Цугцванг

Просторный светлый зал освещался свечами, которые словно плыли в огромных зеркалах, висевших на стенах. Скромный камерный оркестр играл немного минорный, но такой прекрасный «Вальс-фантазию» Глинки [1], многочисленные нарядные пары танцевали. Анна видела себя в одном из отражений. На ней было чудесное платье цвета слоновой кости, украшенное кружевами, воланами и небольшим шлейфом; к поясу платья был прикреплен небольшой букет из искусственных алых цветов. На шее девушки было затейливое жемчужное ожерелье тонкой работы, а на голове — легкая белая фата с вкраплениями потрясающе красивых серебристых нитей. Отвернувшись от зеркала, она увидела перед собой лицо Якова, и, как в былых снах, закружилась с ним в танце. Любовь и нежность переполняли ее настолько, что ей казалось, будто она вот-вот взлетит под небеса, а единственный в мире мужчина в парадной новой форме улыбался ей и вел за собой в танце, обнимая все крепче. Анна невольно бросила взгляд на их руки и вдруг увидела на безымянном пальце своей правой руки старинное серебряное кольцо, прямо поверх белой кружевной перчатки, и почувствовала, как ее с ног до головы затопило волной безбрежного, ни с чем не сравнимого счастья. Внезапно оркестр словно захлебнулся, свечи погасли, и Анна, оглянувшись, поняла, что они с Яковом стоят посреди темного, серого от дыма леса. Вокруг слышались звуки взрывов и выстрелов, молодые люди в незнакомой солдатской и офицерской форме в панике ползли по траншеям, у многих из них были обожжены лица, некоторые уже были мертвы. В одном из окопов Анна четко увидела чью-то оторванную ногу — и к горлу подступила тошнота. Она с ужасом вновь взглянула на Якова и вдруг поняла, что перед ней не он, а незнакомый молодой человек, моложе его возрастом и одного с ним роста, с зеленовато-серыми большими глазами, чем-то отдаленно похожий на него внешне. Он стоял в каком-то очень потрепанном грязном костюме. Мужчина не обнимал ее, а осторожно держал за руки, лицо его было умоляющим. — Кто Вы? — сорвалось с губ Анны. — Химия, химия, химия, — исступленно начал повторять в ответ чуть низковатый голос с интонациями, похожими на манеру речи Якова. — Кто Вы?! — еще раз в панике повторила Анна. — Жертва, Анна Викторовна, как и все мы, — ответил юноша, и вдруг сквозь его миловидные черты начал проступать череп, а глаза исказились мукой и налились кровью. Анна закричала и проснулась в холодном поту. *** После увиденного кошмара сон не шел, и Анна пыталась успокоить нервы, читая взятые с собой книги. Кровать в номере тверской гостиницы была ужасно жесткой, не в пример гостиничным кроватям в Затонске, и девушка подозревала, что не исключено, что в более дешевых номерах водились и клопы. Когда наконец начало светать, сон как назло все-таки пришел вновь, но Анна волевым решением заставила себя встать, умыться и одеться. Засыпать повторно не имело никакого смысла — загадочный Мышлаев должен был прибыть около восьми утра, а на часах уже было почти семь. Анна попросила служанку принести ей завтрак прямо в номер: настроения спускаться в ресторацию не было никакого. После завтрака девушка задумчиво смотрела в окно. Утро первого января девяностого года выдалось очень светлым и ярким, весь город был припорошен белейшим чистым снегом как на картинах, и в голову при виде такой красоты приходили лишь пушкинские строки про мороз, солнце и чудесный день [2]. Ненадолго Анна забыла о всех кошмарах прошедшей ночи, как реальных, так и воображаемых и потусторонних, просто любуясь красотой этого мира, созданного самым оригинальным и великим Художником, и подставив лицо косым лучам яркого, но