я
24 июля 2018 г., 00:22
Ты никогда не бывал в таких местах. Всегда мечтал, но скорее лишь в детстве, а после это стало несколько…нереальным и прыщаво мелким. Твой отец был груб, а твоя мать — беспомощна. Кто-то пиздел, что у авторитарных взрослых никогда не вырастают сильные духом дети, но, видимо, твой отец был не столь авторитарен.
Он был просто обмудком.
А ты был силен. Ты был умен. В том, чтобы всегда держать спину прямой была какая-то изюминка. Как впрочем и в том, чтобы не отвечать на удары чужих ботинок, херачащих под ребра. И в тебе чужая любовь ушла в минус — да и вряд ли когда-нибудь поднимется, кроме матери любить тебя было некому, однако, матери это не было позволено — а детство не свербило в жопе даже тогда, когда вроде как и должно было.
Но нет. Игрушки… Компьютерные войнушки… Тайны разные… Кажется, этим увлекались многие отпрыски нынешнего цивилизованного столетия, но не ты. Тебе увлекаться этим было не с кем. С самого, блять, детства отец учил тебя, что друзья предают всегда и надеяться на них — изначально беспочвенно.
Что уж было говорить о таких местах? Нечего. Некому. Не тебе. Ты не смог стать любителем в детстве и не стал приверженцем сейчас. Горки высились. Чертово колесо вертелось круглыми боками. А со стороны тиров мир разрывался взрывами.
Ты не чувствовал себя дохуя счастливым или типа того. Это был просто парк аттракционов. Лайка была в лёгком, свободном платье чуть ниже колена — и именно в нем, ты был уверен, собиралась прокатиться буквально всем, кроме, естественно, членов и всяких других пошлостей — а Тору охуительно шла его черная водолазка. Настолько охуительно, что ты уже полчаса смотрел в другую сторону. Вы типа как собирались гулять все вместе, а не втихую с ним ебаться в каждых пробегающих мимоходом кустах.
Сверху на них, конечно же, были куртки — куртка Тора не спасала тебя от инфаркта, а лишь добавляла проблем, твои дела были очень плохи, а в последнее время особенно — и все такое, но погодка все равно стояла въебистая. На тебе куртка была тоже, хотя толстовка и была плотной. А свободный воротник-хомут скрывал то, как нещадно тебя отодрали пару дней назад. Сначала в костюме, потом без.
Малышни было не много — идея припереться сюда в будний была всё-таки нормальной — а вот гулящих/прогуливающих ребят все же побольше. Ты не заметил в какой момент ваша девуля начала идти между вами, а не рядом с Тором, но ты не противился. Всё-таки шарагу и универ вы тут прогуливали не одни, а терять такую красавицу, отвернувшись, чтобы взять ей же этой прикольной сладкой ваты, не хотелось.
Судя по лицу Тора — довольному, сытому, да настолько, что у тебя и так болящий зад при каждом на него взгляде будто бы взвывал сильнее — ему хотелось откормить ее сладкой ватой да выстрелять ей целый вагон медведей мягких. Тебе везло, ведь стрелять придурок не умел, а значит и выставить себя еще большим идиотом не мог.
Хотя ты и был с ним солидарен в легкой сентиментальности к этой леди — ты не мог перестать сравнивать ее с матерью, но и сравнивал ты как-то по-дурацки, честно — но все же сегодня пиздюк был слишком уж приторный. Не любил ты такое говно. Ох, как не любил.
Время пролетало незаметно и нетерпеливо. Вы покатались на колесе — и оно не заклинило на самой верхней точке, что для скучающего тебя было просто до жопы удивительно, ведь колесо было ахуеть насколько не новым, кажется, даже пост апокалиптическим, да — затем на каких-то странных вертящихся чашках, после на лодочках по пруду — грязной, узкой речке, ясно — после на еще нескольких вертушках. Пока Лайка визжала и держала юбку платья, а Тор ждал окончания, чтобы продышаться в кустах — бля, как же ты ржал, когда его все-таки понесло блевать желчью из-за этих аттракционов, боже, это было самым веселым за весь день — ты чуть ли не спал. Вестибулярный был хороший, а тиснение в груди из-за смены давления ничуть не вставляло.
