Часть II. Глава четвертая. Мёллерлэнд
8 августа 2018 г., 20:45
На самом деле Прадо не была настоящей фамилией Гейл. Мать взяла её после развода, говорила, что фамилия пошлая и кричащая, но в ней есть особая страсть. И Гейл любила свою фамилию, она была для неё символом свободы, женской непоруганной чести, гордости и несгибаемости — всего, чем так славилась и гордилась мать. Она была тёплой, родной и уютной, похожей на любимый цветастый потёртый платок, дорогой, но пообтрепавшийся со временем, такой, что носишь с каким-то особым трепетом, гордясь безделицей не за форму, а за суть.
Фамилию Мёллер она с первого дня возненавидела. Само это слово было холодным, колким и бесцветным. Мёллер — звучало как металлический шпатель, которым её судьбу безжалостно начали размазывать по чужим чаяниям и нуждам в тот несчастливый для неё год.
Последние дни перед свадьбой Гейл провела с матерью в Прадо Плейс, как будто для того, чтобы получше его запомнить и посильнее по нему потом скучать. Особнячок Бриджитты, хоть и не нравился Гейл за свою вычурность, а всё же был чем-то родным, ведь там она провела большую часть своей юности. Но теперь ей предстояло его покинуть. Проходясь по комнатам, когда последние приготовления были закончены, Гейл с нескрываемой грустью оглядывала полюбившиеся за годы потолочные розетки, уютные пыльно-бежевые обои и притолоки, деревянные резные образцы под лепнину, истертый некогда черный мраморный пол холла, перемежающийся со скрипучим паркетом комнат. Кругом пахло по-родному, мать на прощание обнимала Гейл, хотя сама должна была приехать вслед за ней в Вирджинию уже через пару недель.
Мёллеры жили в Итаке, но после трагедии Седрик там оставаться не пожелал и вернулся в свой старый особняк неподалеку от столицы, в Александрию, небольшой портовый город, а в Итаку наведывался только ради старых связей. Старых связей и Гейл. Теперь ему, конечно, не было никакого смысла оставаться в штате Нью-Йорк, и жену он забирал с собой.
Александрия Гейл когда-то нравилась, но она видела её только на фото, теперь же предстояло познакомиться ближе. Она сидела напротив Седрика у окошка самолета, оглядывая взлётную полосу и гадая, вернется ли сюда через год? А быть может, раньше? Вдруг случится чудо?
Она ужасно скучала по Кристиану, хотя, на деле, конечно, по свободе. На Гейл всё ещё было надето белое платье, самолет глухо завыл, заставляя внутренности перевернуться. В салоне не было больше никого, кроме них двоих и Теннеси, но он убрался, как только лайнер пошёл на взлет.
— Мой дом… наш дом в Александрии довольно старый, хоть и дорогой, и если хочешь, мы там всё переделаем, — говорил Седрик, уже приноровившись к бутылке виски, стоящей на столике перед ним.
— Думаю, этого не понадобится, — коротко ответила Гейл, глядя в окна.
— Будет так, как скажешь, — отозвался Седрик. — Всё будем делать, как ты скажешь.
Он откинулся на сидении, глотая алкоголь и обозревая Гейл таким властным взглядом, что ей невольно стало не по себе. Седрик вальяжно забросил ногу на ногу, уложив лодыжку на свое неисправное колено, трость уткнул в пол, вертя ею выжидающе.
— Ты была когда-нибудь в Александрии?
— Нет, — ответила Гейл.
— Тебе понравится, — определенно заявил он.
«Всё-то мне понравится, как же хорошо, он думает, он меня знает», — возмущенно подумала Гейл.
— А если нет? — подначила она.
— Значит, переедем в любое другое место, где понравится, — парировал он.
— А если мне не понравится быть твоей женой? — вопросила Гейл, откинувшись на спинку и сложив руки на груди.
Седрик улыбнулся, и Гейл отметила, что всё-таки, это был на редкость складный сукин сын. Он наклонился, сняв ногу, подпер подбородок ладонью и произнес, глядя прямо ей в глаза:
— Бьюсь об заклад, тебе понравится. Может быть, не сразу, — прищурился Седрик, — но обязательно понравится.
— Ты так самоуверен или просто думаешь, что знаешь меня? — спросила Гейл, отвернувшись к окошку.
Промолчав, Седрик поднялся, подхватил трость, остановился позади её кресла и оперся локтем на спинку.
— Я знаю тебя лучше, чем ты предполагаешь, и хуже, чем хотелось бы. Но теперь ты моя, и у меня будет время узнать все твои желания.