такого холодного зимнего солнца. С легкой тоской девушка подумала о своей любимой поре — о лете и ранней осени; ей никогда особо не нравилась зима, с ее вечными суровыми морозами и короткими скучными днями, но сегодня погода как назло манила прогуляться. «Господи, когда же я уже найду Якова и мы будем свободны», — подумалось ей. Наконец в дверь раздался короткий робкий стук. — Анна Викторовна, доброго Вам утра, — за дверью раздался неуверенный голос Тимофея Ивановича. — Это Синегубов. Петр Александрович велел Вам спускаться, к Вам господин Мышлаев приехал. — Доброе утро, Тимофей Иванович, уже иду, — откликнулась Анна и на всякий случай взяла с собой саквояж. После происшествия в поезде она боялась расставаться со своим тайником с документами Брауна. Когда она спустилась в ресторацию, Анна довольно быстро нашла глазами стол, за которым сидел Варфоломеев. Вместе с ним сидел какой-то худощавый мужчина с темно-русыми, слегка вьющимися волосами, спиной к Анне, и на мгновение ей показалось, что это Штольман, но, моргнув, она поняла, что это не может быть он — кудри были еще без намеков на седину, а черный костюм мужчины был явно из какой-то более дешевой и грубой шерсти, чем у всегда щегольски одетого Якова. — Анна Викторовна, доброе утро, — приветственно окликнул девушку Варфоломеев. — Как почивали? Незнакомый мужчина обернулся к Анне, и на мгновение ей стало нехорошо. На нее смотрел молодой человек из ее ночного кошмара — с зелеными умными глазами, черными бровями и ресницами, тонким, чуть расширяющимся книзу носом и аккуратным ртом со слегка припухлыми губами. Он смотрел на нее с нескрываемым любопытством, но не неприятным любопытством тех двух убийц и не с досужим любованием красивой молодой девушкой, а с какой-то любознательностью ученого, изучающего интересный экспонат. До того Анна видела подобное выражение лица только у двух людей в своей жизни — у доктора Милца и у Якова, на которого Мышлаев был действительно немного похож. — Доброе утро, Петр Александрович, — ответила Анна, справившись, наконец, с наваждением из своего странного сна. — Благодарю Вас, почивала неплохо. — Что ж, позвольте Вам представить господина Ивана Павловича Мышлаева, — продолжил Варфоломеев. — В свою очередь, позвольте Вам представить госпожу Анну Викторовну Миронову из Затонска, — сказал он, обернувшись к молодому человеку. — Сердечно рад знакомству, Анна Викторовна, — заговорил голос из сна Анны и она невольно побледнела. Вещий сон…скверное предчувствие. — Что с Вами? — тут же встревожился Варфоломеев. — Все в порядке, Петр Александрович, просто немного душно, — промямлила Анна. — Я также рада с Вами познакомиться, Иван… Павлович. — Вы уж простите, Анна Викторовна, что не приглашаю Вас сейчас за стол, — продолжил Варфоломеев. — Но я полагаю, что Вы уже отведали местный вкуснейший завтрак. Думаю, нам сейчас стоит подняться в мой номер и обсудить наши дела, после чего Вы с господином Мышлаевым незамедлительно покинете Тверь первым же поездом. — Куда мы все-таки поедем, Иван Павлович? — тихо спросила Анна у Мышлаева, когда все трое в сопровождении офицеров поднимались по лестнице на второй этаж. — О, в моем случае, любезная Анна Викторовна, вариантов не так много: в столице я не работаю и не люблю ее, знаете ли, а за границу езжу нечасто, средства не те, — внезапно совершенно по-мальчишески ухмыльнулся Мышлаев. Ухмылка у него была на редкость приятная и смутно напоминала Анне одну другую улыбку из ее прошлого. — Мы поедем в мой родной город. Думаю, Вам эта идея понравится, я уже просил ранее Петра Александровича Вас отправить со мной. — А откуда Вы