Поэтому блевота пиздюка и была самым веселым свершением. До того, как вы дошли до танцевального автомата, естественно.
Но все же до него тебе было ужасающе скучно. Для развлечения ты наблюдал за веселящейся Лайкой да вспоминал мать. Занятие было такое себе по ощущениям — пока руки комкались в кулаках, а зубы коротко поскрипывали от злобы — но хотя бы отвлекало от зевоты.
Тебе было откровенно похую, но как-то показывать этого слишком явно не хотелось. Вы типа как…«дружили».
Словечко было тупое и мерзотное немного, ведь до этого момента друзей у тебя было — не было. Вначале батя мельтешил перед глазами, а домашнее няньканье да последующее домашнее обучение ну нихуяшеньки не помогало хоть как-то адаптироваться в коллективе, которого не было. После в поздней школке ты пробовал, но как-то неожиданно оказалось, что если грубить, не улыбаться и изредка покусывать задир до кровавых капель, то дружить с тобой никто не будет.
Хотя… Будто бы хоть кто-то хотел. Ага. Прям со всех ног бежали, спотыкались да ебала об асфальт разбивали. От желания.
В тебе не было чего-то необычного раньше, и ты, блять, был уверен, что не появилось и сейчас. Тогда ты был пухловат — мать с детства не жалела конфет, а после те превратились в тупейшую привычку замены отсутствующей батиной любови, мерзость, ну — и не создан для компании. Сейчас ты был тонкой, железной кочергой и был на всю блядскую голову ебанутым.
Еще теперь у тебя типа как была компания. Пиздюк-амбал и сучка-девуля. Умилительное говно.
Ты не мог назвать их своими друзьями. Друзьями были ебланы постоянно пиздящие об этом, о дружбе, о том, чтобы куда-то идти вместе, завести новых «друзей» вместе и еще что-то… Ты типа вообще не въебывал, как дружба работает, но ты был уверен, что между вами дружбы не было. Кто-то один писал, что вы идете туда-то и туда-то, нихуя не спрашивая, и вы просто делали это. Кто-то кого-то звал к себе, и вы просто шли.
То есть. Вы не хуели и не пиздились у кого к кому любви больше. Вы не говорили слова «дру-жба».
Вы типа просто были. Семьей? Этого ты не знал. Еще знал, что оно так, как бы, не работает. Прошло слишком мало времени. Ты все еще мог что-нибудь испортить.
Уже чувствовал, что скоро испортишь. И сам не мог понять, как чувствовал и почему в последствии себя не сдерживал, но все же предчувствие всегда так, сука, полно и въебисто себя оправдывало.
И вот сейчас тоже. Снова. В грудине свербело так, что хотелось расцарапать ее нахуй, но все же пока что не очень. Чувство только-только закручивалось. И ты знал, что будет сильнее. Ты, блять, знал, что будет сильнее. Ты, блять, чуйкой чувствовал, что совсем скоро твоя жизнь ринется в пиздец.
Но пока что ты был тут. Шлялся от одного цветастого аттракциона к другому, следил, чтобы у вашей девули юбка не задиралась, да ржал с пиздюка, которого то и дело начинало мутить. Самое тупое во всем этом было то, как он вновь и вновь матом убеждал, что с ним все оки-доки, затем вновь катался на чем-то крутящемся, после — поблевывал в кустиках.
Чтобы уже позже вновь где-нибудь прокатиться.
Потому что: «ну, Лайку же не оставлять там одну, надо всем вместе». И Тор не говорил этого вслух, но ты общался с ним уже достаточно, чтобы чуток да иметь возможность читать его. Не полностью, но вот такое очевидное дерьмо — с легкой руки. Правда, не то чтобы это тебя заботило.
И пытаясь в веселье да то и дело перебиваясь на броские перекусы, ты в какой-то момент замечаешь, что девуля нихуево так растерла одну лапу, походу, какой-то новой туфлей. Вся пятка типа в кровище и вообще… Выглядит мерзко.
