Цугцванг

Полицейский урядник Сергей Свиридов, слегка неповоротливый высокий молодой человек примерно двадцати пяти лет с пегими рыжими волосами, маленькими карими глазами и жидкими усиками, больше всего на свете не любил две вещи — раздраженное начальство и чем-либо болеть. Сегодня начальство было явно взвинчено, а проклятый насморк не проходил уже пятый день, несмотря на шарф, утепленную шинель и огромное количество чая с «очень полезными и питательными» пирожками, что всегда щедро пекла ему его мать в дни, когда у Свиридова бывало дежурство, так что день не задался с самого начала. С утра он краем уха слышал, что случилось нечто чрезвычайное - какое-то небывалое душегубство, которое настолько расстроило начальника их участка, его высокопревосходительство Николая Всеволодовича Лисицына, что он попросил аж самого господина Штольмана, чиновника особых поручений, не мешкая этим заняться. Свиридов не имел дурной привычки подслушивать чужие разговоры, однако не удержался от того, чтобы полюбопытствовать, да и громогласного Николая Всеволодовича было сложно не услышать. По крику, доносившемуся из кабинета его высокопревосходительства, Сергей узнал, что нынче, когда уже через две недели столица Российской империи будет праздновать Пасху [1] — великий церковный праздник, на который съедется вся знать - на Сенной был найден труп как-то особенно жестоко убитой женщины. Николай Всеволодович уже был довольно стар; все отделение знало, что господин градоначальник [2] усиленно подыскивает ему сиятельную замену моложе возрастом, и, не желавший терять должность его высокопревосходительство, очень хотел наилучшей обстановки во вверенной ему Адмиралтейской части города, из-за чего регулярно бранил подчиненных и разносил их в пух и прах на пустом месте. Однако убийство это, да еще и в канун праздников, не только очень портило его реноме и настроение, но и действительно встревожило многих в участке. Весь день Свиридов, несмотря на большое количество вполне обычных для Адмиралтейской мелких краж и бытовых драк, с нетерпением и любопытством ждал появления Якова Платоновича Штольмана, которого Сергей очень уважал за деловитость, ум и всегда подчеркнуто вежливое ко всем отношение. А более всего Свиридову нравилось, что, в отличие от многих, его высокоблагородие и два его помощника, опытный Сотников, служивший в полиции уже столько, сколько сам Сергей жил на этом свете, и вспыльчивый как все выходцы с Кавказа, но при этом не высокомерный и общительный Дударов, на службу эту попали по велению сердца и по способностям своим, а не благодаря сиятельным родственникам как господин надворный советник Львов, другой чиновник особых поручений, которого почти все урядники не любили за склочный нрав. Свиридов-то уж точно. — Милок, вот я говорю тебе, что брошь у меня и поперли, — зудела старушка в синем платке. — А брошь, между прочим, фамильная была и старинная. Свиридов не без тоски отвлекся на потерпевшую. — Алевтина Григорьевна, — вздохнул он. — Давайте еще раз по порядку. Значит, вы утверждаете, что пошли в бакалейную лавку, что у Кокушкина моста. — Да, сынок, стало быть, так, — послушно закивала головой старуха. — А по возвращении домой обнаружили, что с вашей шали пропала ваша фамильная брошь. — Да, сынок, истину говорю. Это все Настька, ведьма! Больше и некому было попереть! Настька, дебелая туповатая горничная старухи, возрастом около пятнадцати лет, находившаяся тут же, жалобно захныкала. — Это не я, Левтина Григорьна, не я. Христом-Богом клянусь, не знаю я, куда брошь-то ваша запропастилась. — Не ври, сучка! — внезапно завизжала старуха, неожиданно ловко вывернув