родом? — нетерпеливо спросила Анна шепотом. — Я москвич, Анна Викторовна. Так что ехать будем недолго. Анна почувствовала, как сердце ее совершило кульбит и наполнилось ликованием. Что ж, нужды сочинять предлог для поездки в Москву не оказалось. «Кажется, Провидение проявляет ко мне, наконец, свою милость», — подумалось ей. *** Усевшись на красивый диван в номере Варфоломеева, обитый темно-серой кожей, Анна с выжиданием и нетерпением посмотрела на Варфоломеева и Мышлаева, севших на два небольших кресла напротив нее. — Что ж, Анна Викторовна, — неторопливо начал Варфоломеев. — Мышлаев, как Вы уже, наверное, догадались, осведомлен о Вас и Ваших способностях. В частности о том, как вы помогали затонской полиции с Вашим редким даром. Мышлаев согласно кивнул, не произнеся ни слова. — А откуда Вы меня знаете, Иван Павлович? — не удержалась от вопроса Анна. — Неужели Затонск так знаменит? — Анна Викторовна, noblesse oblige [3], я просто обязан знать такие вещи, — забавно закатил глаза Мышлаев. — И как Вы уже, наверное, поняли, — проигнорировал обмен репликами Варфоломеев. — В Петербург вы не поедете. Вам, Анна Викторовна, там находиться будет опасно. А Вы сами знаете причины, по которым Вам не стоит объявляться в столице. — Не горю ни малейшим желанием там вновь побывать, — сморщился Мышлаев с очень несчастным видом. — На всю жизнь хватило. Анна с любопытством посмотрела на молодого человека, но, очевидно, он не имел намерений развивать эту тему. — Но насколько мне известно, — продолжил Варфоломеев. — У террористической организации, которую наше ведомство планирует разоблачить, есть и московский филиал. Господин Мышлаев один из моих лучших агентов в Москве, любезная Анна Викторовна. Мышлаев комично поклонился Анне. Варфоломеев этой пантомимы не заметил, а Анна поневоле слегка улыбнулась. — Сейчас наша цель раскрыть одну из боевых ячеек в Первопрестольной. Не так давно мне стало достоверно известно, что финансированием и некоторыми организационными вопросами этой ячейки занимается госпожа Анна-Мария Шютц. — Шютц? — нахмурился Мышлаев. — Это случайно не вдова того немецкого музыкального антрепренера, который делал щедрые пожертвования на некоторые московские музыкальные и театральные постановки? — Не знал, что Вы так увлекаетесь искусством, — улыбнулся Варфоломеев. — У всех свои недостатки, — невозмутимо пожал плечами Мышлаев. — Я точно знаю, что и после смерти мужа она продолжила его дело и регулярно помогает начинающим певцам и актерам с прослушиваниями в театры и антрепризы, а еще она организовывает благотворительные концерты. Она же вышла потом замуж за купца, Господи, запамятовал его фамилию… — Савватий Миронович Первушин [4], купец первой гильдии, — закончил за Мышлаева Варфоломеев. — Да-да, известный в Москве благотворитель. Его дед и отец очень щедро жертвовали на воспитательные дома и пансионы для девиц, учреждали стипендии для малоимущих студентов. А теперь, я смотрю, Первушины стали понимать понятие благотворительности шире, — мрачно заметил Мышлаев. — Именно, — строго сказал Варфоломеев. — Доподлинно неизвестно, насколько Савватий Миронович осведомлен о деятельности своей супруги, но что госпожа Шютц увлекается не только женским движением, но еще и помогает одной из ячеек финансово, это я знаю точно. — И в чем же состоит задание, Петр Александрович? — заинтересованно спросила Анна. — Оно будет очень похоже на то задание, которое Вы бы получили в Петербурге, — мягко заметил Варфоломеев. — Просто Вы будете вращаться в кругу немного других людей. Ваша с господином Мышлаевым основная задача — втереться в доверие и начать общение