Цугцванг

«24 апреля 1888 года получил звание полковника гвардии. Отличается спокойным, незлобивым нравом, увлекается фотографией и музыкой. Предпочитает вставать рано, перед завтраком читает «Биржевые ведомости»….» Анна почувствовала, как смежаются веки. Вот уже в пятый раз она перечитывала одно и то же предложение, но суть его ускользала от нее. И это только середина первой папки! На столике неверно поблескивала керосиновая лампа, которую Анна попросила ей принести — газового рожка определенно становилось недостаточно. Возле раскрытой папки высилась небольшая горка бумаг: в надежде хоть что-то запомнить, Анна рисовала запутанные схемы из родственников и приближенных императора, делала какие-то выписки, однако все больше понимала, что в этом есть что-то бесполезное. Отчаянно хотелось спать, и невыносимо одолевала зевота. Не менее скучающе и смотрел то на нее, то на унылый зимний пейзаж в окне подъесаул Синегубов. Наконец, Анна остановилась, вздохнула и взглянула на своего сопровождающего. — Тимофей Иванович, — немного неуверенно сказала она, вспоминая имя своего молчаливого охранника. — Вы не подскажете, который нынче час? Синегубов достал наградные часы. Похожие были у отца Анны — по-видимому, подъесаул тоже успел отличиться во время турецкой войны. — Почти восемь часов пополудни, — слегка сощурился Синегубов, явно скрывавший небольшую дальнозоркость, — через два часа к Твери будем подъезжать, госпожа Миронова. Долго стоять будем. Господи, всего лишь час прошел! Анна с тоской посмотрела на оставшиеся папки. Синегубов понимающе усмехнулся в усы. — Вы бы отдохнули, Анна Викторовна, — добродушно заметил он. — Служба службой, а прерваться Вам бы не помешало. Вы, чай, голодны, — последнюю фразу он сказал с едва заметным мягким южнорусским «г». — Но как же, еще столько всего запоминать, — грустно заметила Анна. — Оттого, что Вы кушать не будете, оно лучше не запомнится, — авторитетно добавил Тимофей Иванович, с тоской глядя на оставшиеся пирожки тети Липы. — Я, вот когда голодный бывал, сызмальства ничего не соображал. Мой батя меня даже ругал, мол, горазд ты на покушать, а сам-то ел за троих, вот Вам крест. Зато и подковы гнул. — Подковы? — недоверчиво улыбнулась Анна красивыми ровными зубами. Улыбка у неё была светлой и доброй и очень красила ее юное чуть скуластое лицо. — Подковы, — ухмыльнулся Тимофей Иванович, — еще и кочергу один раз в узел завязал. А я потом развязал. Батя и гутарил [1] тогда, что, мол, вырос я, впору и на службу. Анна Викторовна, да сходите Вы зараз в вагон-ресторан, а я с Вами посижу там тихонечко в сторонке, погляжу за Вами. Обоим в радость будет. А за папками пущай Вешкин посмотрит, он снаружи купе встанет и никого сюда не пустит. — Пожалуй, Вы правы, — захлопнула Анна папку и улыбнулась ещё шире, — страсть как хочется есть! — И то добре, — улыбнулся Тимофей Иванович ей в ответ. *** Вагон-ресторан был обит светло-зелеными обоями и освещался массивными электрическими лампами. За небольшим пианино, то и дело спотыкаясь, играла молодая жена коммерсанта из второго класса; она исполняла популярную мелодию из «Нувеллиста» Александра Бернарда [2], и Анна про себя отметила, что весьма посредственно. За круглым красивым столом расположился сам коммерсант и пожилая светловолосая дама в боа и с так и не спущенной на пол левреткой. Ее сопровождал по-прежнему несильно радостный спутник. Неожиданно Анна увидела, что в салоне находился и Варфоломеев, который был занят общей беседой, а далеко в углу молчаливо сидел офицер Родионов, не спускавший со всех собравшихся