Цугцванг

— Вы же знаете, наверное, что такое марксизм? — спросил Варфоломеев. — Я слышала про эту экономическую теорию, хотя сами труды господина Маркса не имела счастья читать. Но как она связана с терроризмом? — Милая моя Анна Викторовна, — грустно вздохнул Варфоломеев. — Под терроризм можно подвести что угодно. Были бы для этого гнусные люди-организаторы, несколько идеологов и большое количество обиженных людей. А вы должны понимать, что, к сожалению, в нашей стране всегда было с избытком всех этих персонажей. И вот руками этих фанатичных господ на британские деньги наши дорогие конспираторы совершали свои темные махинации. Например, в восемьдесят седьмом году одна из многочисленных боевых групп этой большой организации неудачно покушалась на жизнь самого Государя. Всех основных участников и организаторов этого преступления, одного моложе другого, повесили в Шлиссельбургской крепости. Говорят, мать одного из них писала Его Величеству, что ее сын ненавидит терроризм и умоляла о его помиловании. [1] — Это ужасно, — грустно сказала Анна. — Да уж, очень печальная и поучительная история. «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили мельничный жернов ему на шею» [2], — мрачно отозвался Варфоломеев. — Кстати, некоторых людей из высших кругов, что контролируют эти попытки развалить наше государство изнутри, вы знали. Например, его сиятельство князь Разумовский и уже упомянутая госпожа Нина Нежинская, фрейлина Ее Величества. Оба известные агенты британской разведки — он работал за солидное денежное вознаграждение, а она из-за имевшихся на нее скандальных, порочащих ее честь сведений; эту гнусность я, с вашего позволения, даже пересказывать не буду. Если бы у меня на руках были хотя бы малейшие доказательства, госпожа Нежинская отправилась бы из фрейлин прямиком на каторгу, как только бы отпала нужда в том, чтобы приглядывать за ней. Она очень заметный и импульсивный человек, который из-за своих ошибок может вывести на всех остальных участников заговора. Господин Уваков тоже причастен к этим малосимпатичным делам, однако, насколько мне известно, его используют втемную; в отличие от господина Жиляева и месье Лассаля, которые гораздо более осведомленные люди и с которыми бы я очень не хотел встретиться в безлюдном темном месте. Весьма нечистоплотные и странные господа. — Как Яков Платонович связался с Ниной Аркадьевной? — брезгливо заметила Анна. — И как он оказался замешан в этом? — Последнее произошло совершенно случайно. Видите ли, Анна Викторовна, несколько лет тому назад, еще в Петербурге, господин Штольман вел одно уголовное дело. Очень неприятное, если не сказать омерзительное. Подробности тоже оставлю ему, хотя сомневаюсь, что он захочет вам пересказать его, если, конечно, вы не будете настаивать, потому что в нем были замешаны очень близкие ему люди. И так вышло, что один человек из этого дела оказался и в сфере моих интересов тоже. Собственно, я таким образом и познакомился с Яковом Платоновичем и очень оценил его как профессионала. Я предложил ему помочь мне с тем, чтобы довести это дело до логического конца и разоблачить большую часть организации, раз уж он вышел на некоторых ее участников. — И он согласился? — Да. У него были личные причины… он мне был очень обязан за одну мою услугу. Не волнуйтесь, он вел себя как самый настоящий рыцарь и не сделал ничего подсудного, хотя, конечно, для него случившееся тоже могло бы иметь последствия. Он просил не для себя. — Для кого? — выдохнула Анна. — Это не мои тайны, — лукаво сказал Варфоломеев. — Пусть вам Яков Платонович объясняет. Могу лишь сказать, что вам опасаться чего-либо из той истории нечего. — А мне он говорил, что никогда бы не преступил закон ради личных интересов, — внезапно вспомнила Анна. — В самом деле? Ну да, в целом, он не преступил закон, — задумался Варфоломеев. — Просто… ладно, не будем об этом. И еще на будущее вам, Анна Викторовна, не все то, что говорит Яков Платонович, нужно принимать за чистую монету, — усмехнулся он. — Иногда это господин Штольман пытается себя убедить в чем-либо. У него целый кодекс правил в голове при том, что под влиянием эмоций он его часто нарушает. Меня эта его противоречивость всегда забавляла. — И что же Нежинская? — нетерпеливо продолжила Анна. Ей было немного неприятно