с этой интереснейшей дамой. — Она увлекается спиритизмом? — удивилась Анна. — О, госпожа Шютц чем только не увлекается, — ухмыльнулся Мышлаев. — Весьма скандальная и известная у нас в городе дама. Суфражистка, отказалась принять фамилию мужа. До своих браков она была актрисой в одном из театров Дрездена, если я не ошибаюсь, и сделала там неплохую карьеру, а в России занялась вот постановками. Многие именитые купеческие семейства были просто фраппированы, когда Первушин на ней женился, ведь у него уже была невеста из Демидовых, кажется. — Как Вы осведомлены! Вы уже знакомы с ней? — удивился Варфоломеев. — Не имел счастья. Москва — большая деревня, чай, не сиятельная столица, — улыбнулся в ответ Мышлаев. — Слухами земля полнится. Тем более, такими скабрезными как о госпоже Шютц и ее довольно-таки… свободных взглядах. Анна непонимающе посмотрела на Ивана Павловича. — Я Вам позже расскажу, Анна Викторовна, — насмешливо заметил Мышлаев, а Варфоломеев чуть с укоризной посмотрел на молодого человека. — Но как мы познакомимся….с этой дамой? — спросила Анна с легкими нотками раздражения от непонятных шуток Ивана Павловича. — Это уже оставляю на ваше усмотрение, — пожал плечами Варфоломеев. — Господин Мышлаев у нас с большими связями. — У меня есть кузина по отцу, Анна Викторовна, она много вращается в богемной среде, благо покровительствует различным поэтам, писателям и прочим людям искусства, — пояснил Мышлаев. — Впрочем, не в том смысле, как госпожа Шютц, слава Богу. Кузина может нас ввести в салон этой дамы. Другое дело, что нам с Вами нужно выдумать хорошую историю. Не явимся же мы туда и не скажем ей прямо, чтобы раскрыла все свои интриги, а не то Вы на нее нашлете духов? Анна представила себе эту картину и фыркнула от смеха. — Что еще немаловажно, — чуть раздраженно заметил Варфоломеев. — Что у госпожи Шютц хранятся очень важные документы о составе и численности боевой ячейки. Она очень аккуратна и ведет подробные денежные расчеты. — Это уже интересно, — нахмурился Мышлаев. — Хочет шантажировать кого-то? — Полагаю, что да, — мрачно ответил Варфоломеев. — Или хочет гарантировать свою безопасность в том случае, если выйдет из игры. Вероятнее всего, она знает некоторых британских агентов лично. Мышлаев помрачнел. — Аккуратна больно, — пожал плечами Варфоломеев. — Немка, одним словом. Простите, — вдруг спохватился он. — У вас же тоже есть немецкие корни. — Пустяки, Петр Александрович, — махнул рукой Мышлаев. — Мы должны выкрасть эти бумаги? — догадалась Анна. — Или получить к ним доступ и передать все имеющиеся у вас сведения мне, — объяснил Варфоломеев. Мышлаев помрачнел еще больше. — Хоть какие-то сведения, где эти бумаги могут находиться, имеются? — строго спросил он. — Очень мало, — развел руками Варфоломеев. — Известно, что они у нее дома в тайнике, но более ничего. — Это очень рискованно, — заметил Мышлаев и обеспокоенно посмотрел на Анну. — Да, это непростое задание, — ухмыльнулся Варфоломеев. — Думаю, Вы понимаете, что и с нашей дорогой Анной Викторовной не должно ничего случиться. Мышлаев согласно кивнул. — Надо подумать, — задумчиво сказал он. — Быть может, не стоит Вас сразу представлять духовидицей? Судя по тому, что мне рассказал Петр Александрович, то, что у нас в ведомстве теперь работает барышня с таким необычным даром, стало известно некоторым нехорошим личностям. — Кем же Вы меня представите? — недоуменно спросила Анна. Мышлаев задумался. — Петр Александрович, — осенило Анну. — А может призвать на помощь моего дядюшку, Петра Ивановича Миронова? Он тоже занимается спиритизмом, я могла бы быть его помощницей. Его