Цугцванг

Март 1885 года. Санкт-Петербург, Российская империя — Вот так она, стало быть и лежала, болезная, ваше высокбла-родие, — запинаясь, говорил немолодой усатый урядник Васильев. — Страсть такую впервые в жизни вижу, совсем звери. Коллежский советник Яков Платонович Штольман посмотрел на пол, куда указывал Васильев, и содрогнулся. Зрелище действительно было ужасающим, такого кошмара и он за свою почти пятнадцатилетнюю карьеру еще не видел. На грубо обструганных досках пола дешевой меблированной комнаты лежало тело молодой девушки. Живот ее был распорот от грудной клетки практически до паха, а внутренние органы кто-то аккуратно вынул и разложил вокруг тела. Вонь и смрад от трупа были просто нестерпимыми и выедали глаза. «Такое, пожалуй, будет сниться ночью», — брезгливо и с отвращением подумалось Штольману. Коллежский секретарь Георгий Дударов, помощник Штольмана, невысокий и худощавый чернявый юноша осетинского происхождения, не выдержал и приложил ко рту платок. — Дударов, постарайтесь прийти в себя, — одернул было его Штольман. — Хотя вы правы, зрелище и запах просто невыносимые. И давно она так лежит? — Так пару дней уж, — продолжил Васильев. — Колупанов сейчас соседей допрашивает, да только что толку. Местечко энтое омерзительное, чисто ночлежка на Лиговке, а то и похуже. Сенная площадь, одним словом [1]. — И что же, вы хотите сказать, что она так лежала два дня и никто не почуял запах? — недоуменно спросил Штольман. Васильев развел руками. — Колупанов допрашивает, ваше высокбла-родие, — ответил он. — Боже, что за ужасы у вас такие, господа, чисто анатомический театр, — раздался бас доктора Михаила Ферапонтовича Иванова, полного и высокого рыжего мужчины с окладистой бородой и всегда добродушным выражением светло-голубых глаз. — Да вот, доктор Иванов, — откликнулся коллежский асессор Николай Сотников, второй помощник Штольмана, высокий худой блондин около пятидесяти с хитрыми светлыми глазами, длинным носом и каким-то немного лошадиным лицом. — Полюбуйтесь на нашу красавицу. Афродита, одним словом. — Лучше скажите мне, Николай Викторович, личность убиенной установлена? — прервал его Штольман. — Устанавливаем, хотя кто ж ее разберет, вон оно что с нашим личиком, — хмуро ответил Сотников и Штольман с отвращением понял, что нечто окровавленное выше шеи и есть лицо покойной. Яков Платонович осторожно обошел тело (нет, скорее останки) несчастной девушки, отметив необыкновенно длинные распущенные медные волосы убитой, которые душегуб зачем-то тщательно расчесал и разложил вокруг тела красивыми волнами. — А волосы? — спросил Штольман. — Приметные. — Эка невидаль, рыжие волосы, — усмехнулся Сотников. — Здесь желтобилетные [2] селятся, в основном. Барышни на любой вкус, и рыжих более чем. — А документы при ней хоть какие-то были? Сотников отрицательно помотал головой. — Дударов! — окликнул Штольман несчастного молодого человека, который уже складывался пополам. — Вы ступайте лучше, с Колупановым соседей опросите. А то сейчас все следы…затопчете. Штольман страшно сочувствовал коллежскому секретарю и был готов сам побыстрее покинуть эту комнату, но долг обязывал тщательно осмотреть место преступления. Обстановка была ужасно бедной и грязной. Единственное окно было частично покрыто паутиной и какой-то пылью, да ещё и выбито, но слой грязи на подоконнике был настолько плотным, что никаких следов ног видно не было. Там же был и своеобразный склад из-под пустых чекушек водки и, вероятно, для пущего уюта сохла уже давно умершая герань. Занавески были местами порваны, местами сожжены и такими пыльными и в пятнах непонятного происхождения, что было совершенно неясно, какого цвета они были изначально. В углу справа от окна стояла видавшая виды железная кровать с продавленным матрацем и скомканным бельем, испачканным кровью (кровь жертвы? Он разделывал ее на кровати? Или это не ее кровь?). Рядом с ней была прикроватная тумба, на которой, словно в насмешку, лежала Библия и находилась небольшая керосиновая лампа, единственный предмет, которым явно регулярно пользовались, судя по отсутствию большого слоя грязи на ней. В центре комнаты, рядом с жертвой, стоял грубо сколоченный темный стол, а на