Она почувствовала, как он погладил её шею, накрутив на палец завиток волос.
— Чтобы все их исполнить, — закончил Седрик, а затем подхватил свой бокал и наконец убрался.
***
Единственным истинным желанием Гейл было, не сходя с самолета, повернуть штурвал назад в сторону дома. Но увы, Мёллер был готов исполнять лишь те её желания, которые совпадали с его. После полуночи он и Гейл вошли в просторный холл особняка, где он обитал, и она уже ощущала навязчивую усталость. Теннеси копошился где-то с вещами, которых она, будто подсознательно не признавая это место домом, взяла по минимуму. Дом был мрачным, отстроенным в викторианских традициях, высоким зданием с двумя башнями, стремящимися вверх. Стены покрывали темные обои с мелким рисунком, из каждого угла норовила пробежать какая-нибудь мохнатая мелочь, а светильники излучали так мало света, что, казалось, в этом доме всё еще пользовались свечами. Гейл почудилось, она случайно попала в воронку кротовьей норы, и эта нора затянула её на пару веков назад — туда, где все ещё царствовали браки по расчёту, у юнцов вроде Седрика была прислуга, а жить люди выбирали в подобных местах, совершенно непригодных для жизни. Ступени лестницы не скрипели привычно под ногами — это были холодные мраморные глыбы, снабженные ледяными витыми чугунными перилами. Гейл словно привезли в какой-то заброшенный замок, пустой, промозглый и чужой. От осознания того, насколько всё вокруг теперь чужое, Гейл ощутила холод в груди. — Давайте я возьму багаж, — вздохнула Гейл, увидев склонившегося в три погибели старика. — Что вы, миссис Мёллер! — прокряхтел Теннеси. — Это моя работа! От обращения ненавязчиво передернуло. Седрик неуклюже прошагал мимо, взяв Гейл под руку, и потянул за собой. — Теннеси разберется с вещами, — отмахнулся он. — Не переживай, идем, взглянешь на свои апартаменты. Он провёл её по лестнице на второй этаж, раскрыл двойные двери в старомодные покои и сделал приглашающий жест. Гейл вошла, слыша позади уже — к ужасу — почти привычное шарканье и стук. Спальня новобрачной была просторной, с огромной кроватью с балдахином, где уже заботливо было выстелено белоснежное бельё, однако в вездесущем сумраке казалось, вся комната потонула в чернильных пятнах. В окно стучалась колыхаемая ветром груша, мягко скользя ветками по стеклу, простирающемуся от потолка до самого пола полукруглой аркой. — Если будет холодно, скажешь Теннеси, он включит обогреватели, — подал голос Седрик. — Впрочем, сейчас дом прогреется. Тебе нравится? — Здесь… просторно, — сглотнула Гейл и развернулась. Мёллер сидел на краешке трюмо с массивным зеркалом, держал в зубах сигарету, но не решался прикурить. Гейл стянула с себя кардиган, который набросила под пальто, и снова осталась в своем подвенечном наряде. За спиной Седрика она видела своё отражение: слегка растрепавшаяся прическа из кос, зарумянившиеся щеки на бледном лице, сутулые плечи. — Ты будешь жить отдельно от меня? — спросила она напрямую. — Первое время, конечно, — уточнил он. — Ты ведь должна привыкнуть ко мне. Я не тиран, Гейл, и лезть к тебе в постель в первый же день не намерен. — Отчего же? — вздернула подбородок она. Одна только эта фраза донельзя разозлила её. Мерзавец делал вид, что у неё есть свобода или какая-то её часть. Как будто он не присвоил её как вещь, как будто не возомнил, что имеет право влезть к ней в постель в любой день, когда ему вздумается! — А ты уже не против? — вскинул бровь Седрик. — Это было бы логично, — произнесла она. — Ты купил себе игрушку, которой будешь распоряжаться, к чему эта иллюзия понимания? — Я не буду распоряжаться тобой, — поправил он. — Я многим помог твоей матери и тебе, забрав тебя к себе. Он поднялся и подошёл, опираясь на трость, Гейл не выдержала близости и села на край кровати, глядя на его вытянувшуюся фигуру. — Тебе не придется работать, — сказал он, — не придется занимать — ты вообще не будешь нуждаться больше ни в чем. Теперь ты хозяйка в целом доме, это ты станешь распоряжаться. Он оперся на палку и присел на колено перед ней, чтобы посмотреть в глаза. — Распоряжаться мной, — добавил он тише, поймав её взгляд. — Гейл, я женился на тебе не просто потому, что мог. А потому что я очень-очень-очень сильно этого хотел. Дыхание Гейл