точно никто не заподозрит. Написать ему в Париж, он приедет. — Нет, — покачал головой Варфоломеев. — Вашего дядю я беспокоить не буду. То, что приходится Вас вовлекать в нашу работу, уже не очень хорошо. Анна погрустнела. — Анна Викторовна, — вдруг улыбнулся Мышлаев. — А Вы умеете играть на фортепиано? Девушка чуть смутилась. — Умею, Иван Павлович. Меня хвалил учитель музыки в гимназии, но, право, я скорее любитель. — Это нестрашно, — азартно ответил молодой человек. — Видите ли, я когда-то в юности занимался пением. Разумеется, я тоже скорее любитель, но навыки остались. Варфоломеев с искренним изумлением посмотрел на Мышлаева. — Вот уж не подумал бы о Вас, — не удержался он. — У меня много скрытых талантов, Вы прекрасно знаете, — широко улыбнулся Мышлаев. — Мы можем представиться начинающим оперным певцом и его скромной пианисткой. Которые очень хотят попасть на прослушивания в театр. Знакомые моей кузины знают о моих музыкальных увлечениях, это не покажется им странным, особенно если я почаще буду говорить о том, что мне надоела моя скучная служба, и захотелось большего. — Право, смогу ли я, — засомневалась Анна. — Сможете, — уверенно ответил Мышлаев. — Мы с Вами порепетируем. В любом случае оценивать будут меня, а не Вас. А потом Вы проведете якобы любительский спиритический сеанс, и успех и внимание нам с Вами будут обеспечены. — Рад, что Вы уже обдумали план своих действий, — сухо заметил Варфоломеев. — Полагаю, Вы и Анна Викторовна должны немедленно приступить к претворению этих планов в жизнь. — Но придется хоть немного посвятить в наши планы и мою кузину Екатерину Михайловну, — покачал головой Мышлаев. — А она не в нашем ведомстве, Петр Александрович. — Я думаю, что Вы прекрасно догадываетесь о том, что Вашей кузине Вы можете сказать, а что ей знать не нужно, — прохладно сказал Варфоломеев. — Играть различные роли и скрывать те или иные факты Вы умеете хорошо. И вообще на многое способны. Мышлаев мрачно и даже несколько зло посмотрел на Варфоломеева. Анна опять заинтересовалась тем, что же за жизненный путь был у Ивана Павловича, который, оказывается, тоже был из обрусевших немцев как Штольман, но опять разъяснений не последовало. — Что ж, в таком случае, я могу быть свободен? — холодно осведомился Мышлаев. — Совершенно верно. Дело госпожи Шютц возьмите, пожалуйста, — и Варфоломеев протянул Мышлаеву небольшую зеленую папку, заметно тоньше, чем самая тонкая папка из тех, что так и не изучила до конца Анна в поезде. — Я Вас буду ждать внизу, Анна Викторовна, — повернулся к ней Мышлаев, уходя. — На время поездки побудете моей сестрой во избежание лишнего интереса? — он лукаво улыбнулся, внезапно просветлев. — Только если младшей, — неожиданно для самой себя поддержала шутку Анна. Мышлаев засмеялся - смех его был заливистым и приятным - и вышел. — Анна Викторовна, — обратился вдруг к ней Варфоломеев. — Будьте осторожны, но не волнуйтесь понапрасну. Он человек довольно веселого и азартного нрава, но отнюдь не легкомысленный. Доверьтесь ему, он выполнял очень сложные мои поручения и не раз оправдывал мои ожидания. — Хорошо, Петр Александрович, — спокойно ответила Анна. — Думаю, у меня нет сейчас выбора. — Выбор есть всегда, — задумчиво протянул Варфоломеев, словно вспоминая что-то неприятное. — Главное, не жалеть о совершенном и обдумывать последствия своих поступков. *** Так Анна и познакомилась с Мышлаевым, а по прибытии в Москву - с его кузиной Екатериной Михайловной Федоровой, оказавшейся еще более жизнерадостным человеком, чем Иван Павлович. За две недели своего пребывания у них Анна успела немного изучить город, благо