Глава 1. Ненужные дети
28 июня 2018 г., 01:19
2 июля 468
Элетта с отрешённым взглядом карих глаз стояла среди рыночных прилавков. Пахло свежими булочками, сладкими яблоками, ягодами земляники и смородины — но девочка, глотая слюни, лишь слушала звон редких монет, падавших в чашку рядом с ней. То и дело отмахиваясь от мошкары, Элетта отчаянно пыталась не обращать внимания на урчащий живот. Когда она последний раз ела? Грушу ранним утром? Полтарелки похлёбки с вечера? Девочка через силу выдавила из себя слова благодарности, когда очередной прохожий бросил золотой. Как же девочка ненавидела просить от людей эти подачки. Но такие уж установились порядки в сиротском приюте. Вообще детей в нём обеспечивала церковь, только вот пожертвований прихожан ни на что не хватало, так что каждые три дня воспитанники приюта искали людное место и начинали делать, что умеют. Кто-то строил из себя барда, кто-то жалостным голоском просил немножко золотых, кто-то кувыркался и прыгал, лишь бы привлечь внимание людей. Элетта так унижаться не собиралась. Если прохожий готов бросить монету, ему хватит вида исхудалой девочки в лохмотьях. Не хочет — и не надо. Нещадно жгло смуглую кожу девочки летнее солнце. Лето в Лансее, самой жаркой стране мира, не означало ничего приятного. Речной воды, набранной во фляжку сегодня утром, едва хватило на пару часов, и теперь Элетта умирала от духоты и невыносимой жажды — содрогаясь при мысли о том, что кто-то в таком состоянии умудрялся ещё и выступать. От столь долгого стояния затекала нога, отдаваясь при малейшем движении невыносимой болью. Хотелось упасть прямо на горячий песок и больше никогда не вставать. Элетта решила поменяться местами с братом, находившимся на другом конце рынка: хоть немного пройдётся. Кьюрту удалось собрать чуть больше монет — впрочем, их богатства всё равно хватило бы разве что на пару яблок. А ведь кто-то так и делал: откладывал часть монет вместо того, чтобы нести в приют, и потом покупал себе что-нибудь приятное на рынке. Элетта не смогла бы после этого смотреть в глаза воспитательнице. Девочке казалось, эта пытка будет длиться вечность. Когда гул голосов медленно начал стихать, а зной неожиданно стал хоть как-то терпимым, Элетта озадаченно огляделась вокруг: наступил вечер. Неужели можно наконец возвращаться в приют? Хоть какая-то смена обстановки. Впрочем, от этого жизнь менее унылой не становилась. Изо дня в день одни и те же унижения, одни и те же попытки выжить. По пути к приюту девочка старалась не смотреть по сторонам. Она не выносила вида других детей — небогато, но аккуратно одетых, весело смеющихся, бегающих по окрестностям и не думающих о том, в каком месте городка дадут больше подачек. Элетта презирала их. Домашние дети — так их называли в приюте — могли жить если не для себя, то для семьи. Домашние дети могли врать, капризничать, лениться — и всё равно они чем-то заслужили право мечтать, а Элетта нет. Худшей несправедливости не придумаешь. Деревянное двухэтажное здание приюта, казалось, развалится с минуты на минуту. Впрочем, оно так выглядело, сколько Элетта себя помнит. Пройдя прихожую, забитую тряпьём и обрывками ткани со старой одежды, девочка оказалась в главной комнате. Перегородки разделяли пространство на несколько частей, так что разные компании детей не мешали друг другу. — Ну что, Элетта, сколько собрала? — нежным голосом произнесла воспитательница. — Ох, ну ты бы хоть немного пыталась приманить прохожих. Девочка, ничего не ответив, бросила чашку с монетами на пол и убежала на второй этаж. Здесь обычно только спали, так что ещё несколько часов Элетта могла наслаждаться тишиной и спокойствием. Внизу наверняка опять обсуждали успехи по сбору подачек — девочка этого не выносила. Элетта успела погрузиться