девушке руку. — Все ты знаешь! Зря я тебя из деревни-то вытащила! Надо было оставить вас там и дальше лебеду жрать! — Слышь, старая карга, меня тут, между прочим, тоже допрашивают. Раскричалась! — из одного из углов раздался чей-то пьяный бас. — Алевтина Григорьевна, немедленно прекратите безобразие и вас тоже попрошу не выражаться, вы в присутственном месте, — раздраженно обратился к скандалистам Свиридов, высморкавшись в платок. Запутанная история взаимоотношений Алевтины Григорьевны и ее горничной, да еще и ужасный гул голосов вокруг, страшно утомляли его. — А ежели это не ты, то кто тогда мог взять? — с тоской спросил Свиридов горничную, шмыгая носом. — Не знаю я, господин, — хныкала Настя. — Может, домовой обиделся, я давеча ему молока не налила. — Так вот куда мое молоко пропадает! — торжествующе подняла палец Алевтина Григорьевна. — Так и запишите, мол, молоко домовым наливала! На этих словах в одной из клеток внезапно зашевелился тот невозможно пьяный и неприятно пахнущий господин (последнее Свиридов почувствовал даже сквозь насморк), которого приволок несколько часов тому назад с места того самого, наделавшего шуму убийства, в участок Дударов. По документам его звали Юрий Коренной, был он соседом убиенной, и до недавнего времени он оглашал своим храпом всю приемную. — А пчелочка златая, а что же ты жужжишь [3], — угрожающе начал пение пьяница. — Так, а ну-ка замолчал! — хотел было стукнуть ему по решетке Свиридов как сидевший к нему ближе всех, но пение успел подхватить другой пьяница, которого вчерашней ночью арестовали за ломку стульев об голову господина поручика Холодова в заведении мадам де Лорней. Этот субъект, очевидно, тоже успел протрезветь и решил, что пение дуэтом очень скрасит унылые будни простуженного Свиридова и других господ полицейских. Поручик Холодов, лежавший там же у окна с перебинтованной заботливыми руками доктора Иванова головой, так не считал и тут же вступил с певцами в словесную перебранку, готовую вот-вот сорваться в непечатную брань. Холодова поддерживало еще несколько сегодняшних арестантов, которых пытался успокоить урядник Колупанов — это были какие-то карманники с Сенного рынка. — А я и шаль эту принесла, милок, — продолжила шипеть Алевтина Григорьевна, невзирая на концерт в камере. — Улика, стало быть. Вы не подумайте, я дело знаю, как вы работаете. — Дежурный, что у вас тут за балаган, — как назло почти над ухом раздался раздраженный голос вернувшегося Штольмана. — Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — вытянулся по струнке Свиридов. Его мучила досада — это ж надо было так опростоволоситься перед одним из самых уважаемых людей в участке. — Вот, допрашиваю госпожу Скотобойникову, заявляет о краже. А ну умолкли перед начальством! — рявкнул Свиридов на разбушевавшихся пьяниц, особенно грозно и шумно шмыгнув носом. — Да в гробу видал, — Корень показал похабный жест и заржал, вызвав гнев не только полицейских, но и своего соседа по камере Холодова. — Я тебя сейчас как приложу, образина, дай поспать! — вцепился в Корня последний. Колупанов и еще несколько урядников принялись их разнимать прямо в камере английскими палицами [4] под улюлюканье господ фартовых из других клеток и смех того пьяного господина, что несколько мгновений назад пытался вступить в перепалку с Алевтиной Григорьевной. Ойкнула молодая симпатичная барышня, с которой общался письмоводитель Зуев по поводу пропажи серебряных ложек. «Вечно Зуеву везет на красавиц-потерпевших», — с тоской подумал Свиридов. — Ваше благородь, брошь у меня поперли, — продолжила жаловаться Алевтина Григорьевна уже Штольману, в то время