слушать иронические рассуждения о характере Штольмана. — О, это отдельная печальная история о беспримерном женском коварстве, — печально сказал Варфоломеев. — К сожалению, господин Штольман во время выполнения одного из моих поручений наследил. В нашей среде мы так называем случаи, когда дело произведено не вполне скрытно и врагу становится известно что-то лишнее. Такое, к несчастью, бывает. И его сиятельству Разумовскому стало известно, что Яков Платонович ведет расследование от моего имени. Он решил остановить нашего не в меру деятельного драгоценного друга с помощью госпожи Нежинской. Она и до того была знакома с Яковом Платоновичем по его работе — была свидетелем в другой уголовной истории, не имеющей никакого отношения ко всему тому, о чем мы сейчас говорим. Ей оставалось лишь эффектно соблазнить его и изредка узнавать от него нужные сведения путем различных уловок и хитростей. Господин Штольман излишне доверял ей, а о роли фрейлины Нежинской в этой истории я еще не знал и не мог его предупредить, хотя уже имел большие подозрения насчет нее. Он ведь никогда не был женат, Анна Викторовна, женщинами особо не увлекался, и красивая дама могла….Впрочем, это точно не для ваших нежных девичьих ушей, молчу-молчу, — закончил Варфоломеев, обратив внимание на то, как Анна густо покраснела. — И что случилось потом? — выдавила Анна. — А потом наша дорогая Нина Аркадьевна с участием его сиятельства Разумовского и известного вам польского шулера Гроховского устроили ловушку для господина Штольмана. Надо сказать, очень ловкую. Называется «дама в беде». Госпожа Нежинская умоляла, что ей надо спастись и получить большую сумму денег, уж не знаю, что она там сочинила, чтобы Штольман поддался эмоциям. Затем господин Гроховский своими, прости Господи, профессиональными ухищрениями загнал Якова Платоновича в какой-то сумасшедший долг, а его сиятельство князь Разумовский еще и как-то оскорбил Штольмана. Деталей мне Яков Платонович не рассказывал, но подозреваю, что там было что-то очень бесчестное. Впоследствии, кстати, его сиятельство князь, добившись своих целей, попытался выплатить этот долг полякам. Но как выяснилось во время истории с вашим похищением, Нина Аркадьевна присвоила себе эти деньги, поэтому малосимпатичный господин Гроховский был весьма недоволен и шантажировал вами Якова Платоновича уже на уголовных гастролях в Затонске. Впрочем, это совсем другая история. Для нас важно то, что вся эта скандальная коллизия с долгом затевалась для того, чтобы оказаться в доносе на столе у тогдашнего начальника господина Штольмана в полиции. И начальник Якова Платоновича, изучив этот донос, потребовал отстранить его от всех дел за поведение, позорящее мундир. — Ужасно, — тихо сказала Анна. — Да, Анна Викторовна. Таким образом, следователь, который уже был близок к тому, чтобы нанести серьезный удар по одной из ячеек организации, был выведен из строя. Почему его просто не убили, для меня осталось загадкой. Возможно, такой трагической развязки не случилось по настоянию госпожи Нежинской, которая прониклась к Якову Платоновичу симпатией за время их общения. Далее все было скверно. При виде того доноса господин Штольман быстро понял, что его обманули все, включая дражайшую фрейлину, и что его сиятельство Разумовский один из тех, за кем он охотился. Штольман ведь очень умный человек, хоть и увлекающийся. — Бедный Яков Платонович, — дрогнула Анна. — Последовавшая после всего этого скандала дуэль между князем Разумовским и Яковом Платоновичем, конечно, только усугубила ситуацию. Я задействовал все свои связи, чтобы дело окончилось лишь ссылкой в Затонск и понижением в чине. Тем более, что ваш Затонск меня очень интересовал, туда как раз должен был приехать господин Браун. Да и любезная Надежда Дмитриевна с тетрадью находилась там и ее надо было снова держать под контролем. Вдруг Браун захочет с ней связаться и забрать разработки своего покойного знакомого. Разумеется, господин Штольман и его два филера были, мягко говоря, не единственными моими агентами в Затонске, но одними из, пожалуй, ключевых. Им я поручил господина Брауна. — Я теперь понимаю, почему он порой так недоверчиво относился ко мне, — вздохнула Анна. — Какая же Нина Аркадьевна… ужасная! — О да, особа хоть куда. Но, к сожалению, предъявить