нем была постелена дырявая жуткая скатерть, о которую, по-видимому, месяцами тушили папиросы. На столе находились две грязные тарелки и два грязных стакана, а также остатки чего-то, что, вероятно, в питейном заведении на первом этаже этого проклятого дома звалось гречневой кашей. Пустая бутылка водки тоже присутствовала, как и, что было неожиданно для такого места, нарядный самовар, впрочем, закопченный, из которого на скатерть успела натечь небольшая лужа (значит, воду она поставила, а чай выпить не успела, интересно). Сиротливо лежал на столе и кусочек сахара (надо же, у нас были средства на сахар). Вокруг стола лежало два стула, у одного из них была выдрана с мясом ножка, которая валялась неподалеку от жертвы (зачем? Ударил ею по голове? Попытки отбиться от убийцы?). По стенам висело несколько картин самого скабрезного и скандального содержания, которые добавляли всему этому налет еще большей омерзительности, а в одном из пыльных грязных углов висели иконы, что Штольмана повергло в недоумение. — Иконам удивляетесь, Яков Платонович? — проследил за взглядом начальника Сотников. — Меня тоже поражает, как в эдаких гнусных душах и то вера православная обретается. — Да бросьте вы, гнусная душа, видите ли, — пробасил Иванов, деловито изучавший труп. — Гнусная душа у того, кто все это сотворил с нашей бедняжкой. А сама она, может, от безысходности на такое пошла. — Или вообще не проститутка, — подхватил его Штольман. — Личность убитой ведь пока не установлена, следовательно, выводов о ее роде занятий сделать не можем. И вообще, Николай Викторович, нам тут с вами не морали читать. А выяснять, кто этот зверь и зачем он это сотворил. Сотников присмирел, хотя поначалу уже был готов спорить. — Вы лучше скажите мне, Николай Викторович, кто нашел тело, — продолжил Штольман. — Колупанов сейчас принесет, — махнул рукой Сотников. — Что значит «принесет»? — переспросил недоуменно Штольман, но когда он увидел мужчину, которого тащили на себе, пыхтя, Васильев и Колупанов под руководством Дударова, вопрос его отпал. Это был совершенно лысый крупный мужчина около сорока лет, одетый в какие-то лохмотья, которые когда-то были приличным костюмом. Он был мертвецки пьян и нечленораздельно мычал. — Как он обнаружил-то, он еле стоит, — вырвалось у Штольмана. — А вот так и обнаружил, дядя, — внезапно ясно откликнулся пьяница, оглядев Штольмана мутными голубыми глазами. Зубы у него были все гнилые и изо рта был ужасный запах, который, впрочем, никак не мог забить общий смрад в комнате. Дударов страдальчески наморщил нос и опять позеленел, к даже некоторой зависти Штольмана, ведь Яков Платонович не мог дать себе подобную слабину при подчиненных, хотя сам уже еле стоял. — Как «так обнаружил»? Когда, во сколько? — нетерпеливо спросил Штольман. — Я те, часы с боем, что ли, *****, — непечатно выразился свидетель. — Пошел похмеляться, вдруг чую, из соседней комнаты запах такой, ну ***** просто. — Ты как с начальством разговариваешь, паскуда! — рявкнул на него Васильев. — А ну выражения подбирай, не то живо в клетке окажешься! — Ой-ой, напугал пуганого, — шатаясь, ответил мужик. — Я там за-вс…за-мс….нет, все-таки…завсе… — Завсегдатай? — выдавил из себя зеленый Дударов, подсказав свидетелю. — Во. Завсегдатай, — с трудом повторил мужик. — Это несложно догадаться, что ты там завсегдатай, — поморщился Штольман. — Ты про девушку давай. Почувствовал запах, что было дальше? — Да ничо не было. Решил в дверь толкнуть, ну с ху... Васильев показал свидетелю кулак. — Да ладно-ладно, не буду я вырж.выраж… — внезапно присмирел свидетель. — Решил в дверь толкнуть и что? — раздраженно спросил Штольман. — Ну толкнул…а она заперта, вот. Ну меня тут и подняло… Я разбежался и выбил, ну, а чего… Мешают мне отдыхать вонью своей поганой… Дверь в комнату действительно висела на одной петле. — Экая у тебя силища, братец, — покачал головой Штольман. — Что есть, то есть, — не без гордости ответил свидетель. — Я грузчиком в порту батрачу, с Кронштадта товары разгружаю. — А дальше что? — Ну, а что дальше? — мутно посмотрел грузчик. — А дальше я как это все увидал, так я пошел нашему, в кабаке внизу, сказал. Митьке. — Митька — это кто? — спросил