как Настька уставилась на Якова Платоновича во все восхищенные глаза, засунув палец в рот. — Свиридов, — поморщился Штольман. — Скажите Дударову, как он вернется с обеда, что господин Корень, кажется, готов к официальному допросу под протокол. Ксенофонтов, все это время молча стоявший рядом, усмехнулся. — Вот я и шаль принесла, улику! Все Настька поперла! Ой… На глазах у Свиридова и Ксенофонтова Штольман, вздохнув, взял шаль, чуть покрутил ее и ловко достал своими от природы гибкими пальцами зацепившуюся за вязанье дешевую брошь, которую было столь же трудно назвать старинной и фамильной как Якова Платоновича женщиной. — Ваша брошь, госпожа Скотобойникова? — ядовито осведомился Штольман. — Она, ваше благородь…она…но как же… — В следующий раз, госпожа Скотобойникова, перед тем как лишний раз беспокоить полицию и во всем обвинять свою служанку, внимательно осматривайте свои вещи, — устало заключил он. — Но ее же там не было, не было! — затряслась старуха. Настька непонимающе уставилась на господ. — Удачи вам, Свиридов, в завершении этого непростого дела, — вздохнул Штольман не без сарказма. — Ксенофонтов, а вы что стоите? Делом займитесь. Видите, сколько сегодня работы — одного господина Корня унимать, — развел он руками по шумной приемной. — Я к доктору Иванову, по поводу нашей убитой. — Убитая? Страсть-то какая, — перекрестилась вдруг очнувшаяся Настька и с еще большим восхищением уставилась на этого невозможно красивого благородного господина. Точно Фимка-кузнец из их деревни с-под Костромы, такой же видный, только постарше, причесанный да одетый по-барски. — А ну-ка ступай, раз тут тебе больше делать нечего, — грубовато подтолкнул ее к выходу Ксенофонтов. — Хозяйку дома подождешь. «Нет, все-таки с такой службой даже хорошо, что дома только благословенная тишина», — мрачно подумал Яков, слегка потер виски и отправился к Иванову. *** Когда Штольман собрался с духом, морально подготовившись к тому, что снова придется терпеть невыносимый смрад, и вошел в мертвецкую, доктор Михаил Ферапонтович Иванов мыл руки в небольшой и очень чистой раковине. — Доброго вам вечера, Михаил Ферапонтович, если это можно так назвать, — хмуро поприветствовал его Штольман. — Как у вас дела? — Приветствую, Яков Платонович, — улыбнулся в ответ Иванов и приязненно посмотрел на Штольмана своими добродушными голубыми глазами поверх небольших очков в изящной золотой оправе. — Все лучше, чем у нашей покойницы. Земля ей пухом. Штольман хмыкнул. — Что ж, рассказываю о нашей красавице. Имеем дело с женщиной около двадцати пяти-тридцати лет, судя по состоянию костей и зубного дентина. Мертва она около двух суток. Образ жизни вела крайне невоздержанный: печень и некоторые зубы весьма в скверном состоянии, очевидно, злоупотребляла крепкими напитками. Также достоверно могу сказать, что она рожала, а примерно за две недели до смерти у нее была сильная гематома под правым глазом. Мною также были обнаружены у нее следы перенесенных венерических заболеваний, что, в общем, ожидаемо при ее ремесле. — Это я уже все знаю по показаниям свидетелей, — нетерпеливо перебил его Штольман. — Что по поводу смерти? — Это самое интересное, — воодушевленно продолжил Иванов. — В мочевом пузыре нашей покойницы, который чудом наш убийца не искромсал, мною была найдена жидкость со следами солей бромида калия. Подобное я также обнаружил в водке, что она употребляла перед смертью. Я специально проверил ту бутылку, что была на месте преступления и оба стакана. В одном из стаканов я нашел бромид. — То есть вы хотите сказать, что ей подсыпали снотворное [5] перед убийством? — удивился Штольман. — Несомненно, Яков