фрейлине самой императрицы нечего совершенно, — развел руками Варфоломеев. — Так а что же Элис и Курочкина? — О, это отдельная история. Даже господин Штольман не был осведомлен до конца, — усмехнулся Варфоломеев. — Дело в том, что вслед за господином Брауном в Затонск, как вам известно, прибыли госпожа Нежинская и его сиятельство князь Разумовский. Их основной задачей было, конечно, помешать разработкам Брауна — или выкрасть их, или перевербовать его. Пострадал даже тот инженер, господин Буссе, если не ошибаюсь, которого выписывал Браун для починки одной из его установок. Вы его хорошо знали. Но еще его сиятельство получил дополнительное задание — выкрасть тетрадь у госпожи Курочкиной и переправить ее с помощью своих агентов в Лондон, у англичан там были свои умельцы вроде нашего незабвенного гения Павла Ивановича. Ну и, конечно, он собирался допросить Надежду Дмитриевну, потому что британцы не знали, расшифрованы ли тетради или нет — то есть им нужно было узнать, знаем ли мы содержимое этой тетрадочки. — Откуда они узнали, что тетрадь у нее? — нахмурилась Анна. — Я тоже не знаю, кто так постарался, и очень хотел бы выяснить. Но князь Разумовский получил соответствующие сведения, а мы тоже узнали о его интересе. Да и сама госпожа Курочкина обнаружила слежку за собой. Былое мастерство не уходит с годами, знаете ли. И она попросила помощи у одного моего агента, которого вы не знаете. Она очень боялась за свою жизнь. — Бедная Надежда Дмитриевна, — вздохнула Анна. — Я не мог ее оставить одну, да еще и с такой опасной тетрадью, понимаете, Анна Викторовна? Поэтому на помощь ей я выслал одного замечательного человека, которому вы очень симпатичны и который просил вам передать извинения за свой обман. — Элис? — потрясенно спросила Анна. — Не Элис. Ее зовут Мэри Суон, она же Мария Лебедева, наполовину англичанка, наполовину русская. Поэтому у нее двойное имя и такое хорошее знание английского языка. Прозвище — Деточка. Самый юный до недавнего времени и самый одаренный боевой агент у нас. — Мэри Суон… - потрясенно повторила Анна. — Ей на самом деле двадцать три, кстати, это она выглядит весьма моложаво. Потому и Деточка, — улыбнулся Варфоломеев. — И русским она владеет не хуже нас с Вами. Она дочь циркачей и начинала, представьте себе, в цирке как гимнастка и ассистентка своего отца-иллюзиониста. Потом ее родители умерли и она пошла по скользкой дорожке. Со своими ловкими руками, субтильным телосложением и гимнастическими умениями она промышляла тем, что залезала в форточки домов и открывала двери изнутри грабителям. Таких в уголовном мире принято называть форточниками. А еще она со своими актерскими данными и незаурядным даром внушения мастерски изображала несчастных потерявшихся девочек, заводя жертв в темные московские закоулки, где их и грабили, pardonnez-moi pour mon vocabulaire vulgaire [3], фартовые господа из одной хитровской банды, куда она входила. Впрочем, убийств эта шайка не совершала. На одном из ограблений она и попалась. Такой талант, да еще и со знанием языка, я считаю, не должен был погибнуть на каторге. Мы завербовали ее. — Маша. Значит, ее звали Маша, — сказала Анна. — Да. И смею вас заверить, она, несмотря на свою биографию, неплохой человек, просто когда-то связалась не с теми людьми. Вы простите ее, она никак не могла раскрыть себя перед вами и провалить свое задание. — Я постараюсь, — холодно заметила Анна. — Вы прислали ее в Затонск? — Совершенно верно. Надежда Дмитриевна поселила ее у себя в подвале, когда Маша показала ей условный знак — фигурку британского солдата из коллекции Лоуренса, которую мы конфисковали при его задержании. Эту фигурку вы с Антоном Андреевичем и Яковом Платоновичем случайно нашли потом на месте преступления. Изначально задача Маши была негласно охранять Курочкину, живя у нее в доме, но, к сожалению, против месье Лассаля она была бессильна, а приказа жертвовать собой у нее не было. К несчастью, тетрадку она тоже упустила, как впрочем и месье Лассаль, потому что вы пришли раньше, чем Маша успела выйти из укрытия и забрать улику, да и настоящего убийцу вы спугнули. Она сбежала из дома после вас и связалась со мной в другом городе. А потом я решил, что Машу можно использовать, чтобы подобраться к его сиятельству князю Разумовскому. — Почему