глаз. Немного поодаль от основной части компании смеялись два молодых человека, которые опять излишне заинтересованно бросили взгляды на Анну, и совсем отдельно от всех сидел странноватый молчаливый господин с уже начатой бутылкой чего-то крепкого. — Анна Викторовна, Вы тоже решили нас почтить своим присутствием? — вежливо улыбнулся Петр Александрович, заметив появление Анны и Синегубова. — Господин и госпожа Глушенковы, господин и госпожа Филипповы, господа Беляев, Марков, Харитонов, позвольте Вам представить мою знакомую Анну Викторовну Миронову, известную духовидицу из Затонска, и одного из моих денщиков Тимофея Ивановича Синегубова, благородно вызвавшегося помочь Анне Викторовне с багажом. — Как же-с, как же-с, наслышаны, но лично не имел счастья быть знакомым, — улыбнулся коммерсант, поправляя монокль. Его клетчатый костюм в английском стиле и веснушчатое лицо Анна уже когда-то мельком видела и смутно припоминала, что, впрочем, было неудивительно, учитывая, что Затонск был небольшим городом. — Я, собственно, Игнат Гаврилович Глушенков, а за фортепиано моя дражайшая супруга-с, Мария Степановна. Полноватая брюнетка Мария Степановна церемонно поклонилась, а затем продолжила игру. — Духовидица? В самом деле? — оживилась дама в боа. — Жорж, ты слышал? В Затонске есть самые настоящие духовидцы, а я думала, что только в Париже. — Ну вот видишь, душенька Варвара Егоровна, а ты жаловалась на скуку да на мигрень, — как-то бесцветно и тихо прошелестел Жорж. — Ах, Жорж, вечно ты со своими никому не нужными подробностями, — с досадой махнула рукой Варвара Егоровна. Левретка от резкого движения было проснулась и начала противно тявкать, но госпожа Филиппова ловко успокоила животное своей полной белой рукой, унизанной перстнями. — Присаживайтесь к нам, Анна Викторовна, — радостно засмеялся один из молодых людей, симпатичной наружности, с темно-русыми кудрями и крупными светло-серыми глазами. — Да-да, к нам, — не менее весело отозвался его черноволосый румяный спутник. — Нет уж, молодые люди, Анна Викторовна сядет рядом со мной, — преувеличенно-строго сказал Варфоломеев и указал Анне на стул. Анна села на предложенное Варфоломеевым место, а Синегубов незаметно проскользнул за стол к Родионову. К Анне тут же подбежал официант, услужливо предложивший меню. — А мы, Анна Викторовна, тут читаем «Ниву» [3], — ухмыльнулся более бойкий темно-русый молодой человек. — Господин Варфоломеев нам вслух читает. Анна вежливо улыбнулась. — Ах, право, такое скучное чтение, — нетерпеливо заметила Варвара Егоровна, уже поедая Анну глазами. — Может, Вы бы нам сеанс провели. — Право, я несколько не в настроении… — смущенно ответила Анна. — А я вот отчаянный материалист и в духов никаких не верю, — продолжил издеваться молодой человек. — Хотя, пожалуй, это было бы забавнее чтения «Нивы». — Господа, дамы, — примирительно возвысил голос Варфоломеев. — Думаю, что любезнейшей Анне Викторовне в любом случае стоит сперва отужинать с нами. Анна благодарно взглянула на Петра Александровича и показала официанту на те строчки в меню, что ее заинтересовали. — Ах, Петр Александрович, но ведь это так интересно, — продолжила щебетать Варвара Егоровна. — Когда еще доведется ехать с человеком, чьими способностями заинтересовались даже в столице! Жорж, — пнула она ногой под столом мужа, — ты же понимаешь, как нам повезло? — Да, душенька, в самом деле, — чуть рассеянно откликнулся Жорж, доедая суп совершенно несъедобного вида и жутковатого цвета. — Госпожа Миронова, но Вы же прогрессивная молодая девушка, — заспорил темно-русый юноша, — Мы