перехватило от страха. Когда она говорила о том, что Мёллер мог бы остаться, в ней взыграла обида и гордость, но теперь, когда он был так близко и так серьезно стал говорить о своей якобылюбви, ей стало страшно. — Ты меня даже не знаешь, — сглотнула она. — Ошибаешься, — покачал головой Седрик, взяв её ладонь. — Я знаю тебя не очень хорошо. Но того, что я видел и ощущал в твоем присутствии, было достаточно. — Хочешь сказать, ты любишь меня, — проговорила Гейл, не сумев при этом сдержать горькой усмешки. — Как умею, — просто ответил Мёллер, не отпуская её руки. — Давай покончим с этим, — проговорила она шепотом. — Сделай, что хочешь, сейчас, чтобы я начала с этим свыкаться. Седрик на мгновение замер, как будто с интересом поразмыслив, какие есть перспективы, а после нерешительно провёл ладонью по белой ткани, покрывавшей бёдра Гейл, сдвигая ткань выше. Спустя пару секунд в сумраке сверкнула гладкая кожа её колена, Гейл сцепила зубы, стараясь даже не дышать. Она уже пожалела о сказанном. Может быть, и был смысл расправиться с этим ужасным обязательством поскорее, чтобы не оттягивать, но на поверку близость этого чужого эгоистичного подонка оказалась столь тошнотворной, что отчаяние застлало глаза. Мёллер склонил голову и коснулся губами колена, чтобы незамедлительно получить не сильный, но унизительный пинок в подбородок. Гейл поднялась, одернув юбку. — Я скорее умру, чем позволю тебе снова меня коснуться, — бросила она, остановившись подальше от него. — Уходи. Седрик поднялся без слов, но по его перекошенному от обиды лицу Гейл поняла, что хорошенько его задела. Он определенно ждал этих слов, но данная надежда наверняка спутала планы. Остановившись в дверях, он снова достал откуда-то сигарету и зажал её в зубах, бегая взглядом по полу. — Если что-то понадобится, обращайся к Теннеси в любое время. У него распоряжение выполнять все твои прихоти. Сразу затем он ушел, а Гейл не выдержала и бросилась к двери, чтобы обшарить её на предмет защелки. Замка не оказалось, Гейл просто покрепче закрыла её, а после опустилась на кровать вновь. Слёзы, что она сдерживала весь день, залили лицо, Гейл зашлась в безутешном плаче, словно только сейчас ощутив себя в какой-то нескончаемой чужой холодной пропасти. В какой-то момент разум затуманила злость, Гейл подскочила, рывками сдергивая с себя это проклятое платье, отцепила заколки, державшие косы, волосы разбежались по плечам. Снова поймав взглядом свое отражение в зеркале, она на сей раз увидела себя совсем в ином свете. Та девушка, что смотрела на неё из-за стекла, была красивой резной статуэткой, которую завернули в оберточную бумагу, пробили ценник и отдали в руки чужого человека. Гейл не могла злиться на мать — та сделала то, что считала благом. Но на Седрика она злиться могла. Не возжелай он заполучить её, матери, быть может, пришлось бы придумать другое решение. И словно эта мысль о ненависти могла как-то утешить её раненое сердце, Гейл схватилась за неё и решила с этого момента всей душой ненавидеть Седрика Мёллера.***
Конечно, Седрик ждал этого «уходи», но даже не осознавал, как больно оно может ударить. Выйдя за пределы комнаты, он тут же зажег сигарету, спешно, насколько мог, двигаясь в сторону балкона. Такой был в небольшом холле около лестницы на первый этаж, Седрик выпал на перила, вдыхая одновременно и дым, и свежий промозглый воздух. Минутная эйфория, что он испытал на свадьбе, испарилась бесследно, всю его израненную душу вновь объяла тоска. Казалось, Седрик горько ошибся, принял за спасение нечто, что теперь наверняка его убьет. Он вдохнул ещё немного дыма, задержав его в легких, свято веря в то, что он может успокоить. Если каждый отказ Гейл будет так ранить его, затея со свадьбой из спасительной пилюли превратится в контрольный выстрел. Ему слишком недоставало тепла. Через пару минут Седрик успокоил себя — наверняка так действовал дом. Приезжая в Александрию, он всегда грустил, потому что дом, в котором он проводил время с семьей, будучи ребенком, казался слишком пустым. В какой-то момент он даже стал жалеть, что не остался в Итаке, но тоска по родным была столь сильной, что его подсознательно тянуло в то место, что помнило их живыми. Оно помнило, вот только воспоминания Седрика никто