вы прислали именно ее, а не какого-нибудь боевого офицера? — Ну у меня уже была идея с созданием фальшивой Элис, и Машенька Лебедева как никто другой подходила на эту роль. Хотя, конечно, я надеялся, что до убийства Надежды Дмитриевны дело все же не дойдет. Маша очень хорошо владеет оружием, особенно холодным, еще по своему цирковому и уголовному прошлому, но месье Лассаль ей оказался не по зубам, увы. — И она стала изображать Элис, симулируя сумасшествие. — Совершенно верно. Да и Якову Платоновичу я настоятельно порекомендовал убийство госпожи Курочкиной замять, хотя он понимал, что версия, будто Надежду Дмитриевну убила Элис, очень неправдоподобна. Хотя бы потому, что удар был нанесен сверху, а Маша Лебедева очень маленького роста, как вы знаете. А уж то, что добрейшая Надежда Дмитриевна могла кого-то много лет держать в своем подвале и никто этого не заметил, а несчастная жертва ни разу не пыталась сбежать, вовсе не выдерживает никакой критики. Лже-Элис пробыла в подвале госпожи Курочкиной от силы две-три недели. — Она шпионила за князем Разумовским? — Да. Это было нетрудно. Сиделка-доносчица была жадной до денег, как и лакей с горничной, они отпускали нашу Элис иногда гулять, да и его сиятельство Разумовский и госпожа Нежинская, поверив в историю с ее сумасшествием, несильно утаивали от нее разговоры. — А потом князь стал угрожать Элис и требовать расшифровки тетради, когда понял, что Беклемишев умер, не оставив записей. — Вы умная женщина, — усмехнулся Варфоломеев. — Маша запаниковала, ведь она не знала ничего о содержимом этой тетради, и она решила сбежать от князя. Ей пришлось давить на доктора Милца и частично раскрыть себя. Этот план был ее, целиком и полностью, потому прощения у Александра Францевича следует просить ей, а не мне. — Зачем она пошла встречаться с князем Разумовским? — По моей просьбе. Я хотел дать его сиятельству через нее некоторые ложные сведения о содержимом тетради. Ведь князь Разумовский был уверен, что это Элис. — Петр Александрович, князя убила Маша? — тихо спросила Анна Викторовна. — Нет. Когда Маша пришла, его сиятельство уже был мертв. Она не успела прийти в полшестого утра. — Ее задержал доктор Милц… — тихо произнесла Анна. — Кто же тогда убийца? Жиляев? — Он самый. Маша видела его, чудом оставшись незамеченной. — Зачем Жиляеву убивать человека из своей организации? — Жиляев и Лассаль вообще странные господа. Они либо ведут свою игру, либо подчиняются приказам от кого-то, кто выше князя Разумовского рангом, и от этого человека они получили указание убить его. К сожалению, это все мне неясно, как неясна и роль той организации из каких-то сумасшедших оккультистов, которая была завербована господином Жиляевым и похищала вас. Мне самому очень интересно, что это было, как и то, куда пропали деньги его сиятельства из сейфа. Но свидетельские показания Маши в любом случае не могут появиться в этом деле, иначе пришлось бы либо признаться в том, что она наш агент, либо отправить ее в тюрьму по подозрению в убийстве, если бы она не раскрыла свою настоящую личность. А она еще нам пригодится. — Зачем Разумовский назначил дуэль со Штольманом и встречу с Элис на одно и то же время? — Господин Штольман ведь догадался и вам сказал, как он писал мне. Это несложно, — покачал головой Варфоломеев. — Хотел убить Элис и свалить все на Якова Платоновича, — тихо сказала Анна. — Да. Или наоборот. Бог знает уже теперь, в каком порядке его сиятельство хотел их убить. Мне кажется, что наоборот, ведь «сумасшедшая Элис» уже якобы убила госпожу Курочкину, почему бы не повесить на нее и труп Штольмана. Да и то, что под угрозами Элис все расскажет ему про тетрадь, он надежды не терял. — Почему Яков Платонович не получил записки от князя и не знал об этой встрече? — Это тоже очень интересный вопрос. Записка была написана, но не дошла до адресата. Загадочно исчезла в пути. И тут я совершенно не знаю, кто ее перехватил и зачем. У меня подозрение, что это опять какие-то странные интриги господ Лассаля и Жиляева. — Зачем Маша была на конспиративной квартире Штольмана? — Она знала, что папка с разработками господина Брауна у Штольмана и искала ее, чтобы передать мне. А там она встретилась с вами и дражайшим господином Уваковым. — Кто убил филера Жука? — дрогнула Анна. — Если бы я знал