госпожа Федорова оказалась большой любительницей прогулок и с удовольствием показывала девушке достопримечательности. Екатерина Михайловна не знала до конца деталей предстоящего сложнейшего предприятия: Мышлаев сообщил ей лишь то, что ему по службе необходимо попасть с Анной Викторовной в салон к Шютц, но госпожа Федорова довольствовалась и этим. По-видимому, она подозревала, что служба ее кузена значительно серьезнее того, что он рассказывал, но мудро не задавала лишних вопросов. Жительствовала Анна у Екатерины Михайловны в небольшом двухэтажном особняке в Большом Харитоньевском переулке, рядом с Чистопрудным бульваром и очень красивой церковью Харитона Исповедника в Огородниках, в которой, к удивлению Анны, был даже открыт небольшой исторический музей со старинными рукописями и книгами. Дом Федоровой был довольно скромным для доходов ее покойного мужа, зато внутри него была отменная коллекция антиквариата и живописи и очень обширная библиотека как на русском, так и на французском и немецком языках. Каждый день к ним приходил Мышлаев, без устали репетировавший с Анной свою роль, а по вечерам он уходил к себе домой — он жил на квартире в большом доходном доме где-то в Луковом переулке, причем туда он, несмотря на неблизкий путь, предпочитал ходить пешком, «для моциону-с», как он в шутку выражался. Возможно, из-за частых пеших прогулок, а, может, и по своим личным предпочтениям, одевался он всегда практично и неброско; трости он никогда не носил, а всем шляпам предпочитал картуз, который поначалу немного пугал Анну, потому что в нем со спины Мышлаев ужасно походил на Якова. Анна полюбила гулять с кузенами по городу и особенно по Бульварному кольцу. Припорошенные снегом деревья в свете газовых фонарей выглядели красивыми белыми птицами, изящные кованые ограды также настраивали на романтический лад, а уж вид Тверской и набережных возле Кремля, где несколько лет назад провели электрическое освещение, вовсе поражал воображение. Москва совсем не походила на торжественный и парадный Петербург, в котором Анна бывала в детстве и с родителями, и с дядей, хотя несомненно это был живой, кипучий, деятельный большой город. Во многом Москва напоминала Анне Затонск и иногда, при повороте в иные переулки, у нее замирало сердце — ей казалось, что вот-вот она попадет на родные аллеи и там ей встретится Штольман. Встречи или весточки от Якова Анна ждала очень сильно, настолько, что даже иногда мучили головные боли, но писем не приходило, а загадочных наблюдателей вокруг себя она не замечала, даже когда ей изредка удавалось вырываться на одинокие прогулки втайне от Мышлаева, который буквально не отпускал ее ни на шаг от себя, когда приходил в дом. Федорова к прогулкам Анны относилась спокойнее, но всякий раз предупреждала ее, чтобы она не вздумала поворачивать в сторону Хохловской площади и не шла далее вниз к Подколокольному переулку [5]; там располагались какие-то особо злачные и опасные места города, что-то сродни Лиговке в Петербурге и некоторых окраин Затонска. Анна послушно избегала этих мест, хотя любопытство и неистребимое упрямство и жажда приключений, столь свойственные ей, порой подстегивали ее нарушить запрет, но пока она держалась и дни протекали в томительном ожидании. Как-то в один из январских вечеров, когда окончательно стемнело, Анна спустилась из своей комнаты вниз в библиотеку, решив взять почитать на ночь одну книгу по старинным русским преданиям и обрядам, что очень заинтересовала ее. Неожиданно она застала там Мышлаева. Он сидел за небольшим столом и сосредоточенно играл в шахматы сам с собой, отодвинув на угол стола какую-то