Цугцванг

— Вот и допросили с утра, — хмуро заметил Сотников, со вздохом обходя гостиную Фелисаты Егоровны. Покойная «ядовитая» женщина лежала на спине в углу комнаты, раскинув руки, с застывшим испуганным выражением на израненном лице. Тело ее было распорото тем же широким движением, от паха до груди, как уже заключил мрачный доктор Иванов, аккуратно изучавший в этот раз лишь частично вынутые внутренние органы женщины. — Черт возьми, — выругался Штольман, едва удержавшись от непечатной лексики в присутствии подчиненных, и с досадой и злостью ударил кулаком в стену. Ксенофонтов с пониманием посмотрел на начальника. Чувствительный Дударов в этот раз старался сохранить присутствие духа, хотя все же еле удержал спазм при виде того, как Иванов производит осмотр отрезанной печени процентщицы. — Как себя чувствуют госпожа Феофанова и ее внук? — спросил Яков, стараясь не показывать свой животный страх, что еще один человек, любивший его, мог покинуть этот мир. — Госпожа Пелагея Степановна Феофанова была найдена у входа в комнату, — принялся докладывать Дударов, справившись с приступом дурноты. — На голове имелись следы от удара довольно большой силы, однако дух она не испустила, находилась без сознания. В настоящее время после осмотра сперва фельдшером Котовым, а затем доктором Ивановым отправлена в Александровскую больницу на Фонтанке [1], в себя она не пришла. С ней Зуев и Колупанов поехали, Яков Платонович. Ребенок, Николай Ильич Аверьянов, восьми лет от роду, дома отсутствовал и находился на попечении некой госпожи Василисы Андреевны Машковой. По утверждениям дворника и соседей, госпожа Машкова — подруга пострадавшей госпожи Феофановой, и мальчик иногда оставался у нее в гостях и играл с ее внуками. — Михаил Ферапонтович, вы осматривали Пелагею Степановну, как она? — встревоженно спросил Яков доктора. Доктор со вздохом оторвался от своего неприятного занятия. — Черепно-мозговая травма, Яков Платонович, — хмуро сказал Иванов. — Удар был нанесен сзади и сверху. — Прогнозы? — чуть хрипло спросил Яков. — Сложно сказать, — покачал головой доктор. — Она пожилой человек, а удар был достаточно сильный. Будем надеяться, что мой коллега доктор Юрский поставит ее на ноги. Он очень хороший специалист, знал его еще в университете. Все, что можно, он сделает, — с сочувствием заключил Михаил Ферапонтович. Поневоле все смолкли, с сожалением посмотрев на Штольмана — сведения о том, что Пелагея Степановна была его старой приятельницей, очень быстро распространились по участку еще вчерашним вечером. Яков прикрыл глаза и мысленно досчитал до десяти, стараясь справиться со своими эмоциями, как ему это удалось буквально с четверть часа назад, когда он осматривал лестницу этого дома. «Вы берегите себя и мальчика вашего», — вспомнил он свои еще вчерашние слова. Как в воду глядел. Мальчика сберегла, а вот себя не удалось. — Кто обнаружил тело Просовой и пострадавшую Феофанову? — сказал он, окончательно овладев своим голосом. — Студент Дмитрий Александрович Ртищев, — ответил Дударов. — Заводить? — откликнулся Ксенофонтов. — Нет, чаю налить и отпустить на все четыре стороны, — раздраженно съязвил Штольман. — Разумеется, заводите. В дверь протиснулся высокий и очень худой молодой рыжеватый блондин с беспокойными и перепуганными темно-зелеными глазами. Он был одет в дорогой и модный новый костюм, который почему-то плохо сидел на нем, как будто был с чужого плеча. Штольману юноша напоминал какую-то птицу, однако в зоологии Яков Платонович никогда не был силен, потому он затруднился с тем, на какое именно пернатое был похож свидетель. — Господин следователь, это не я, — чуть не плача заявил студент прямо с порога. — Не я! Богом