это, как и то, где Яков Платонович, — вздохнул Варфоломеев. — Вы довольны, Анна Викторовна? Или у вас есть еще вопросы? Анна потрясенно молчала. — Господи, какой кошмар, — она сжала виски руками. — Выходит, практически никто не говорил всей правды. — Ну это не совсем так, — мягко заметил Варфоломеев. — Якова Платоновича вы точно можете не обвинять, ведь он не лгал вам, что выполняет очень опасную работу, помимо своих основных обязанностей. Тем более, что всей истории он не знал и мог только догадываться о некоторых вещах. Да и юная госпожа Лебедева никак не могла вам раскрыться без риска провалить все дело. Что же касается его сиятельства князя Разумовского, то я почему-то думаю, что вы и раньше знали о том, что он очень скверный человек, неразборчивый в своих средствах, а к госпоже Нежинской, я так полагаю, и вовсе никогда не питали дружеских чувств. — Петр Александрович, можно я выпью немного воды? У меня от этого всего голова кругом, — тихо сказала Анна. — Понимаю вас, Анна Викторовна, — вздохнул Петр Александрович. — Ну что ж, теперь вы по крайней мере знаете, почему Яков Платонович очень не хотел вам что-то рассказывать. Это все, конечно, интересно, но как видите, ужасно неприятно и очень опасно. — Я так полагаю, — сказала Анна, ставя графин с водой обратно на стол, за которым сидел Варфоломеев, — Теперь вы должны мне рассказать, для чего приглашена я и какую работу я буду выполнять? — Совершенно верно. Не волнуйтесь, она не будет связана ни с какими боевыми акциями. Я наслышан, что вы неплохо фехтуете, но, вы уж простите, без умения обращаться с огнестрельным оружием и с вашей чувствительностью эта работа точно не для вас. Да и имея в распоряжении человека с удивительными способностями подобным вашим, было бы весьма расточительно и неумно делать из вас вторую госпожу Лебедеву. — Я должна буду вызывать каких-то определенных духов? — И это тоже, любезнейшая Анна Викторовна. Но, думаю, детали той операции, в которой я намерен вас задействовать, было бы уместно рассказать уже в поезде, на пути в Петербург. Там у нас будет охрана и достаточное уединение, а у вас будет целый день [4] для того, чтобы изучить соответствующие бумаги. Отдать вам их сейчас я не могу, простите, это не то, что стоит держать дома, пусть даже и в таком уважаемом, как ваш. Анна Викторовна согласно кивнула, рассудив, что это было бы разумно в свете открывшихся обстоятельств. — Когда я должна буду покинуть Затонск? — Сегодня пятница. Насколько мне известно, следующий поезд в Петербург отбывает во вторник, на нем мы и поедем, благо мне выделен в нем специальный охраняемый вагон. — В канун Нового Года? — удивленно спросила Анна Викторовна. — Выходит, что так. Новый 1890 год вам придется встречать в моей скромной компании, Анна Викторовна, уж не обессудьте и простите, что отрываю вас от родных, — виновато развел руками Петр Александрович. — Но как вы поняли, наши дела не терпят отлагательств. Анна Викторовна грустно вздохнула, представив, как ее отъезд испортит праздник ее семье и друзьям, но в то же время она понимала, что выбора у нее, после всего того, что она узнала, действительно больше нет. — Я надеюсь, вы понимаете, — чуть строже сказал Варфоломеев. — Что ничего из того, о чем мы сегодня говорили, не должно быть известно никому. Даже вашим драгоценным родителям. И что все письма или телеграммы, в том числе личного характера, которые вы будете отправлять кому-либо из Петербурга, должны быть предварительно согласованы со мной. Простите за вторжение в вашу частную жизнь, но таковы правила нашей работы. Анна поежилась, но кивнула также утвердительно. — Прекрасно, Анна Викторовна, — осклабился Варфоломеев. — В таком случае, я так думаю, что я не смею вас больше задерживать, раз мы обсудили все то, что собирались. — Благодарю вас… за искренность, Петр Александрович, — не сразу нашлась что сказать все еще пребывавшая в шоке Анна. — Ульяшин! Проводите любезную Анну Викторовну! Уходя, Анна Викторовна еще раз обернулась на Варфоломеева. — Петр Александрович, скажите, — тихо и неожиданно для самой себя произнесла она. — Ведь мы все победим? Варфоломеев внимательно посмотрел на нее, и вдруг в его карих глазах появилась легкая тень сочувствия. — Разумеется, — слегка улыбнулся он. — Ведь теперь у нас есть еще и вы.