отчаянно желая вырваться наружу. Уже много лет он не плакал, не прятался под одеялом в шкафу и не рыдал так тихо, как только мог. Даже сейчас он не мог полностью отдаться слезам, не мог по-настоящему отпустить то, что уже произошло.       Тёплая рука внезапно легла ему на спину, и Гарри удивлённо вздохнул. Хрупкие пальцы мягко погладили его, и он поднял голову, чтобы посмотреть, кто это.       — Всё в порядке, Гарри, — прошептал старый добрый голос, и Гарри снова склонил голову. Что ж, Дамблдор знает, но… что он подумает? Его вышвырнут из школы и передадут Министерству? Будет ли Дамблдор испытывать отвращение, стыдясь того, что его глубокоуважаемый Гарри Поттер на самом деле ничто? Сделав ещё один судорожный вдох, он зажмурился, снова тщетно пытаясь сдержать слёзы и рыдания, застрявшие глубоко в горле. Тёплая рука потянулась выше, схватила его за плечо и крепко сжала. Гарри напрягся, а затем начал расслабляться, когда большой палец легонько потёр его затылок. — Всё в порядке, дитя, тебе нужно выплеснуть это. Ты заслужил право плакать, — сказал голос, и рука начала подталкивать его назад, к коленопреклоненной фигуре Дамблдора. Дурсли всегда кричали на него за слёзы, за проявление слабости или любые другие эмоций. Было странно, что кто-то поощряет его, терпеливо ожидая, когда прольются слёзы. Рука, казалось, излучала успокаивающее тепло, приглашая в свои объятия. Гарри любил это чувство, отчаянно нуждался в нём, нуждался в ком-то, кто просто мог бы быть рядом. Всё его тело словно обмякло, и он позволил мягко направлять себя, снова падая в теплые объятия. Хрупкие руки крепко обхватили его, морщинистая рука прижала голову к приветливому плечу.       Гарри внезапно погрузился в него, зарывшись лицом в мягкие бархатные складки мантии, отчаянно цепляясь за свободную ткань, обвивавшую его руки. Дамблдор начал тихо что-то шептать, медленно потирая рукой его спину.       И тогда у Гарри будто что-то разбилось внутри, словно огромная стена рухнула, дав дорогу огромному потоку. Слёзы потекли по его щекам, капая на мягкие бархатные одежды, и Гарри зарыдал ещё жалостнее. Крепче прижавшись головой к утешающему его человеку, он горько выдохнул. Весь свой страх, боль, гнев и разочарование он выплеснул в потоке слёз и тихих, отчаянных рыданиях. А Дамблдор продолжал держать его, проводя гибкой рукой по волосам и всё время шепча:       — Всё хорошо, всё будет хорошо… — казалось, он плакал часами напролёт, обнявшись с человеком, отвергнутым которым боялся быть больше всего. Но вскоре поток слёз медленно утих, рыдания перешли в тихий шёпот, а рука, лежавшая у него в волосах, теперь осторожно вытирала солёные дорожки с его щёк. Когда директор отложил платочек, коим вытирал мальчику слёзы, Гарри отстранился, стыдливо глядя в сторону. Он поднялся и сел на край кровати, закрыв лицо волосами. Дамблдор поднялся мгновение спустя, но Гарри так и не поднял глаз. Он заметил, что под ногтями у него всё ещё была запёкшаяся грязь, а на тыльной стороне ладоней виднелось несколько ярко-красных царапин — результат бега в тёмном лесу. — Как ты себя чувствуешь? — спросил старый волшебник чуть погодя, не потрудившись поправить свою помятую мантию.       — Нормально, — пробормотал Гарри, всё ещё глядя в пол. — Простите, директор… — начал он, но Дамблдор остановил его.       — Не извиняйся за то, что показал свои чувства, Гарри. Это не то, за что может быть стыдно. За последние несколько дней ты пережил больше, чем должен был бы пережить любой ребёнок; ты имеешь полное право поплакать, — сказал он и положил руку мальчику на плечо, нежно сжимая. Гарри медленно поднял голову, бросив настороженный взгляд на Дамблдора. Ему не хотелось видеть на лице волшебника отвращение или стыд. Глаза Дамблдора блеснули улыбкой, брови поднялись в искреннем беспокойстве.       — Как Вы узнали, что это я? — спросил Гарри мгновение спустя, рассеянно убирая прядь волос за ухо.       — Сам я только вчера узнал о твоём истинном происхождении, Гарри, но твой шрам в любом случае выдал бы тебя. Мисс Грейнджер также была весьма полезна в этом вопросе. Вчера она приходила ко мне в кабинет, беспокоясь по поводу того, что ты не пришёл ни на ужин, ни в гостиную. Это они с мистером Уизли нашли тебя, кажется, с помощью кое-какой карты, — сказал Дамблдор, улыбнувшись в конце. — Теперь, Гарри, если ты не возражаешь, что случилось? Боюсь, ты единственный, кто знает, что произошло во время твоего краткого исчезновения, — пояснил он, и его лицо немного нахмурилось от беспокойства. Гарри медленно кивнул. Ему не хотелось вспоминать вчерашнее приключение, но он был готов к этому. Он рассказал директору всё о том, как прятался от Снейпа в туннеле, как убегал от «Детей Змей», и, наконец, о чарах Гламура. За всё время рассказа Дамблдор ни разу не отвёл глаз, и к тому времени, как Гарри закончил, он смотрел на него одновременно обеспокоенно и, как ни странно, облегчённо. — Так значит… их уже научили хотя бы одному из Непростительных проклятий, — задумчиво произнёс Дамблдор. — И они, очевидно, не могут чувствовать друг друга, так как не узнали в тебе того же человека после того, как ты снял заклинание своей матери… Кстати, блестящая идея, — добавил он, одарив Гарри лучезарной улыбкой. — Но они, кажется, собираются где-то неподалёку, что говорит о том, что они пытаются найти брешь в школьном барьере. А это, боюсь, совсем нехорошо…       — Прошу прощения, директор… но Вы сказали, что моя мама произнесла заклинание, да? Я более или менее осведомлён в этом, но… не могли бы Вы рассказать мне об этом поподробнее? Я имею в виду, это было так реально… Не думал, что чары Гламура на такое способны… — произнёс Гарри, и Дамблдор прервал свои мысли, повернувшись к нему лицом.       — Ах, да, я подозревал что тебе будет это интересно. Действительно, твоя мама произнесла заклинание. Я не уверен, что Минерва уже настолько углубилась в эту тему в уроке… но я думаю, что краткое объяснение не повредит, — начал он и откашлялся, как учитель. — Видишь ли, Гарри, чары Гламура не просто обманывают твои глаза; это иллюзия, которая воздействует на все чувства, поэтому кроме зрения, идут ещё и слух, осязание, обоняние, вкус… Чары искажают восприятие каждого из этих чувств, — он помолчал, задумчиво скривив губы. — Я не уверен, что ты многое знаешь о жизни своей матери, поэтому я продолжу и объясню тебе кое-что. Твоя бабушка родом из Ирландии, родины фейри, а значит, и чар Гламура. Этот волшебный народ научил волшебников и ведьм Ирландии этой магии много сотен лет назад, и по сей день это самая распространенная форма магии там. Твоя бабушка была чрезвычайно могущественным практиком, и она передала это драгоценное знание твоей матери. Заклинание, которое она наложила на тебя, было очень сильным, оно заставило даже тебя принять иллюзию за правду. Ты понимаешь это? — спросил директор, и Гарри кивнул через мгновение. Это многое объясняло, как и его внезапное улучшение зрения. И, как ни странно, это также объясняло, почему его волосы всегда находились в таком беспорядке, даже после того, как их несколько раз подрезала ножницами тётя Петуния.       — Так… гм… может быть… — нервно начал Гарри. — Вы сможете вернуть мне прежний вид? Пожалуйста! — попросил он, и Дамблдор устало вздохнул.       — Правда не любит, когда её скрывают, Гарри. Она всегда найдёт способ показать себя, — сказал он, смотря на мальчика серьёзным взглядом. Но потом он немного смягчился, директор протянул руку, чтобы легонько погладить Гарри по спине. — Но если это то, что ты хочешь, то я это сделаю. Но не раньше, чем ты поправишься и у тебя появится время, чтобы всё обдумать, — произнёс он и медленно поднялся с постели.       — Почему не сейчас? — спросил Гарри. Хотя он не возражал против своего «настоящего» вида, ему не терпелось вернуться к нормальной жизни. Как бы ему ни нравилось походить на свою мать (и не иметь узловатых коленей или плохого зрения), ему не нравилось видеть Снейпа в своём отражении.       — Боюсь, у бедной Поппи случился бы сердечный приступ, если бы один из её пациентов вдруг стал выглядеть совсем по-другому, — ответил он, слегка усмехнувшись, и добавил, когда рука Гарри потянулась к скрытому за куском марли шраму:       — Да, я подумал, что лучше всего избегать любых вопросов, по крайней мере, пока вы с Северусом не поговорите, — добавил он, и Гарри слегка съёжился.       — Он знает? — тихо спросил Гарри.       — Да, я разговаривал с ним вчера после обеда; тогда выяснилось, что вы родственники, — ответил Дамблдор, и Гарри опустил голову, закрыв лицо руками. — О, прежде, чем я уйду… Я принёс тебе кое-что, что поможет скоротать время, — сказал Дамблдор, и Гарри снова посмотрел на него с любопытством. Сунув руку глубоко в карман мантии, Дамблдор вытащил очень потрёпанную и ветхую, старую книгу. Название книги почти стёрлось с корешка, а обложка еле-еле держалась на переплёте.       — Что это? — спросил Гарри, его губы немного вытянулись вперёд при виде книги.       — Это одна из моих любимых книг, она у меня с тех пор, как я был примерно в твоём возрасте, — ответил Дамблдор, любовно смахивая пыль с обложки, прежде чем передать её Гарри. — Снаружи она может показаться немного неприятной, но я думаю, ты удивишься тому, что найдёшь внутри, на её страницах. А теперь мне нужно заняться кое-какими делами. Скоро мы вновь поговорим с тобой, Гарри, — сказал Дамблдор и тихо ушёл, скрывшись за занавесками и даже не дождавшись слов благодарности.       «Книга действительно в плохом состоянии», — подумал Гарри, глядя на обложку. Она была в пятнах и потёртостях, и многие страницы торчали из-за контура обложки. Положив её на тумбочку, Гарри закинул ноги на кровать и откинулся на подушки, глядя на гладкий потолок. Дамблдор ни разу не упомянул о том, что его отчислили, и не вёл себя с ним никак иначе, нежели обычно. Гарри слегка улыбнулся, скрестив руки за головой. Было большим облегчением, что Дамблдор остался таким же добрым, странным старым волшебником, даже после того, как узнал, что его ученик родился, чтобы служить Тёмному Лорду. Может быть, после всего, что произошло, они всё же смогут вернуться к нормальной жизни. А что насчёт профессора Снейпа… Он, возможно, просто проигнорирует всё это. Гарри помолчал, слегка нахмурившись. Как он отреагирует, когда в следующий раз увидится со Сн… с отцом? Станет ли этот человек ещё хуже, чем раньше, ещё отвратительнее теперь, когда он может объявить Гарри своим? Или, как бы неправдоподобно это ни звучало, он станет снисходительным? Гарри не знал, какую идею он предпочитает. Перевернувшись на бок, он сдул с лица прядь волос. Мысль о том, чтобы иметь живого отца, была ему всё ещё чужой, плюсом идёт то, кем тот был. Но, по правде говоря, Гарри уже знал, как ему себя вести.