Уже протянув руку — ты прешься позади, кидая в рот резиновую, нихуя не вкусную, дутую кукурузу — ты хочешь ее ткнуть в тот факт, что она медленно умирает, но твою руку подбивает Тор. Смеется глазами, ублюдок, подносит палец к губам. Ты не въебываешь, что у него с башкой, но ты все еще уверен, что это травма детская, поэтому ты не лезешь. Плечами пожимаешь, кидая еще кукурузы в рот.
Вся, словно нарочно, сука, летит мимо. Ублюдочный педик заходится гоготом.
В какой-то момент, стоило вам пройти уже половину парка, вы натыкаетесь — на твою беду и шальную голову, которая и годна-то была всегда только, блять, на отсечение — на танцевальный аттракцион. Ты частенько видел такие в каких-то старых зарубежных кинцах, но никогда даже мысли у тебя не мелькало — хочу. Тебе было как-то похую. Конечно, двигаться ты умел — ох, блять, ты умел двигаться много лучше, чем Тор даже мог бы догадываться, хотя ты и показал ему в тот вечер незадолго после-после клуба, но все же показал лишь самую малость — но вот такая ерунда? Серьезно?
Детская придурь.
Ты не считал нужным отдавать свое время в лапы всей этой херне — если у тебя на лице и не было написано то же, что и у блевотного пиздюка, это еще не значило, что ты ну в край не умел чувствовать — и никогда этого не делал. Папаня отучил тебя от такого говна давно, строго и обстоятельно.
Сейчас же вы стояли у этого аттракциона. Танцевального автомата. Мужик, оговаривающий цену, ублюдочно пытался убедить вас, что тут можно играть только парой. Два танцпольных места без классической перегородки сзади — два чувака.
И вот, блять, он пиздел. Ты, сука, чуял, что он пиздел, потому что видел, что полчаса назад тут в одно ебло танцевала какая-то баба. Крутилась и двигалась не хуже, чем могла бы на чьем-нибудь хере, но все же была одна. Одна, блять.
Мужик выглядел быковато, и ты лишь вздохнул. Лайка пыталась доебаться до Тора минут пять как, чтобы тот пошел вместе с ней, а ты уже понимал, что выбора у тебя как бы нет. Тор в танцы, как в любовь к сладостям — у него генетическая предрасположенность не уметь, блять, лю-би-ть. И вы с ним понимали это оба.
Но все же пришли сюда, не пытались даже материть девулю, когда та только вбросила, мол, завтра туда-то тащимся. Вы просто оба не были идиотами. И оба знали, где начинаются чьи роли. Сейчас, к примеру, начиналась твоя.
И это было тупо твоим мнением, но каждому в жизни все-таки нужен был придурок — вашего звали Лайкой — которого можно было бы альтруистично комфортить. Ты вроде слышал, что это нихуево подтягивает скилы. Духовные или типа того.
Хотя за свою душонку ты не ручался — батяня из тебя ее выбил нахуй уже давненько. Однако, ты стянул кожанку да кинул у автомата. Подтянул рукава толстовки, впихивая мужику в руку бабло. Ты знал, что после будет какое-нибудь всратое говно. Ты умолял и пиздил себя одновременно — главное не забываться.
Они не твои друзья.
Они просто не хуевенькие такие ребята, с которыми тебе круто.
Они уйдут резко, когда ты снова все испоганишь.
Ты испоганишь — скоро.
Встав на свой квадрат танцпола, ты пару раз подпрыгиваешь, встряхиваешь руками. Оборачиваешься заебанно и чуть раздраженно — преувеличено, сам уже чуешь, как тебя втягивает — а после кидаешь:
— Реще, блять. Я тут не молодею, девуля! — собрав во рту комок, сплевываешь в сторону, а затем подаешься к экрану. Лайка уже что-то довольно лопочет, скидывает куртку, отдает пиздюку-вешалке сумку и весь свой лишний стафф. Она — не ты, бросать на землю не станет.
Но разве это так уж плохо? Тебе похую. Она медлит, и поэтому ты сам выбираешь песню. Первую мало-мальски знакомую.
Правила объяснять не надо, вы как бы оба не умственно отсталые, и ты говоришь это мужику резко. Тот тушуется, смотрит исподлобья, но типа у него уже деньги в руках. Пусть отсосет хер.