в полудрёму, когда к ней вдруг поднялся Кьюрт. В полумраке спальни лохматые иссиня-чёрные волосы брата выглядели особенно пугающе. — Ты пропускаешь всё веселье! Наивная Ирита ждала подачек у окна купца, а тот швырнул в неё тяжеленной книгой. Слава Солнцу, не попал, зато теперь у нас есть новая игрушка. Правда, тётя Анта хочет эту книгу продать... Услышав последнюю фразу, Элетта вздрогнула. Сонливость как рукой сняло, и девочка ураганом побежала вниз по лестнице. Дёргая за платье воспитательницу, она попросила: — Тётя Анта, не отдавай книгу, прошу! Всё равно мы не сможем её продать... У людей возникнут вопросы, откуда у нас взялось такое сокровище. Услышав слова девочки, Лерон, доселе разглядывавший вместе с остальными картинки из книги и умудрявшийся каждую язвительно комментировать, соизволил медленно приподнять голову. Посмотрев на Элетту таким взглядом, будто та только что предложила всем дружно умереть от голода, он наконец спросил, тщательно выговаривая каждое слово: — Ты собираешься это... читать? Мальчик с противной рыжей шевелюрой раздражал Элетту. Меньше всего ей хотелось сейчас со всеми спорить — и особенно с Лероном. Но едва ли появится другой шанс хоть как-то разнообразить эти унылые будни. Живя в приюте, Элетта привыкала к голоду, привыкала к нищете — но не к серому однообразию. Мысль о том, что вчерашний день ничем не отличается от завтрашнего, убивала девочку. — Ты же всё равно не умеешь читать, Элетта, — попыталась улыбнуться воспитательница. Удивительное наблюдение. Да, девочка не умела читать, зато она умела рассуждать. Приют принадлежал церкви — тётя Анта даже постоянно ходила туда рассказывать о своих успехах, не говоря уже о её утренних молитвах. Церковь бы не допустила, чтобы детей воспитывал бродяга с улицы. Значит... — Ну ты же наверняка умеешь читать, правда, тёть Анта? — широко улыбнулась Элетта. — Ах ты ж хитрая, — рассмеялась воспитательница. — Меня этому когда-то учили в приходской школе, но я не уверена, вспомню ли что-нибудь сейчас. Лерон, прислонившись к стене и наблюдая за девочкой в окружении ребятни, лишь крутил пальцем у виска. — Напомнить, где ты находишься? Ты не советница короля. Ты не учёная. Ты не философ. Ты не священница. Ты родилась никем и умрёшь никем, как и мы все здесь. Сколько ты там собрала подачек? Как ты вообще можешь думать о глупых книжках, если так и не научилась хотя бы побираться? Стоявший рядом с Лероном мальчик глупо улыбался — и, похоже, сверкал от гордости. Подумаешь, пришлось полдня становиться на колени перед каждым встречным прохожим и умолять пожертвовать монетку-другую. Подумаешь, унизился перед людьми да получил пару-тройку оплеух — главное, что собрал несколько чашек золотых. Только вот прилипший к коленям песок вперемешку с землёй никак не получалось отмыть. — Лерон, ну не надо так, — сказала воспитательница. — Я попытаюсь научить тебя, Элетта. Поспрашиваю священников, если что забуду. Но в чём-то Лерон всё же прав — подаяний ты и правда собираешь мало. Может, всё же попробуешь что-нибудь с этим сделать? — Хорошо, — процедила девочка. Элетта согласилась бы сейчас хоть кувыркаться перед прохожими, лишь бы поскорее убежать отсюда. Лишь бы не слушать местного оратора и поддакивающих ему дружков, и начихать уже на книгу. Интересно, Лерон в самом деле считал, что просто всем помогает? Всего лишь говорит в глаза горькую правду. Элетта не заметила, как прибежала на второй этаж и задремала. Сладостный сон о ярких лугах, цветущей зелени и пасущихся оленях промелькнул как одно мгновение — и неожиданно сменился серой реальностью, где девочке вместе со всей четвёртой группой предстояло готовить и мыть полы. Элетта хотела покончить с этим как можно быстрее. Ещё не успев продрать глаза, она метеором