книгу и стопку исписанных ровным аккуратным почерком бумаг. — Иван Павлович, добрый вечер, — удивленно и растерянно сказала Анна. — Я думала, признаться, что Вы уже ушли домой. — Анна Викторовна, — поднял глаза и улыбнулся Мышлаев. Было в интонациях его голоса нечто теплое и мягкое, опять напомнившее Анне былое. — Нет, видите ли, сижу и думаю. Имею такую скверную привычку — думать иногда. Анна улыбнулась в ответ. К иронии Мышлаева она уже успела привыкнуть и даже немного полюбить. — Вы хорошо играете в шахматы? — заинтересованно спросила она. — Я бы не сказал, что очень хорошо, — улыбнулся Мышлаев. — Есть люди, которые меня обыгрывали, и не один раз. Хотя, признаться, очень люблю эту игру. А Вы? Анна вспомнила, как когда-то серьезно поссорилась из-за шахмат с Яковом и как он оскорбил ее в свое время своим недоверием. Слегка мотнув головой, чтобы отогнать неприятные воспоминания, она ответила: — Нет. Я пыталась в детстве учиться по самоучителю, который мне подарил дядя, но как-то быстро потеряла интерес, — пожала она плечами. — Хотя была одна комбинация, которая мне очень нравилась, и я ее любила разыгрывать. — Какая же? — поднял бровь Мышлаев. — Мат одинокому королю [6], — ответила Анна и погрустнела. — Однако грустный выбор, — заметил Мышлаев. — Знаете, неудивительно, что так вышло у Вас. Учиться по самоучителю ужасно скучно. Мне бы тоже не хватило терпения. Но мне очень повезло, что в моем доме было несколько хороших игроков. Меня учила моя мать. — Мать? — удивленно спросила Анна. — Да, представьте себе, хотя эту игру обычно считают мужским увлечением, маменька обожала шахматы и даже частенько была в шаге от того, чтобы обыграть отца, но неизменно ему поддавалась. Мне, впрочем, тоже, чтобы я не расстраивался, но мы все знали, что из нас она лучший шахматист. Она вообще была очень интересной женщиной. Вы чем-то на нее похожи, кстати. Анна немного смутилась. — Простите, Анна Викторовна, если смутил, — поправился Мышлаев и чуть усмехнулся. — Просто она тоже была умным и деятельным человеком. Ей приходилось работать: она какое-то время работала учительницей в одной женской гимназии, а до брака была гувернанткой. — Как интересно, — с любопытством сказала Анна. — И ее родители не были против того, чтобы она работала? — Ее родители были только за, — горько усмехнулся Мышлаев. — Мой дед по материнской линии, любезная Анна Викторовна, был из семьи крепостных — прадед каким-то чудом выкупил себя и свою семью и начал свое дело. Дед стал тоже купцом третьей гильдии, потому маменька смогла получить образование в московском Мещанском училище и окончила его с правом работать домашней учительницей. А потом познакомилась с моим отцом, вышла замуж. Он был из обрусевших немцев, работал врачом в одном городском госпитале. К сожалению, он умер, когда мне было семь лет. В Москве в то время бушевала холера, и он не мог остаться в стороне [7]. После его смерти мать вновь учительствовала как в гимназии, так и давала частные уроки, чаще всего немецкого и музыки, она ведь очень хорошо пела и научила, кстати, и меня. Если бы не ее работа и еще кое-какая помощь, пришлось бы нам туго. — Сколько у нее должно было быть жизненной силы и воли, — потрясенно заметила Анна. — Да, Анна Викторовна. Но еще больше у нее было сердце. Она всегда была готова помочь ближнему, даже когда сама страдала. И так и не вышла замуж повторно, хотя была красивой, и многие предлагали. — Какая печальная история, — тихо сказала Анна. — История и впрямь невеселая, — вздохнул Мышлаев. — Надеюсь, Вы несильно шокированы тем, что я более чем простого происхождения, — и он лукаво