***

      «Дурак.       А чего ты ожидал?       Ты даже не подумал, так ведь?       Нет… конечно же, нет. Ты никогда этого не делаешь, не так ли?        А теперь посмотри, что ты наделал».       Северус Снейп опёрся руками о каминную полку, рассеянно глядя на догорающие в огне угли. Он покидал свои комнаты только для того, чтобы провести занятия, и теперь снова сидел в Подземелье, не обращая внимания на голод, скручивающий желудок, и гору бумаг на столе, стоящем в углу. Он даже не спал, а всю предыдущую ночь просидел у камина, уставившись на огонь. Такие простые вещи, как сон и бумажная работа, могли подождать, были более насущные вопросы, занимающие все его мысли.       Он был напуган и зол, точно также испытывая множество других эмоций, которые он не мог даже начать разгадывать. Да, он боялся, когда Альбус попросил его вернуться к Тёмному Лорду, он был в ужасе, когда ступил в кабинет Альбуса с намерением стать его шпионом годы назад… Но это совсем другое. На этот раз он не боялся гнева Тёмного Лорда, или стыда перед Дамблдором… На этот раз он испугался пары зелёных глаз. Он не знал, что ему делать, что он должен чувствовать… и должен ли вообще что-то чувствовать. Всё, что он знал, — это то, что он несёт ответственность за всю боль и страдания ещё одной жизни, за весь стыд, страх и унижение, пережитые ещё одним человеком, его сыном. Мальчик был жив благодаря ему, так же как и был постоянной мишенью Тёмного Лорда из-за него, и теперь всё, что он знал и во что верил, оказалось ложью, опять же, из-за него… Абсолютно всё. И это только потому, что его отец пытался быть праведным.       Коротко рассмеявшись, Северус отошёл от камина и принялся расхаживать перед огнём. Думал ли он об этом много лет назад, когда решил изнасиловать своего бывшего друга? Неужели он даже не подумал, что из этого может что-то выйти? Или он просто вообразил, что его добрые намерения предотвратят все его недобрые поступки и что, кроме воспоминаний, ничего не останется от той ночи? «Дурак… Но ты ведь так и думал, не так ли?» — ругал он себя, мысленно рыча от злости. «Чёртов идиот. Ты пытался уменьшить её боль, но что же ты для этого сделал? Правильно, причинил ей ещё больше боли; заставь её жить с осознанием того, что её сын был от Пожирателя Смерти. Подумай, к какой охотой она отдавала за него жизнь. О, да, прекрасная работа, просто великолепная. И всё же, это не всё, не так ли? Четыре года ты кричишь, унижаешь и ненавидишь ребёнка, который оказывается твоим. О, да, и не говоря уже о том, что за последние два дня ты дважды ухватился за возможность ткнуть его носом в то, что его родители мертвы? А потом, как последний идиот, которым ты и являешься, когда он пытается сказать тебе правду, ты беспричинно сердишься на него и высказываешь ему всё, что о нём думаешь, в то время как весь его мир рушится от услышанного».       Тяжело опустившись в кресло перед камином, Северус обхватил голову руками, массируя сильно пульсирующие виски. Интересно, что ему теперь делать? Извиниться? Подойти к Гриффиндорской башне и сказать: «Мне жаль, что я изнасиловал твою мать и что вся твоя жизнь была ложью. Мы можем забыть обо этом и начать всё сначала?» А что ему, собственно, было делать? Он ничего не знал об отцовстве; его собственный не был хорошим примером. Он даже не знал, должен ли вообще признавать, что что-то произошло. «Но тогда получается… что ты не просто обнаружил, что у тебя есть сын, — ты проигнорировал это. Не-е-ет… Всё изменится, так или иначе». Чёрт возьми, он не мог понять, что чувствует к мальчику, не говоря уже о том, как он будет себя вести и что скажет.       Внезапно раздался осторожный стук в дверь его комнаты, и Северус слегка дёрнулся, бросив раздражённый взгляд на дверь.       — Что? — рявкнул он, снова потирая виски.       — Можно войти, Северус? — спросил голос директора, и Северус вздохнул, опустив руки на подлокотники кресла.       — Войдите, — неохотно ответил он. Он точно знал, зачем пришёл директор, но обсуждать эту тему ему не хотелось. Дверь тихо скрипнула, распахнувшись, и Альбус медленно вошёл в комнату, озабоченно нахмурившись. Северус не поднял глаз, когда старик сел в кресло напротив, сверкнув очками в тусклом свете камина.       — Как ты себя чувствуешь, Северус? Ты сегодня ни разу не заглянул в Большой зал, — сказал Альбус, и Северус безразлично фыркнул.       — Как, по-Вашему, я себя чувствую? — ответил он с насмешкой, и Альбус тяжело вздохнул. — Есть что-то конкретное, что Вы хотели, Альбус? — спросил он ледяным тоном, но директор не подал виду, что обиделся.       — Да… Было обнаружено, что группа «Детей Змей» собирается либо в Хогсмиде, либо где-то рядом с ним, скорее всего, чтобы попытаться найти способ обойти защитный барьер. Боюсь, они уже умеют накладывать, по крайней мере, одно из Непростительных, — сказал он, и Северус удивлённо посмотрел на него.       — Так скоро?! — спросил он, временно забыв о прежних заботах. — У нас есть подтверждение этому? — спросил он, подавшись вперёд в кресле, и Альбус слегка опустил голову.       — К сожалению, у нас есть свидетель, — ответил Альбус, поправляя очки. Северус с любопытством наблюдал за ним, в замешательстве сдвинув брови. Что-то мешало пожилому человеку сказать об этом прямо…       — В чём дело, Альбус? — подсказал он, и старик снова вздохнул.       — Гарри — свидетель, — сказал он, сложив руки под подбородком. — Его преследовали несколько «Детей Змей» вчера вечером возле Хогсмида, один из них бросил на него Круциатус, — продолжил Альбус, внимательно вглядываясь в лицо своего товарища. Ни один мускул не дрогнул. Затем глаза Северуса наполнились странным замешательством, и он откинулся на спинку стула.       Снейп не ответил. Он был… слишком ошеломлён, чтобы ответить. Поттер… Его сын был ранен, но… он не совсем понимал, что чувствует по этому поводу. Во-первых, был намёк на гнев, потому что, о чём думал мальчик, бегая по Хогсмиду после наступления темноты, особенно после того, как его предупредили о «Детях Змей»? А, во-вторых… был намёк на беспокойство, смешанное с вихрем других мыслей и эмоций, которые он не мог определить.       — Что он там делал? — он остановился на этом вопросе.       — Я не скажу тебе причину, это только между вами. Мы нашли его без сознания в тайном проходе прошлой ночью, Поппи собирается продержать его в Больничном крыле ещё хотя бы несколько дней, — ответил Альбус, и глаза Северуса слегка расширились. Тайный проход? «Конечно же, — подумал он. — Там, за статуей». Стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, он крепко стиснул зубы и зажмурился. Он накричал на мальчика, возможно, напугал его так сильно, что тот убежал в Хогсмид. И теперь Северус ощущал ещё большее чувство вины….       — Нет необходимости отвечать на мой вопрос, Альбус. Я знаю причину, — ответил он, и его глаза распахнулись, когда он почувствовал руку на своём плече. Альбус стоял рядом с ним, наблюдая за ним обеспокоенными глазами.       — Поговори с ним. Ни один из вас не переживёт эту неделю, если вы ничего не предпримите… А я обещаю сделать для вас обоих всё, что смогу, — сказал Альбус и медленно отступил назад. Северус выдавил усталую полуулыбку и снова потёр висок.       — Спасибо, Альбус, — ответил он, и старик кивнул, направляясь к двери. Он остановился в дверном проёме, глянув через плечо с озорной улыбкой.       — Знаешь, он очень на тебя похож, — добавил он, а затем выскользнул за дверь, подальше от удивлённого выражения лица Северуса. Тот с коротким смешком покачал головой, встал со стула и направился к камину, чтобы потушить огонь. Стоя перед угасающим пламенем, он решительно нахмурил брови. Завтра он поговорит с мальчиком. Если не для того, чтобы узнать, возненавидел ли он его, то просто чтобы хотя бы взглянуть на него. Что Северусу ему сказать? Он по-прежнему ничего не понимал. Слишком много вины, стыда и боли кипело в нём, чтобы что-то могло показаться достаточно разумным, но он не сомневался, что скажет ему хоть что-нибудь, даже если это будет: «Ты уже закончил своё домашнее задание на три фута по зелью «Вечного огня»?»