выбежала из приюта — и почти сразу споткнулась о камень. Потирая ушибленные колени, девочка раз за разом напоминала себе: надо спешить. Надо приготовить быстрее всех самой вкусной еды, а потом собрать больше всех подачек. Надо стать лучшей. Ни у кого не должно возникнуть сомнений, будто девочка не заслужила учиться читать. Купив на рынке фруктов и овощей, Элетта быстрым шагом отправилась назад. Хотелось бежать со всех ног, но ноющая боль в коленках напоминала: не стоит. Ещё не хватало разбросать еду по земле. Впрочем, с несколькими неподъёмными корзинками девочка наверняка выдохлась бы, не успев пробежать и половины пути. Как-никак, четвёртая группа сегодня готовила и для себя, и для всех остальных. Ближе к приюту Элетта догнала брата. Весело посмеиваясь, они вместе прошли остаток пути. — Знаешь, мне кажется, Лерон тебе завидует, — сказал Кьюрт. — Сам-то он слишком глупенький, чтобы научиться читать. — Да ну его, — беззаботно ответила девочка. Не хватало ей ещё сейчас обсуждать Лерона. Пройдя сквозь прихожую и главную комнату, дети очутились в столовой. Тесное и душное помещение, куда с трудом помещалась даже одна-единственная группа, вызывало у Элетты отвращение. Со второго этажа доносились крики малышей и младенцев из первой группы, а в столовой под гул голосов грохотала посуда. Девочка начала резать морковь. Поначалу она старалась ни на кого не смотреть, но потом любопытство взяло верх. Покосившись вбок, Элетта заметила, что брат порезал на пару морковин больше. Девочка ускорилась — но Кьюрт это заметил и тоже начал резать быстрее. Это превратилось в соревнование, и брат с сестрой с трудом сдерживали смех. Впрочем, веселье закончилось, когда Элетта задела ножом палец. И всё же благодаря Кьюрту дело пошло резвее. Девочка и не заметила, как успела настряпать огромную кастрюлю супа — хватит на обед для десятерых. Лерон с друзьями к тому времени приготовили на всех кашу. Кормиться едой этого недоумка — особенно после вчерашнего — Элетте хотелось в последнюю очередь, но голод не оставлял выбора. День тянулся невероятно медленно. Девочка мыла полы, снова бегала на рынок, резала, чистила, готовила ужин, стирала в реке свою одежду... Элетта не хотела об этом думать, но она боялась. Боялась, что воспитательница сейчас скажет, что она пошутила и ничему учить не собирается, что книгу она уже продала, что не нужно девочке всё это. Но тётя Анта никогда не обманывала. Не стал исключением и этот раз. Урок оказался недолгим, но Элетта на большее и не рассчитывала: далеко не юная полноватая женщина в одиночку следила за порядком в приюте с полусотней человек. Чудо, что она вообще нашла время на девочку. Воспитательница рассказала, что в письменности для записи слов придумали буквы. Алфавит фьюлидерийского языка состоял из трёх десятков букв, и к ним прилагались ещё какие-то правила чтения. Но сегодня девочка выучила только букву «А». Тётя Анта ушла, а Элетта осталась сидеть в углу комнаты с книгой. Под насмешки окружающих девочка перелистывала страницу за страницей, выискивая везде изученную букву и стараясь её как следует запомнить. На втором этаже, в узком коридорчике перед спальнями, стоял полупустой шкаф с личными вещами детей. Обычно туда клали оставшиеся от родителей и дорогие как память безделушки. Но сейчас Элетта положила туда книгу. Вообще-то никто не разрешал девочке считать книгу своей, но, в конце концов, кто ещё здесь собирался учиться читать? Наутро Элетта проснулась с осознанием предстоящего кошмара: сегодня четвёртая группа присматривала за первой. Уже скоро девочка, брезгливо морща нос, меняла пелёнки орущему младенцу. Девочка надеялась, что хотя бы завтрак станет редким приятным моментом. Но готовила сегодня вторая группа, состоящая из детей шести-восьми