вот с Марковым студенты, и совершенно не верим в это Ваше потустороннее. Неужели Вы увлечены подобным? — Это тоже наука, господин Беляев, — чуть обиженно ответила Анна. — Называется спиритизм. — Ну да, спиритизм, — недоверчиво протянул Беляев. Марков лишь застенчиво улыбнулся Анне, а странный рыжеватый господин Харитонов продолжил молчать, долив себе в стакан из бутылки нечто пахучее, но его мутноватые очень светлые глаза тоже сосредоточились на Анне, и в их глубине она разглядела что-то вроде интереса. — Да, спиритизм, — чуть с вызовом продолжила Анна. — Мы ведь многого не знаем про тот мир, который мы не осязаем и не чувствуем. Не знаем до конца, что происходит с человеком после того, как он скончался, что случается с его душой. — Известно, что случается с душой, — внезапно ожил Харитонов и зло усмехнулся, — Попы говорят, что-либо в ад, либо в рай. Это уж как нагрешил. Варвара Егоровна поморщилась и отодвинулась подальше от Харитонова, чье присутствие ей явно было неприятно. — А что если душа не может попасть в ад или в рай, пока ее дела на этой грешной земле еще не закончены? — тихо возразила Анна. — Ах, право, Вы говорите о таких философских вещах, даже несколько религиозных, — улыбнулся господин Глушенков. — Я, кстати, как затонский коммерсант и Ваш земляк, слышал, что Вы даже помогали полиции. Перед Анной возникло яркое воспоминание о том, как ее маменька однажды упрекнула ее в том, что она ходит в полицейский участок будто на работу. А потом в памяти вновь появилась недоверчивая улыбка её Штольмана, когда девушка влетала к нему в кабинет. И с каждым разом эта улыбка становилась все нежнее. Яков, где же ты? — Да, помогала какое-то время, Игнат Гаврилович, — тихо согласилась Анна. — Работенка веселая, — заметил Харитонов. — Само то для бонтонной барышни. Варвара Егоровна опять неприязненно покосилась на Харитонова. — Ах, какая же Вы храбрая, — внезапно залилась колокольчиком госпожа Глушенкова, прервав игру и присоединяясь к столу. — Мой супруг никогда бы мне не позволил. — Душенька, у Вас и способности к другим вещам, более материальным. Например, к покупке самых дорогих платьев в губернии, — неприятно захохотал коммерсант. — Вы интригуете, Анна Викторовна, — также развеселился студент Беляев. — Полиции помогали? Это как же? И политических тоже ловили? Духи против господ социалистов? — Василий, ну какие в Затонске политические, — пробасил его товарищ Марков. — Не смущайте, право, госпожу Миронову. По-видимому, он едва заметно пнул Беляева под столом, потому что тот внезапно перекинулся с ним взглядом и мгновенно стал напряженным. — Нет, — твердо и немного раздраженно сказала Анна. — Политических преступлений в Затонске не случалось, все больше уголовные. — Это я Вам охотно верю, барышня, — хмыкнул Харитонов. — Вы уж простите, дрянь у Вас городишко. Развелось столько фар… лихих людей у Вас нонче, куды там. Будто спорыньи объелись [4], ей-богу. В кабак ходить страшно. В салоне воцарилась неловкая тишина. — Господа, быть может, не будем об этом? — решила спасти ситуацию Варвара Егоровна. — А то про такое неприятное разговариваем, да еще и при господине полковнике, — покосилась она на Харитонова. — Затонск милейший город, патриархальный, тихий. Моя сестра живет в нем уже много лет — прекраснейшее общество, чудесные люди. Жоржик, разве ты слышал что-то ужасное о Затонске когда-либо? — Нет, душенька Варвара Егоровна, — нехотя отозвался Жоржик, расправляясь уже со вторым блюдом. — Как сестрица Ваша Антонина Егоровна двадцать лет тому переехала, так ничего и не случалось. — Жорж, мог