Штольман. — Это буфетчик местный, в кабаке на первом этаже, Дмитрий Поликарпович Матюхин, — ответил за свидетеля Сотников. — Он и позвал городового, а дальше уж и до нас дошло. — Митька хороший, — тупо покачал головой свидетель. — У него котелок варит. — А что же, любезный…кстати, как тебя по батюшке-то? — осведомился Штольман. — Юрка Корень я, — просипел грузчик. — Что же ты раньше этот запах не замечал? Девушка-то, очевидно, мертва не один день. — А как я заметить-то мог, если меня здеся не было? — тупо ответил Корень. — А где ты был, позволь узнать? — спросил Штольман. — А вы у ваших, у фараонов, спросите, — расхохотался Корень. — Я третьего дня Леньке Гвоздю в рыло заехал. Так нас и в камеру. Не было меня тут, а как отпустили, так я сюда, в родимые края. «Не дай Бог таких родимых краев», — передернуло Штольмана. — Дверь была изнутри заперта? — спросил Яков. — Вестимо, — буркнул Корень. — Ксенофонтов, осмотрите землю под окном, со второго этажа убийца и выпрыгнуть мог, тут не очень высоко, — обратился Яков к еще одному уряднику, мрачному высокому брюнету. — Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — хмуро ответил он и пошел на улицу. — Хорошо, а убитую ты знаешь? — спросил Яков, вновь обернувшись к свидетелю. — Ну видал. Рыжая такая *****, — снова непечатно выразился Юрка Корень, за что все-таки получил от Васильева небольшой удар в бок. — Ой, да что вы драться? Ейный хлеб это, а он бить. — Как звали ее? — продолжил Штольман. — А ее не звали, она сама приходила, — заржал Юрка Корень. — Сейчас как запру тебя за мокрое! — рявкнул Штольман, наконец потеряв терпение. — Не знаю я, как звали ее, да и знать не хотел. Смазливая была на лицо, а вот смысле фигуры вообще…мов…мув….мав…. — Моветон, — опять подсказал Дударов. — Дударов, вам нужно было делать карьеру переводчика или театрального суфлера, у вас прекрасно получается, — язвительно заметил Штольман. — Ну так себе бабенка, в общем, — заключил Юрка Корень. — Она давно тут жила? — Да не, — задумался Корень. — Тому месяц, не больше. У меня запой еще тогда был, когда она заселилась. — А сейчас у него что? — полушепотом спросил Дударов у Сотникова. — Очевидно, только разогрев и начало дня, — опытно вздохнул Сотников. — Сенная площадь. — С мужиками часто ее видел? Ходили какие-то регулярно? — продолжил Яков. — Ой, я почем знаю, не следил я, это Вам, фараонам, все надо. Вы Митьку спросите, — икнул Корень и прямо на глазах у Штольмана сомлел. Его еле успели поймать, кряхтя, Васильев и Колупанов. — Так, господина Корня или как его там по документам, в участок, — скомандовал Штольман. — Пусть проспится хоть немного, ему не привыкать, а далее, Дударов, запротоколируйте у него показания. Дударов кисло взглянул на начальника. — Думаете, это он убивец? — спросил Сотников. — Очень сомневаюсь, — покачал головой Штольман. — Но проверить надо. Поэтому, пока наша спящая красавица будет отдыхать, вы, Дударов, узнайте, был ли этот господин действительно задержан за драку и когда его отпустили. — Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — нерадостно ответил Дударов и вышел. — Почему мы только этой мерзостью занимаемся? — скривился Сотников. — Потому что сам его высокопревосходительство Лисицын поручил это расследование. — Его высокопревосходительство? — нахмурился Сотников. — Озаботился убийством в меблирашках на Сенной? — Мне тоже это не нравится, Николай Викторович, а уж манера нашего душегуба тем паче, — покачал головой Штольман. — Хорошо бы нам с этим буфетчиком… — Дмитрием Поликарповичем Матюхиным, — подсказал Сотников. — Да, с Дмитрием Поликарповичем поговорить. Я надеюсь, он хоть немного более трезвый. Дмитрий Поликарпович Матюхин оказался очень тощим одноглазым молодым человеком с волосами непонятного цвета, причем его единственный правый голубой глаз смотрел крайне испуганно. Левая изуродованная часть лица его была прикрыта черной повязкой, и из-за этого безобидное и, наверное, когда-то миловидное лицо смотрелось жутковато. — Господин Матюхин? — Я, ваше благородие-с, — ответил Матюхин. В чинах, по-видимому, он не особо разбирался [3]. — Кто нашел тело? — Так вы ж его увели-с. Юрка Корень. Грузчик он в порту. Давеча вернулся