Платонович. Более того, следы снотворного были обнаружены мной также на двух кусках сахара — один был взят со стола покойной, другой был обнаружен в ее желудке вместе с остатками гречневой каши. Желудок…эээ…был аккуратно отсечен убийцей и находился отдельно от тела. — Так вот почему она не сопротивлялась и не подняла крик, а также не закрыла краник самовара, — нахмурился Штольман. — Доза была смертельной? — Нет, Яков Платонович, — покачал головой Иванов. — Но достаточно большой для того, чтобы покойная довольно быстро забылась очень крепким сном, граничащим с обмороком. Непосредственной причиной ее смерти было рассечение горла. Рассечено оно было дважды слева направо острым лезвием длиной около семи дюймов [6], из чего следует, что предположительно убийца был правшой. — Плохо, левша был бы приметнее, — вздохнул Яков. — Далее. Следов надругательства или соития нет. На височной части головы справа также обнаружена гематома со следами крови, а на оторванной ножке от стула, как и на постельном белье, кровь; предполагаю, что жертвы, но точнее, сами понимаете, не могу сказать [7]. Сопоставление раны на голове и формы ножки позволяет предположить, что, возможно, наша жертва все же проснулась, когда он начал ее резать или содрогалась в предсмертных судорогах, и для прекращения этого он ее оглушил. — Есть ли на ножке какие-либо еще следы? — Если и есть, то наука пока бессильна их определить, — философски развел руками Иванов. — Далее. Брюшная полость рассечена от паха до мечевидного отростка, проще говоря, до груди, однако уже после смерти жертвы. Из тела были удалены и разложены вокруг по часовой стрелке: селезенка, печень, правая почка, желудок, вот можете видеть, они тут у меня заспиртованы, — Штольмана при этой демонстрации слегка замутило, но он не подал виду. — Кишечник также был аккуратно отсечен этим же лезвием, однако остался в брюшной полости. Левая почка у жертвы отсутствует, ее наш душегуб забрал, как я уже говорил. На лице также обнаружено несколько ран, с серьезным повреждением мягких тканей, что несколько затрудняет опознание. Характер всех нанесенных ран своеобразный. — Своеобразный? — Очень профессиональный, Яков Платонович, — мрачно заметил Иванов. — Если бы я не знал, что это жертва убийства, я бы решил, что меня пригласили для эксгумации тела после работы другого врача. — Вы хотите сказать, что убийца — врач? — слегка воодушевился Яков. — Ну это уж вам, голубчик, определять, — пожал плечами Иванов. — Но что он несомненно обладает познаниями достаточными для того, чтобы правильно производить вскрытие и обращаться с препаратами, содержащими бром — это факт. Следов крови минимальное количество, лишних или беспорядочных разрезов не имеется. Наука подсказывает вам, что это, скорее всего, врач или студент. — Или мясник, — задумался Яков. — Или мясник, — согласился Иванов. — Более, к сожалению, сказать не могу ничего. — Михаил Ферапонтович, — спросил Яков, вытаскивая из саквояжа найденные на месте преступления часы, — А что вы можете сказать по поводу часов? — Я врач, а не часовщик, — усмехнулся Иванов, но достал лупу и принялся подробно изучать улику. — Что ж, Яков Платонович, — произнес он спустя четверть часа наблюдения. — Могу вас обрадовать. По крайней мере, надеюсь, что это вам поможет. — Чем же вы меня обрадуете? — Ну помимо того, что у места, где часы заводятся ключом, имеются царапины… — Что, возможно, свидетельствует о пьянстве или нервических припадках владельца, у которого, по-видимому, дрожат руки… — закончил за него Штольман. — Вы всегда меня понимаете с полуслова и так героически держитесь при виде всего