бы и не уточнять ее возраст, — деланно захохотала Варвара Егоровна. — Прямо уж и тихий? — язвительно повторил Беляев, вновь оживившись. — И при этом о талантах Анны Викторовны узнали в самом Петербурге. — Я думаю, что стоит хотя бы на время сменить тему, — вмешался, наконец, Варфоломеев и Анна вновь с благодарностью посмотрела на него. — Вот какую интереснейшую заметку я прочел. «В последнее время много толкуют о введении бездымного пороха для ружей уменьшенного калибра. Из напечатанного по распоряжению Главного артиллерийского управления «Очерка преобразований современной артиллерии» видно, что изыскания над приготовлением нового пороха на Охтенском заводе близ Петербурга начались в октябре 1888 года, а к лету текущего года завод уже представил в комиссию по испытанию магазинных ружей первые образцы приготовленного им бездымного пороха», что, кстати, чистейшая правда, господа, на редкость удобная вещь. Мужчины за столом оживились. — Должно быть, пустят валовую фабрикацию в будущем году, — деловито заметил коммерсант Глушенков. — Точно так, имеете в связи с этим дело? — заинтересованно спросил Варфоломеев. — Нет, что Вы, я по гражданской части-с, Ваше высокопревосходительство, — степенно ответил Глушенков. — Однако же-с, интересуюсь. — Интересно, скоро ли поступит такой порох в общую продажу, — воодушевленно отметил студент Марков. — Вы же с господином Беляевым студенты и тоже по светской части, если не ошибаюсь? — поднял бровь Варфоломеев. — А мы охотники с Павлом, — хлопнул Маркова по плечу Беляев, выразительно глядя на товарища. — Большие. — Это похвально-с, я тоже в молодости любил, — мечтательно вздохнул Жорж, с опаской глядя в сторону супруги. — Одно барское баловство охота ваша, — чуть не сплюнул Харитонов, воздержавшись от дальнейших комментариев. Мария Степановна и Варвара Егоровна откровенно заскучали. — Есть заметки и поинтереснее, особенно в свете нашего путешествия, — улыбнулся Варфоломеев. — Извольте же, «в последнее время на Парижской выставке были произведены в присутствии многочисленной публики весьма интересные опыты над водяной железной дорогой. Новое изобретение имеет целью производить движение железнодорожных поездов при посредстве воды с невероятной до того скоростью». — Это как же? — нахмурился коммерсант Глушенков. — Чудны дела твои, Господи, — махнул рюмку Харитонов. — Вздор, как же можно плыть в поезде, — неуверенно дернула плечом Варвара Егоровна, чуть не потревожив снова свою собачку. — А вот так, однако же, — продолжил Петр Александрович. — «Пробный поезд состоял из четырех вагонов, вмещавших в себя до ста пассажиров. Вагоны эти не имели колес, но поддерживались по углам четырьмя железными брусками, величиною с кирпич; этими брусками вагон устанавливался на пути, состоящие из двух железных полос. Когда мы заняли места и был дан сигнал отправления, поезд на протяжении нескольких метров скользил с умеренной скоростью, которая дальше начала увеличиваться, и мы плыли как на лодке. Путь занял лишь несколько секунд». — Не вижу перспектив, — неожиданно вставил студент Беляев, прервав общие восторги. — Проще уж тогда сразу всех отправить на кораблях. — Отчего же? — вмешалась Анна. — Только представьте, если бы наш путь занял лишь несколько минут, бесшумно, безопасно, по воде. Неужели Вы отрицаете технический прогресс при всём Вашем материализме? — не удержалась она от колкости. — Анна Викторовна, одна мысль о том, что при таком быстром способе передвижения мы с Беляевым лишились бы в таком случае удовольствия с Вами беседовать мешает нам восторгаться, — галантно