он, стало быть, из тюрьмы, у меня пил. — До которого часу он у тебя пил? — спросил Сотников. Матюхин наморщил лоб, вспоминая. — Да до третьего часу, пожалуй, ночи. Оне так буянили, — зевнул он. — Спать не давал, шельма. — Что было потом? — Потом я в каморку мою почивать пошел-с, горничная Палашка подтвердить может, а он в свое… — Матюхин замялся. — Логово. Штольман хмыкнул — наконец, этому жилищу кто-то дал верный эпитет. — А когда проснулся, что было? — спросил Яков Платонович. — Ну я встал, стаканы протирал, опять же ревизию наводил, Вы не подумайте, у меня все копейка к копейке. — Да про убийство говори, — раздраженно сказал Сотников. — А, про это, — перепуганно захлопал глазом Матюхин. — Ну спустился вниз Корень, кричал как оглашенный. Я чуть чувств-с не лишился, — буфетчик мелко перекрестился. — Решил, что все-с, допился он, сгубил-таки человека зеленый змий. А он меня сюда потянул, ну как я страсть такую увидал, в полицию и сходил. — В котором часу это было? — спросил Штольман. — Стало быть, стаканы… потом Виктор Пантелеевич приходил… Ага, стало быть, в девятом часу-с. — Виктор Пантелеевич? — заинтересованно спросил Штольман. — Это извозчик-с. Он со складов мне продукты привозит, — важно ответил Матюхин. — Убитую знали, господин Матюхин? — Как же не знать-с, ваше благородие. Люська оне. Люська Красная, как по документу не знаю. Желтобилетная-с, низшего разряду. — Она работала в заведении? — Нет, ее из заведения мадам Кесслер выгнали-с, за пьянство беспробудное, — пояснил Матюхин. — Она от себя жила, на улице да на рынке здесь клиентов находила, и в комнаты. Тут такое-с, ваше благородие, творится, что кабы не уродство мое, давно бы в приличное заведение устроился, а не в шалмане энтом обретался бы, прости Господи. — У Люськи этой Красной были какие-то постоянные клиенты? — не без надежды спросил Штольман. — Постоянных не было, но был один господин приметный на днях. Приличнее остальных-с. — Кто таков? Как выглядел? — Ну такой представительный-с. Высокий, темноволосый. Лицо у него было красивое, но глаза такие холодные, рыбьи. Но он не представлялся, хотя странный господин. — В чем странность? — Ну вежливый слишком. Обходительный-с. При деньгах. У меня вина только попросил. Водка-то Люськина. — Хочешь сказать, что в последний раз видел убитую в обществе этого господина? — ахнул Штольман. — Точно так-с, ваше благородие. — Когда это было? — А позавчера-с, — наморщил снова лоб Матюхин. — В четверг, стало быть, в первом часу ночи. — И что же, тебе не показалось странным, что жилица сверху не появлялась после того два дня? Матюхин пожал плечами. — Я как-то не слежу-с за местными. Не появлялась, стало быть, занята или как-то мимо меня проскочила. Ей было неважно с кем напиваться. Вольного нрава барышня-с. — Почему другие не заметили запах, только Корень? И криков? Не дала ж она себя так спокойно разрезать? — В этом крыле жильцов только она и Корень, остальные жили в комнатах, куда не тянет оно. А насчет криков-с, ваше благородие, не могу знать-с. Они знаете как сами все кричат тут по пьяному делу. Я, например, у себя на первом этаже не чуял и не слыхал ничего, кроме обычного крика, да и музыка у нас бывает-с. — А кто владеет…этими номерами? — Господин статский советник Леонид Евграфович Ребров, — неожиданно ответил Матюхин. — Только ихнее благородие о местных ни сном ни духом. Плату собирает Егоровна, есть тут одна особа. Пренеприятная-с, но полезная и деньги в рост дает. — Где живет твоя Егоровна? — буркнул Сотников и достал блокнот, чтобы записать. Матюхин продиктовал адрес. Егоровна жила довольно далеко от места преступления, в явно более приличном доходном доме на Екатеринговском проспекте, около Харламова моста [4]. Яков поневоле вспомнил свою раннюю молодость — когда-то, будучи студентом, он нанимал комнату недалеко от места проживания Егоровны. — Надо бы наведаться к ней, — задумался Штольман. — Михаил Ферапонтович, как у вас дела? — Ну что я могу сказать, — заговорил доктор Иванов. — Мертва наша несчастная около двух дней, точнее скажу при вскрытии, хотя тут, признаться, до меня уже вскрыли многое. Часть внутренних органов отсутствует. — Как отсутствует? — Штольмана передернуло. — Левую почку наш душегуб с собою прихватил. Уж не знаю, для каких целей, но это я вам сразу могу сказать, — мрачно заключил доктор. — Остальное уже в прозекторской сообщу. Даже терпеливого опытного Сотникова замутило, а несчастный Матюхин затрясся от ужаса. — Ваше благородие, да что ж это деется, — всхлипнул он. — Я бы тоже хотел знать, кто у нас такой затейник, — хмуро ответил Штольман. — Ты в участок, будь добр, тоже поезжай, мы у тебя показания запишем. — Да я…все сделаю….