лет, так что от подгоревшей каши и распространившегося по дому печного дыма пришлось морщиться не хуже, чем от пелёнок. Элетта вздохнула с облегчением, когда настало время купать младенца в речке: наконец-то её ждал свежий воздух. Но главное веселье ждало впереди. Изо всех сил сопротивляющихся младенцев кормили едой, приготовленной второй группой. От десяти малышей в доме стоял такой крик, будто их приносили в жертву для особо жестокого ритуала. Кьюрт помогал как мог, удерживая младенца, пока Элетта его кормила, но тот отбивал ложку своими маленькими ручонками так, словно от этого зависела его жизнь. С огромным трудом, отправляя в рот младенца ложку за ложкой, Элетта всё же заставила его поесть — и собралась укладывать его спать, но вскоре поняла: это невозможно. Тот, не простив девочке кормёжки, безудержно орал и, похоже, до последнего не собирался спать. Элетта не стала настаивать; она сидела на кровати рядом с малышом и молилась Солнцу, чтобы поскорее настал вечер. Ещё раз менять пелёнки. Ещё раз кормить. И ещё раз, и ещё... Когда вечер всё-таки настал, девочке хотелось умереть. И всё-таки на подкашивающихся ногах девочка доползла до воспитательницы, и они изучили ещё одну букву. Когда Элетта доползла до кровати, она не сомневалась, что заснёт через мгновение. Но девочке почему-то не спалось. Она слушала, как сквозь дырявую крышу ритмично падают капли дождя, образуя небольшую лужу на полу. Пахло сырым деревом; порой завывал ветер, проникая сквозняком сквозь щели и заставляя Элетту свернуться клубком под тонким рваным одеялом. Девочка полушёпотом спросила у лежавшего на соседней кровати брата — судя по приоткрытым глазам, тоже не спавшего: — Как думаешь, в пятой группе или после неё жизнь станет хоть немного получше? Три священные обязанности воспитанников приюта — собирать подаяния, заниматься хозяйством и заботиться о первой группе — доставались лишь второй, третьей и четвёртой группам. Те, кто переходил в пятую — обычно в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, — освобождались от этих обязанностей. Их ждало приключение поинтереснее: взросление. Вместе с воспитательницей они ломали головы над тем, как устроить свою дальнейшую жизнь. Годам к шестнадцати сироты обычно уходили из приюта. Как правило, отчаявшись найти более сносный вариант, они предлагали свою помощь какой-нибудь крестьянской семье, которой не хватало рук, — в обмен на кров и еду. — Получше? — ответил вместо брата Лерон. — Получше?! — расхохотался мальчик. Проклятье. Он тоже не спал. Как будто специально ждал этого вопроса Элетты. — Ты серьёзно веришь, что-то в твоей жизни может стать... получше? Неужели жизнь тебя ничему не научила? Ты сейчас раб и на всю жизнь останешься рабом. В пятой группе у тебя будет потрясающий выбор. В чьих стенах веселее сутками работать? На чьём поле приятнее пахать? Или, быть может... ты надеешься, что сейчас научишься читать и тут же станешь кому-нибудь нужна?! — разразился нервным смехом мальчик. Поперхнувшись, Лерон раскашлялся и замолчал. Впрочем, он сказал уже достаточно. Кто-то начал всхлипывать. Ириту и вовсе прорвало — плача навзрыд в подушку, она начала бормотать что-то нечленораздельное своей подруге. Если у кого-то до этого момента и получилось заснуть, то теперь он мог на это и не надеяться. Тётя Анта спала на первом этаже и едва ли слышала, что происходит. В конце концов Кьюрт не выдержал. Встав с кровати, он медленно подошёл к Лерону — и схватил того за шкирку. — Послушай, если тебе так нравится быть ничтожеством, так будь им, тебе кто-нибудь мешает? Сколько можно доводить здесь всех до истерики? Элетту бросило в дрожь. Ну кто просил брата вмешиваться? Неужели он думал, что сможет Лерону что-нибудь объяснить? — Ну давай устроим драку, — процедил