отметил Марков. — Уж тогда лучше по воздуху аки птицы [5], — гоготнул Харитонов. — Вот уж кто самый прыткий. — Ну это уж вовсе сочинение господина Жюля Верна, — рассмеялся Глушенков. — Господа, а есть ли что-нибудь лирическое и прекрасное? — прервала беседу госпожа Глушенкова. — Да, — неожиданно подхватила Варвара Егоровна. — В «Ниве» часто печатают изумительные стихи, а я очень люблю подобное. Помнишь, Жорж, мы что-то даже вырезали. — Да, драгоценная моя, — послушно согласился Жорж, уже явно клюя носом после сытного ужина. — Есть и стихи, любезная Варвара Егоровна, — согласился Варфоломеев. — Только я их не очень хорошо читаю, я человек военный. Может, Вы, Анна Викторовна, нам прочтете? Вы любите поэзию? — Люблю, Петр Александрович, как и прозу, — призналась девушка. Петр Александрович в ответ молча протянул Анне журнал. Анна послушно и выразительно прочла: — В рождественскую ночь я дивный видел сон: Казалось, демон зла с земли унесся прочь, Навек Евангельским ученьем побежден В рождественскую ночь… И ближним ближние стараются помочь, На праздник мировой сойдя со всех сторон, В разладе прежнем жить им долее невмочь, То не картину ли из будущих времен Открыла вера мне, небесной правды дочь? Молился я Христу, — меня услышал Он В рождественскую ночь [6]. — Ах, как красиво, — захлопала в ладоши госпожа Глушенкова. — Слишком святочно, — сухо заметил Харитонов. — Да какое уж святочно, господин Харитонов, чисто сироп и сахар, — поморщился Беляев. — Хотя прочли Вы отменно, Анна Викторовна. — Анна Викторовна, может, там есть что поталантливее? — согласился Марков. — А, по-моему, так очень даже талантливо, — сказала Варвара Егоровна с достоинством. — Полезно для юношества и спасения души, особенно в наш век безверия. — Ах, оставьте, Варвара Егоровна, по мне так эти стихи совершеннейшая пошлость, — чуть презрительно заметил Беляев. — Анна Викторовна, прочтите что-нибудь другое. Анна вздохнула и перелистнула страницу. — Прости! Во мгле воспоминанья Всё вечер помню я один, — Тебя одну среди молчанья И твой пылающий камин. Глядя в огонь, я забывался, Волшебный круг меня томил, И чем-то горьким отзывался Избыток счастия и сил. Что за раздумие у цели? Куда безумство завлекло? В какие дебри и метели Я уносил твоё тепло? Где ты? Ужель, ошеломлённый, Кругом не видя ничего, Застывший, вьюгой убелённый, Стучусь у сердца твоего? [7] Анна потрясенно умолкла и, не веря своим глазам, еще раз про себя окинула взглядом строчки. Как такое могло быть, чтобы из всех стихотворений, напечатанных в журнале, ей попалось именно это, так созвучное с ее историей? В ее памяти вновь всплыл тот гостиничный номер и уставшее любимое лицо. Чем больше она вспоминала свою последнюю встречу с Яковом, тем больше осознавала, что они оба в глубине души знали, чем закончится их вечер наедине, но уже были не в силах противиться тому большому и чистому, что постепенно захватывало их. Прикрыв глаза, Анна вновь мысленно ощутила тепло его неожиданно мягких сильных рук, его темные с проседью кудри под своими ладонями, его губы на своих губах… Ей остро захотелось вновь увидеть его раскрытые счастливые глаза, которые при ближайшем рассмотрении оказались темно-серыми, и вновь нежно засмеяться, когда он немного щекотно зарылся в ее волосы…. Мучительные и в то же время сладкие воспоминания настолько захватили Анну, что она еле услышала тихий шепот Синегубова о том, что он пошел сменить Вешкина перед остановкой и будет ждать ее в купе. Рассеянно она поблагодарила собравшихся за комплименты ее вдохновенному чтению и как-то равнодушно