только не оставляйте меня тута…ваше благ-родие… — всхлипывал Матюхин. — Вот и славно, — ответил Штольман. — Сотников, отвезите в управление господина Матюхина. В комнату вновь зашел Ксенофонтов. — Часы нашел, ваше высокоблагородие, — сказал он и протянул Штольману найденный предмет. Это были простые серебристые карманные часы на цепочке, явно не Буре, с царапинами возле места, где они заводились ключом. Яков бегло осмотрел их, пытаясь разглядеть какие-нибудь отличительные знаки вроде инициалов, но на первый взгляд ничего подобного не было. — Ксенофонтов, — обратился Яков к уряднику, пряча часы в свой чемоданчик. — Давайте-ка мы с вами сейчас наведаемся к некой Егоровне. Возможно, что-то узнаем о нашей покойнице. — Вы ко мне вечерком тоже зайдите, Яков Платонович, — пробасил Иванов. — Я нашу красавицу как раз до конца и осмотрю. Штольман согласно кивнул и, наконец, покинул это страшное место, уступив дорогу еще двумя урядникам и городовому, которые несли носилки для трупа. На улице дул пронизывающий ветер и было ужасно скверно. Несмотря на годы, проведенные в столице, Яков так и не привык к этой вечной сырости и серости бесконечных каменных домов. Запах в этой части города был неприятный, с какой-то примесью нечистот, но по сравнению с местом преступления он казался райским. Предчувствия редко обманывали Якова. За спиной был огромный практический опыт и хорошо развитая интуиция, которой он в ранней молодости даже по-своему гордился. Иногда чутье помогало Якову на экзаменах на юридическом отделении университета безошибочно определить тот билет, который ему выпадет. Несколько раз такая способность очень выручала его — чтобы оплатить учебу в столице и помогать своей семье, оставшейся в родном городе, ему приходилось много подрабатывать переводами с немецкого языка по рублю за лист, а с двадцати лет он еще и служил младшим письмоводителем в полицейском участке, потому был вынужден на какое-то время оставить университет, а когда вернулся, то не всегда имел возможность доучить билеты до конца. В результате, хоть Яков не мог похвастаться ни Императорским училищем правоведения, ни престижной гимназией за спиной, ему удалось не без тяжкого труда кончить курс со степенью кандидата и в чине коллежского секретаря [5]. Наверное, отец гордился бы им, если бы Платон Германович не умер еще когда Яков был подростком-гимназистом, оставив довольно скромное состояние. Хотя вначале, наверное, он бы все же посетовал, что Яков не пошел по его стопам. В этот раз внутренний голос подсказывал Якову, что расследование это будет тяжелое, и дело было не в особой жестокости и зверстве убийцы, а в чем-то еще, что он пока не мог сформулировать. «Дело о пропавшей почке», — мысленно передернуло Якова. В юности он пытался писать рассказы и романтические стихи, он обожал Эрнста Гофмана [6], чьи сказки зачитал до дыр в отрочестве. Былые романтические чувства исчезли с возрастом, уступив место практичности и наработанному цинизму, что было полезно при его работе, но привычка придумывать названия для будущих историй и мысленно обозначать встреченных людей именами тех или иных литературных персонажей осталась, хотя никому в целом свете в этой своей слабости Яков бы не признался. Например, Дударов с его юношеским максимализмом в сочетании с серьезностью напоминал ему студента Ансельма, а хитрый немолодой Сотников представлялся Савельичем из пушкинской «Капитанской дочки». «Что ж, в этот раз навестим старуху-процентщицу», — подумал Яков и ухмыльнулся. — «Хорошо, что я хоть скорее Разумихин, чем Раскольников». Вскоре к Штольману подошел Ксенофонтов, и оба мужчины зашагали вниз по Садовой улице. Дело предстояло непростым и с очень слабой надеждой на успех.