сквозь зубы Лерон. — Ведь от этого правда сразу станет другой! Кьюрт, прерывисто дыша, сжал руку в кулак. Похоже, он разделял желание Элетты как следует избить Лерона. Но низкорослый рыжеволосый мальчик тоже умел драться — и лишь ждал первого удара, чтобы выставить виноватым Кьюрта. Девочка вспомнила о том, что некоторые драки в приюте уже оканчивались смертями. Ирита, похоже, подумала о том же — или ей просто надоело всё происходящее, потому что она молча выбежала из спальни, сжимая в ладони амулет в виде Солнца. — Хватит, — пролепетала Элетта, смотря в глаза брату. Кьюрт словно вышел из оцепенения. Отпустив недоумевающего Лерона, он вернулся в свою кровать и презрительно отвернулся. Элетта облегчённо вздохнула, и повисла гробовая тишина. Вскоре в спальню зашли воспитательница с Иритой, но все уже лежали как ни в чём не бывало и притворялись спящими. Не желая никого будить, тётя Анта вышла из комнаты, о чём-то перешепнулась с Иритой и вернулась на первый этаж. На следующий день Элетту разрывало от противоречия. С одной стороны, она пообещала воспитательнице постараться собирать больше подаяний — сама тётя Анта, как-никак, своё обещание сдержала. С другой стороны, унижаться отчаянно не хотелось. Девочка терзалась всё утро, но так и не решилась хоть что-нибудь сделать. Элетта пропустила даже завтрак, понимая, что не сможет взглянуть в глаза воспитательнице. Потупив взор, девочка стояла на рынке, и тем временем приближался полдень — худшее время для свершений. Если утром ещё как-то веяло прохладой, то днём зной никого не щадил. И тогда Элетта решилась. До этого она пела только в одиночестве, не осмеливаясь позориться даже перед братом. Девочка бледнела при одной мысли о том, чтобы открываться перед прохожими, но альтернатива в виде стояния на коленях её радовала ещё меньше. Элетта запела любимую с раннего детства песню о том, что Солнце светит лишь тем, кто жаждет его свет. О том, что можно скрыться в тени, замереть, не дышать — и пропасть в забытьи. А можно предстать пред Солнцем, не бежать от невзгод — и плескаться в лучах, ведь Солнца любви хватит всем. Девочка пела протяжно и громко, не думая о том, как выглядит со стороны. Она и не надеялась, что кому-то понравится её пение — в конце концов, её этому никто и никогда не учил. И всё же получилось. То ли прохожим нравилось, то ли они решили наградить Элетту за то, что та хотя бы пыталась, но золотых стало заметно больше. Кто-то даже останавливался, чтобы послушать девочку. Элетта даже перестала замечать пекущее солнце. Девочка ходила от одного людного места к другому, пела песню за песней — и постепенно ей даже начинало нравиться. К вечеру она собрала даже больше, чем стоявший на коленях мальчик. — Кто бы мог подумать! Наша Элетта наконец-то научилась, как надо унижаться перед прохожими, — сказал Лерон, увидев девочку, нёсшую в руках горсть монет — те даже не умещались в чашку. Тётя Анта, узнав, что именно Элетта делала, похвалила её — и они освоили ещё одну букву. Лерон, так и не придумав, как ещё оскорбить девочку, гордо ушёл к друзьям бросаться игрушками. Так днём за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем Элетта училась читать, и все успели привыкнуть, что она в свободное время расхаживает с книгой. В какой-то момент Кьюрт тоже захотел научиться грамоте, но, задумчиво перелистав пару страниц, мальчик быстро передумал. Однажды Элетта всё-таки изучила и буквы, и касающиеся их правила. И тогда она прочла книгу купца. В ней оказались лишь сухие рассказы о торговых путях и взаимоотношениях между странами, в которых девочка почти ничего не поняла. И всё же она прочитала увесистый том не один раз — с каждым разом всё быстрее и быстрее. Элетта верила: эта книга в её жизни далеко не последняя.