не в силах был стереть. — Вы обещали мне, что после свадьбы бросите курить, — послышался скрипучий голос, Седрик обернулся. — Да какое там, — отмахнулся он. — Теннеси, принеси виски. — Не стоит этого, сэр, — с тоской произнес слуга. — Вы ведь знали, на что шли… дайте ей время. Седрик вздохнул. Он знал, что старик прав, но легче не становилось. Как назло, именно сейчас он нуждался в компании и даже решился на этот поистине безумный шаг, чтобы приблизить к себе ту, о которой мечтал, — но одиночество заполоняло его мысли и душу, как ядовитый дым. — Развейтесь, сэр, — предложил Теннеси. — И миссис Мёллер будет повеселее, если придут гости. Ваши друзья ведь ещё с ней не знакомы. — Да, пожалуй, — согласился Седрик, выбрасывая окурок. — Завтра можно будет устроить небольшую вечеринку для своих… а то здесь что-то пустовато. Пустовато, несмотря даже на неё. Седрику казалось, жена привнесет в дом ту частичку жизни, которая навсегда отсюда ушла со смертью родителей. Но холодная тишина, сочившаяся от двери её спальни, словно умерщвляла всё оставшееся. — И всё-таки, давай виски, — решил он. — У нас у всех был тяжелый день. Принеси себе тоже, дружище. — Слушаюсь, сэр, — грустно подчинился старик. Седрик поднялся на полпролета и зашел в свою спальню, которая располагалась в основании башни. Небольшое, полукруглое темное помещение, некогда — его подростковое убежище, теперь же — единственная комната в доме, где был замок. Родители снимали защелки, чтобы маленький сын нечаянно не закрылся где-нибудь, но будучи юношей, Седрик врезал замок самостоятельно. Забравшись в нору, он привычным движением швырнул трость в кресло, стоящее около окна, упал на кровать и почти озлобленно стал рвать на шее галстук. Не так он представлял себе первую брачную ночь. Теннеси принёс виски, оставив хозяину пачку сигарет, даже не спросив — они всегда были в дефиците. Седрик взял одну, открыл окно, слушая, как капли дождя стреляют по металлическому подоконнику, захватил бутылку и, открутив крышку, приложился прямо к горлышку. Услышав тоскливый вздох со стороны двери, он махнул рукой, давая слуге понять, что тот свободен. Привычный вкус алкоголя немного успокоил нервы. Теперь Седрик был в состоянии, в котором за последние три месяца уже привык быть. По приезде в Итаку он выдумал себе какую-то новую жизнь, к тому же появляться в доме Гейл, особенно после помолвки, в стельку пьяным было бы неприлично, но вообще-то в Александрии Седрик был пьян почти всегда. Он и раньше крепко выпивал, а после смерти семьи начал прикладываться так часто, что вскоре стал уговаривать бутылку за день. Теннеси от этого печалился сильнее всего, страсть выпить забила в хозяине даже сумасшедшую любовь к игре, которую, казалось, ничто не способно было вытравить. Седрик слышал пару раз, как слуга безутешно охал отцу, мир его праху, «когда-нибудь мальчик проиграет и дом, и город, и себя самого». Отец не одобрял игры, но был снисходителен — да и от чего он мог бы удержать разбалованного, любимого сына, выросшего до двадцати пяти лет в сплошной ласке и вседозволенности? Наверное, до сей поры Седрик не проиграл всё, что имел, только потому, что играл отменно. Он раздумывал над тем, что сказал Теннеси — Гейл стоило представить ближайшим друзьям, тем более, что теперь она была предметом его гордости. Седрик ничерта не добился самостоятельно, а Гейл — не суть важно, как именно — всё-таки заполучил, и вечер мог получиться довольно приятным. Сон не шёл, и после того, как он приговорил четверть бутылки, Седрику пришло в голову поговорить с Гейл ещё раз. Конечно, затуманенный спиртом мозг не сообразил, что прошла уже пара часов, невеста наверняка уже видит десятый сон, но о том, что замка на её двери не предусмотрено, Седрик хорошо помнил. Он поднялся, пошарил вокруг в поисках трости, наткнулся на неё и схватил, тыкая по сторонам, словно слепой. Защелка на двери звякнула слишком громко, раскатившись эхом по коридору, ступеньки поддавались с трудом, едва не упав с последней, Седрик всё же добрался на второй этаж, уперев бутылку в стену. Дверь спальни Гейл маячила уже совсем близко, а ему всё мерещилась музыка, весь день не выходящая из головы — навязчивый, нестройный, словно сыгранный на поломанном рояле свадебный марш.