улыбнулся. — Ну что Вы, — сердито мотнула головой Анна. — Сословная спесь — это ужасно. Я знала одного князя, который вел себя…как преступник. И многих простых людей, которые вели себя как герои. — Ваши слова да властям бы в уши, — ухмыльнулся Мышлаев. — В иных домах такие мои семейные истории вызвали бы скандал. Кстати, насчет уроков. Я слышал, что Вы хорошо знаете английский язык и даже имели учеников в Затонске. — Да, — согласилась Анна. — Если Вам это не будет в тягость, учитывая мой скверный характер и Вашу усталость после наших бесконечных репетиций, Вы не могли бы мне помочь с английским? — Мышлаев чуть смутился и указал рукой на книгу и бумаги. — Видите ли, я уроки в свое время не брал. А Петр Александрович настаивает на изучении для пользы дела. Ich spreche Deutsch sehr gut und Ich habe Französisch und Latein im Gymnasium studiert, aber die Englisch Unterrichte waren zu teuer für meine Familie [8], — бегло закончил он на немецком. — Machen Sie keine Umstände, Ich werde Ihnen gerne helfen [9], — ответила Анна и улыбнулась. — Конечно, я Вам помогу, Иван Павлович. — Спасибо Вам, — искренне ответил Мышлаев. — А то, признаться, к языкам у меня способности средние, в гимназии, да и потом в университете частенько плавал. Мне больше по душе были математика и естественные науки. — У меня было как раз очень хорошо с языками, так что, конечно, я Вам помогу. А Вы научите меня играть в шахматы, — мягко заметила Анна. — О, честный обмен, — в глазах у Мышлаева заплясали веселые огоньки. — Признаюсь, я не очень хороший учитель. Вот Вы только полюбуйтесь на мою доску — я сам себя умудрился отправить в цугцванг. — Цугцванг? — удивленно спросила Анна. — Это такая ситуация в игре, когда любой совершенный ход ухудшает положение игрока и ведет к проигрышу. Что-то сродни Вашего любимого мата одинокому королю. — В этом есть нечто символическое, — мрачно заметила Анна. — Вы думаете? — задумчиво ответил Мышлаев. — На самом деле даже из цугцванга всегда есть выход. Просто Вы его пока не видите. Спустя примерно десять-пятнадцать минут на глазах у Анны он выпутался из патовой ситуации. — А вот и шах и мат, — удовлетворенно закончил он. — Что ж, Анна Викторовна, тогда завтра Вы мне поможете, если Вам нетрудно, с этим невозможным Present Perfect, от которого я сегодня вот сбежал в шахматы. Ловкими движениями он расставил фигуры на места и поднялся. — Иван Павлович, — Анна окликнула уходящего Мышлаева. — Скажите, пожалуйста, а когда мы попадем к этой даме, госпоже Шютц? — Думаю, что через несколько дней, — озабоченно нахмурился Мышлаев. — Шютц должна на днях приехать в Москву из Петербурга. Вот мы и наведаемся. Только «Попутную песню» доучите, — слегка насмешливо ухмыльнулся он. — Доброй Вам ночи, Анна Викторовна. — И Вам, — улыбнулась Анна. Мышлаев ушел, а Анна долго смотрела на фигуры. Все-таки Иван Павлович был очень интересным человеком, и Анна чувствовала в глубине его души какой-то надлом и не менее мрачную тайну, чем у Якова. Это был первый раз, когда она узнала что-то личное о нем из почти двухнедельного постоянного общения, и сегодняшние неожиданные откровения, пусть они и были довольно осторожными и касались лишь его детства и происхождения, были ей, как ни странно, приятны и как-то успокаивали. «Они с Яковом и дядюшкой нашли бы общий язык», — подумалось Анне. — «Особенно если бы Мышлаев поменьше иронизировал, а Яков легче бы сходился с людьми». Наконец, Анна взяла книгу и отправилась к себе. «Пусть мне сегодня приснится Яков, а не еще один кошмар», — попросила она спустя час перед сном то ли себя, то ли потусторонний мир, и легла в постель.