этого безобразия, — улыбнулся Иванов. — Не думали податься в медицину? Яков ухмыльнулся. — Когда-то думал и даже был поощряем в этом, но врачей в моей семье хватило и без меня, — ответил он. Иванов с веселым удивлением посмотрел на Якова. — Продолжайте, доктор, — отмахнулся Яков, не настроенный как обычно на откровенность. — Еще не все потеряно, с вашим складом ума вы всегда сможете сменить профессию, когда вам надоест ловить ваших татей, — хохотнул доктор и продолжил: — Так вот, помимо этого вам, Яков Платонович, повезло, что я прекрасно знаю клеймо этого мастера, благо супруга моя, Васса Александровна, не петербурженка. Эти часы сделали в Казани, я уверен в этом. — Казани? — нахмурился Штольман и слегка растерянно пробормотал: — Надо же… — Что вас так удивляет? — улыбнулся доктор. — Да, моя супруга из Казани. У ее брата есть очень схожие часы, с такими же клеймами и механизмом, очень типичными для казанских часовых мастерских. Кстати, подобные часы недороги и популярны в городе как среди мещанского сословия, так и среди дворян. — Нет, меня не это смутило, — ответил Штольман. — Просто я бывал там в свое время. Имею там близких. Занятное совпадение. — Не знал, — продолжил улыбаться Иванов. — Вы с Вассой Александровной земляки? — Нет-нет, — покачал головой Яков. — Земляки с ней некоторые мои родственники. Но на их часы как-то внимание не обращал. Это все? — А вам этого мало? — хмыкнул Иванов. — Сведений всегда мало, — улыбнулся Яков. — Пока душегуб не пойман. — Чем смог, тем помог, — развел руками доктор. — И спасибо вам огромное за это, Михаил Ферапонтович. Ваша помощь неоценима, — пожал ему руку Штольман. — Удачи вам, Яков Платонович, — улыбнулся доктор. — А насчет того, чтобы поступить ко мне в ученики, вы подумайте. Мало ли какие настанут времена. — Всенепременно. У вас тут хотя бы нет места для творческих талантов господина Корня, — мрачно пошутил Штольман в ответ. — У нас тут другой творец зато, — не менее мрачно хмыкнул доктор, поведя глазами на труп. — Мне кажется, наш душегуб получил эстетическое удовольствие. Разложил органы, красиво растрепал волосы. Не надругался, а именно разрезал и раскладывал. Для него это было чем-то…вроде творчества. — Еще скажите, что у нас на Сенной объявился новый Тициан [8], из Казанской губернии, — передернуло Штольмана. — Но за соображения благодарю. — Всегда пожалуйста, — улыбнулся доктор. *** Когда Яков вошел в свой кабинет после разговора с доктором, он с удивлением отметил, что рядом с одноглазым Матюхиным, сидевшим у стола Сотникова, вертелся совершенно незнакомый ему молодой человек, возрастом около двадцати лет. У юноши были довольно большие и какие-то лихорадочные голубые глаза, длинный нос и густые темно-русые усы и волосы. Одет он был довольно небрежно, а в руках держал планшетку для рисования и коробку с каким-то немыслимым количеством карандашей. — Так, говорите, у него был рыбий, мертвый взгляд? — деловито спрашивал он Матюхина. — Да, холодный такой. Как будто и не человек вовсе, — суеверно шептал Матюхин, которому, очевидно, новость о пропавшей почке Люськи Красной до сих пор не давала покоя. — Николай Викторович, — недоуменно спросил Штольман Сотникова. — А что здесь у вас происходит? — Творческий процесс, Яков Платонович, — важно поднял палец Сотников. — Спасибо Дударову. — Сговорились Вы, что ли, сегодня, — проворчал Штольман. — Какой еще творческий процесс? — Позвольте вам представиться, — незнакомый молодой человек привстал, наконец, обратив внимание на вошедшего. — Ученик Императорской Академии художеств Валентин Александрович Серов [9]. Мой друг господин Дударов попросил меня о