Из колонок врубает просто охуеть как громко, а Лайка пытается разминаться или типа того. Тоже подпрыгивает пару раз, руками трясет, радостно на тебя смотрит. Ты лишь кислую мину строишь, но чувствуешь, как внутри теплом отдает больно. Словно в грудину кто-то чашку с кипятком засунул и забыл: вроде и горячо, но, блять, может быть уже заберете, а?!
Ты не разделяешь ее веселья. Ты нихуя тут как бы не разделяешь.
Ты думаешь о том, как придешь домой. Ты думаешь о том, что сегодня Тора к себе, блять, и на милю не подпустишь. Жопа все еще ноет, вся кожа пятнами исходит от меток. И, блять, ладно, это все заебато круто, но нет.
Ты просто заебался.
С каждым приходом батя требует все больше, и ты уже представляешь, как он пиздит тебя у себя на работе, после того, как ты универ кончишь. Его стол в крови твоего носа. У тебя разбито ебло. Ты пытаешься не ломаться, но ты уже давно да.
Ты знаешь, что через десяток минут он будет подписывать на этом столе свои важнецкие доки. И они будут в твоей ебанной крови, а его это даже не тронет. Ну че, охуительно.
Это выглядит как просто нихуя не крутое будущее, но ты как бы смиряешься. Дрожь скрываешь травой и сигами. Траву скрываешь под матрасом в спальне. Скрывал, пока не кончилась, да.
Тор ведь типа как запретил курить, и с того раз ты ни-ни, но, сука, как же, блять, хочется. Иногда тебя буквально выкручивает всего. Во рту пересыхает. Глаза дикарями мечутся по углам.
А ты послушной шавкой держишься. И это подбешивает лишь сильнее.
Родившись в неволе, ты, блять, цепляешься за любой момент иллюзорной свободы, но сейчас тебя уже клинит. Ты так не можешь. Изнутри все разрывает просто нахуй, и ты даже не знаешь, как от этого избавиться. Ты хочешь сделать что-то из ряда вон.
Тебе кажется это поможет.
Музыка начинается, и вначале все как-то вяленько. Одна нога, другая… Чувствуя себя умственно отсталым на карусельке для трехлеток, ты реально зеваешь, тут же получая тычок в ребро. Лайка хмурится, губы поджимает недовольно. Она не обижается, ты знаешь, но типа как злится, что ты не выкладываешься… На медленном темпе, чтобы выкладываться на сотню, тебе нужно быть жирдяем под две тонны, ясно.
А ты как бы в худого тут пытаешься. В подтянутого.
Первый зевок случается, но до второго не доходит. Темп набирает обороты, музыка выкручивает легкие. Ладно. Ты смиряешься быстро. Ты просто не успеваешь перехватить цепь.
Ты срываешься.
Колонки развернуты прямо на вас, и музыка орет неистово. Ты вначале ухмыляешься, но рот не слушается. Улыбка по харе сама растекается, дикая. Ноги закручиваются, двигаются быстро, настойчиво. Твое тело отдается битам.
Твое тело отдается.
Ты никогда не собирался подпускать их близко, а они всегда врывались не стучась сами. Вначале Тор, и, блять, ты бы солгал по-наглому, если бы сказал, что тебе не понравилось и не нравилось до сих пор. После он притянул Лайку, и, блять, у тебя было навязчивое такое сделать ее существование лучше. Не из графы «матери не помог, помогу хоть какой-нибудь другой, нихуевенькой», но где-то неподалеку.
И вот они врывались. Дикие, бешеные. Ты видел ее платье в клубе и ты видел как его блядские руки выбивают дерьмо из людей на ринге.
Они подходили тебе, ох, блять, как же они тебе подходили, а ты подходил им, но не подходил близко. Старался не подходить. Но как с дикими милыми щенками — все же подгребал, а после сам дразнил, чтобы укусили.
И винил их. Как ублюдочная мразь. Как подонок.
Ты кидаешь на нее взгляд, не замедляясь/не останавливаясь. Она больше не держится за юбку. Она улыбается и смеется, задыхаясь. Она не смотрит на тебя.