отметила, что и Варфоломеев с Родионовым тоже вежливо откланялись, причем Петр Александрович выразительно напомнил ей, что у нее еще много дел до прибытия в Петербург. Вскоре ушла и заскучавшая чета Филипповых, причем Варваре Егоровне пришлось подтолкнуть уснувшего Жоржика, и чета Глушенковых, и отчего-то раскрасневшийся Марков. В салоне остались лишь она, Беляев и Харитонов. Анна чувствовала себя, как будто она вновь входит в то особое состояние, когда с ней общались духи. Но в этот раз никого не было. Неужели это общая усталость или все же какое-то дурное предчувствие? Не отдавая себе до конца отчета в своих действиях, она прошла за пианино и как-то исступленно начала играть «Грезы любви» Ференца Листа [8], которого так кстати сегодня уже упоминал Варфоломеев. Каждый аккорд отдавался в голове воспоминанием. Ми-ля-до-ля-ми — вот она знакомится со Штольманом у реки, серьезным, строгим, представительным. Она немного злится на себя за свою неловкость, надо же ей было из всех людей сбить на велосипеде именно этого человека, такого обидно-снисходительного, и в то же время с такой подкупающей обезоруживающей улыбкой. Фа-до-ля-фа — вот она зачем-то целует его в щеку в участке и веселится от его недоумения, и в то же время счастлива, что ей удалось уговорить его на авантюру. Ре-фа-си-фа-ре — вот она действительно испугалась за него в том амбаре, где проводились эти чудовищные бои, и нежно целует его в губы, и вдруг ясно чувствует, что он отвечает ей, и сердце наполняется ликованием, а потом, после того, как она услышала разговор папеньки и дядюшки, не менее острой болью. Всю свою любовь она вложила в игру, не в силах остановиться, не в силах высказать ее как-то иначе, чем музыкой. Лишь закончив, она поняла, что на клавиатуру с ее лица начали капать слезы. Анна даже не догадывалась, насколько она, и без того внешне привлекательная девушка, была прекрасна в своём вдохновенном состоянии. — Анна Викторовна, право, Вы так чудесно играли, с таким чувством, — галантно заметил Беляев. — Услада для слуха. — Эх, поберегли бы Вы себя, не мучайтесь так, — тихо сказал Харитонов Анне. Анна вздрогнула и внимательно посмотрела на Харитонова. Глаза его были неожиданно осмысленными, и девушка вдруг ясно осознала, что он не так уж пьян, как изображает, и очень обеспокоенно на нее смотрит. — Анна Викторовна, — поднялся Беляев. — Позвольте проводить Вас до Вашего купе. Анна кивнула и медленно поднялась, чувствуя себя как во сне. Они с Беляевым покинули салон и зашли в соседний пустующий вагон. По какой-то неведомой Анне причине вагонов первого класса была два, и один из них ехал без пассажиров — Анна, Варфоломеев и его люди смогли разместиться в одном вагоне, а иных желающих совершить дорогую поездку в канун Нового Года не было. Пустой вагон плохо освещался, из окон падал свет от уже взошедшей Луны. Ветер развевал занавески у одного из раскрытых окон. На душе у Анны внезапно заскребли кошки. — Интересно, зачем нужен еще один вагон? — вслух подумала она. — Возможно, рассчитывают на пассажиров, которые сядут в Твери или в Новгороде, - пожал плечами Беляев. В неверном свете Луны лицо его вдруг стало из веселого жутковатым, с какими-то провалами вместо насмешливых серых глаз, а кудри стали походить на всклокоченную шерсть. — Господин Беляев, мне что-то нехорошо, — сдавленно произнесла Анна. — Да? — криво усмехнулся Беляев. — Значит, скоро станет еще хуже, — неожиданно зло и резко сказал он, и Анна не успела вымолвить и звука, как ей стало нечем дышать от его резкого захвата, а в руке его блеснуло лезвие ножа.