помощи, благо я сейчас практикуюсь в написании портретов. — Дударов, — обратился раздраженно Штольман к своему второму помощнику, составлявшему отчет об обнаружении трупа. — С каких это пор вы посвящаете в ход следствия своих друзей? — Яков Платонович, ну я же как лучше хочу, — обиженно прогудел Дударов с чуть гортанным акцентом. — У нас господин Матюхин убийцу ведь видел? Видел. Рисовать из нас никто не умеет. А вот Валентин рисует так…лучше всех кого я знаю, — восхищенно закончил он. Валентин Александрович скромно потупился и продолжил тщательно наносить штрихи на бумагу. Яков покачал головой. — Дударов, ну вы же понимаете, что это будет крайне ненадежное свидетельство, учитывая то, что господин Матюхин очень испуган и видел нашего душегуба только мельком… Хотя… — Яков задумался. — Если показать эту работу Пелагее Степановне Феофановой, приживалке нашей малоприятной госпожи Просовой, и она его опознает… — Тогда мы по крайней мере будем иметь представление о примерном внешнем облике убийцы, Яков Платонович, — закончил за него Сотников. — Да и сможем допросить госпожу Просову, к ней ли приходил этот господин, кто он и зачем он приходил. — Завтра с утра их и вызовем в участок. Вдобавок, из того, что мне сказал доктор Иванов, стало известно кое-что о предполагаемом роде занятий и, возможно, о перемещениях убийцы, — мрачно продолжил Яков. — Но это мы обсудим после, не при посторонних. Господин Серов, вы скоро закончите свою работу? — Нет, — буркнул Серов. — Нет, решительно не получается! Ну скажите вот вы, — обратился художник к Штольману, — Разве в этом портрете есть жизнь? Он протянул рисунок Якову. На нем был действительно очень талантливо изображен красивый молодой человек с каким-то хищным злым взглядом. — Очень даже, Валентин Александрович, — пожал плечами Яков. — Вздор и чушь! — внезапно вспылил художник. — Ничего вы в искусстве не понимаете! Репин бы меня за такое выгнал прочь! — Господин Серов, — спокойно заметил со своего места Сотников. — У нас тут художественная ценность не имеет большого значения. — Да и премию вам мы не назначим, а на выставку ваш рисунок не пошлем, — хмыкнул Штольман. — Скорее, наоборот, им мы будем пугать. Серов раздраженно прикусил губу. — Дайте мне еще хотя бы полчаса, — заключил он. — И я избавлю вас от своего присутствия. В дверь просунулся Ксенофонтов. — Ваше высокоблагородие, господина Коренного на допрос заводить? — с тоской спросил он. — Придется, — страдальчески отозвался Дударов вместо Штольмана. Ксенофонтов, Зуев и дежурный Свиридов с трудом привели толкающегося Корня. Матюхин инстинктивно вжал голову в плечи. В этот раз дебошир-грузчик распевал какую-то похабную трактирную песню. Мысленно Яков пожелал ему в ближайшее время получить от кого-нибудь уже такой удар, чтобы хотя бы на пару суток оставить окружающий мир в покое и тишине. — Какой типаж, — вдруг восхищенно протянул художник, оторвавшись от рисунка. — Не двигайтесь! — Чего? — буркнул Корень. — Потрясающе! — воскликнул господин Серов. — Вы же настоящий Бахус [10]! Вам непременно нужно поработать у нас в Академии натурщиком. — Каким еще натурщиком, а? Вы чего это удумали? — внезапно испугался Корень. — Это, господа хорошие, вы ему меня не отдавайте! — Непременно отдадим, если будете себя и впредь непотребно вести, — хмыкнул Штольман. — Дударов, Николай Викторович, займитесь нашим богом виноделия. Пойду сделаю устный доклад его высокопревосходительству. — А утром — поговорим с госпожой процентщицей, — понимающе отозвался Сотников. — Надеюсь, сила искусства и свидетельство Пелагеи Степановны убедят ее быть посговорчивей, — вздохнул Штольман.