У тебя самого рот скоро, кажется, порвется. Счет выходит равным, и поэтому вторая песня начинается сама по себе. Вы не успеваете пискнуть или остановиться. Вы просто, блять, танцуете. Или типа того.
Легкие грохочут. А бедра разгораются первыми — от них разгорается все тело. Тебе удобно и комфортно полностью, но вы идете нос в нос. Хочется смеяться — это тебе не свойственно.
Еще хочется развернуться, накинуться на блевотного идиота и сказать ему то, что нужно. То, что должно.
Чтобы после все не испортить.
Лишь сказать. Как же тебе, блять, хочется медленной лизни до отключения всех ебанных нейросетей.
Но ты не скажешь. Ты зашиваешься в диком, дурацком танце на танцполе еще более дурацкого танцевального автомата. Ты идешь с девулей нос в нос. И ты не помнишь о том, что ты должен поддаться.
Ты не помнишь о том, что ты тут для виду.
Под самый конец она сливает один шаг очень глупо, а ты сам чуть не сливаешь собственный — чувствуешь, что просто не успеваешь сунуть ногу вперед, по инерции уже отступая назад. Но все же в этом говне ты научился всему сам и до сих пор учишься не первый год. Ты подаешься вперед корпусом, склоняясь резко и просто вставая на руки, чтобы не полететь носом в точно не мягкое.
Это твой последний шаг, потому что песня оканчивается, и лишь поэтому ты не валишься назад сразу. Даешь себе мгновение стойки, чтоб выдохнуть. Отстояв пару секунд — ты такой позер, жид, просто пизда — и чувствуя, как задралась толстовка, открывая каждый блядский укус пиздюка на всеобщее обозрение, ты все-таки легким движением становишься назад на лапы. Отряхиваешь руки.
На таблице ты по сути выебал Лайку в жопу. Еще по сути ты типа выиграл.
Стоит обернуться, как позади Тор клыкасто скалит зубы и присвистывает. Кидает раскатисто и негромко, стоит с куртенкой в руках подойти ближе:
— Чего еще я о тебе до конца не знаю, а, жид?..
Ты и мог бы ответить, но нет. Да к тому же с другой стороны уже слышится обреченное лопотание. Вы оборачиваетесь тут же, не откликаясь. А, наконец, заметившая свою изувеченную лапу Лайка плачется и хмурится: понимает, что теперь видя источник ранее игнорируемой боли до дома уже не дотащится.
Ты не слишком радуешься куче ее крови, но все же это отвлекает ее от поражения, а тебя освобождает от кучищи блядских вопросов, на которые отвечать ты не намерен. Да, учился танцевать перед зеркалом. Да, иногда без музыки. Да, иногда батя за это пиздил.
Да, было сложно, и нет, я не ищу жалости, так что рассказывать не буду. Пиздуйте нахуй, ага.
Ты перенимаешь ее рюкзак и закидываешь на плечо, а Тор закидывает ее тушу себе на закорки. Заметно погрустневшая девуля — это были ее новые туфли или типа того, ох уж эти бабы — да к тому же и уставшая на всех этих вертелках, даже юбки подбирает чутка вяло. Тор тащит ее на себе до самого дома.
Ты идешь с ними рядом. Хочешь сказать все еще, но никогда не станешь. В голове — дурной и бестолковой — все еще крутится та ночь, когда ты впервые заперся к нему и его батя решил поднять руку — которую никто ему почему-то до сих не отхерачил тесаком, какое упущение — а затем Тор был настроением на ну такое. Тогда вы лизались, как педики, долго и увлеченно. Валялись в его кровати. И ты провонял им до самых костей кажется. У тебя, бля, губы после еще сутки болели.
И вообще вечер был тупой и мерзкий.
Правда, бунтующее тогда чувство в грудине — что-нибудь сделать, что-нибудь испоганить, что-нибудь, как-нибудь, только бы, блять, избавиться, разрывает словно на глубине при давлении — испарилось как не было. Не появлялось долго.
И ты мог бы попросить его вновь замутить всю эту голубятню. Но ты никогда в жизни не стал бы. И в итоге не стал тоже.