клянусь! — Да с чего вы взяли, что я намерен вас сразу в убийстве обвинять, — хмуро заметил Штольман. — Вы мне расскажите для начала, зачем вы сюда пришли и в котором часу. И вообще кто вы. — Хорошо, — икнул молодой человек. — А воды можно и сесть? — Свиридов, принесите свидетелю воды, — попросил Яков. Ртищев с облегчением сел на довольно бедный и грубо обструганный стул, стараясь не смотреть в тот страшный угол, где лежала Фелисата Егоровна. Руки молодого человека тряслись, и он чуть не уронил на себя стакан с водой, принесенный Свиридовым. — Зовут меня Дмитрий Александрович Ртищев, — сглотнул юноша. — Я студент филологического отделения Императорского Санкт-Петербургского университета. — Сословие? — осведомился Николай Викторович. — Из дворян Вятской губернии [2], — чуть дрожа, ответил свидетель. — Дальше излагайте, - попросил Яков. — Я брал у госпожи Просовой деньги. Понимаете, я увлекаюсь карточной игрой…а живем мы небогато… Яков хмыкнул. — Вы бы не играли в карты, господин Ртищев, если у вас обстоятельства стесненные. По собственному опыту вам говорю, — не удержался он от замечания. Яков вспомнил, как его ругал и даже однажды попытался выпороть розгами отец, когда гимназиста Штольмана застали с колодой в руках, и злобный инспектор, не выносивший на дух «этого дерзкого мальчишку», грозился его исключить, несмотря на хорошую успеваемость (в свое время этот случай напугал Якова, поскольку отец еще со времен Крымской войны [3] не любил телесные наказания и использовал их в воспитании крайне редко). Вспомнился ему и один проигрыш в студенческие годы, который довольно надолго отбил у него охоту садиться за карточный стол. В тот раз было стыдно уже перед матерью — в кои-то веки ей, небогатой вдове врача, пришлось высылать ему довольно большую для Штольманов сумму, тогда как Яков старался не только не брать у нее средства, но и наоборот помогать своей семье по мере сил. Впрочем, изредка и сейчас подростковая страсть, несмотря на все старания Якова обуздать ее, то и дело брала над ним вверх, заставляя играть в дружеских компаниях на интерес, строить карточные домики во время размышлений и изучать различные фокусы для тренировки пальцев. — Да знаю я, знаю, — чуть раздраженно ответил Ртищев. — Вы думаете, я не пожалел ни разу, что вообще начал играть? В общем, я брал у Фелисаты Егоровны деньги в долг. — Сколько Вы были должны и как давно вы имеете с ней дела? — спросил Яков. — Д-дела имею около пяти месяцев, — послушно ответил Ртищев, чуть заикаясь. — Всякий раз ей долг исправно возвращал, с процентами. Вы не подумайте, я не только в карты могу….В п-последний раз я брал у нее двадцать пять рублей, в заклад оставил папенькины часы, они золотые, ф-фамильные. — Когда это было? — достал записную книжку Дударов. — Тому две недели, — ответил Ртищев. — А сейчас, понимаете, у меня один мой родственник умер, генерал. Он мне сумму отписал приличную. Вы у поверенного его можете спросить, господина Ксаверия Модестовича Сомова. Я решил рассчитаться со всеми долгами, я нынче при средствах, — засуетился свидетель, доставая из кармана жилета бумажник с банковскими билетами. «Так вот откуда дорогой костюм», — догадался Штольман. — То есть вы пришли к Фелисате Егоровне вернуть свой долг? — уточнил он. — Не столько даже вернуть долг, сколько выкупить часы, — ответил Ртищев. — Маменька приезжает скоро, она бы заметила…их отсутствие. Сотников укоризненно покачал головой, а Дударов не удержался от усмешки. — В котором часу вы пришли? — спросил Штольман. — С утра и решил навестить, господин следователь. В одиннадцатом часу пришел. Часы еще прозвенели здесь в гостиной, десять раз. У них бой такой…интересный. — Интересный? — с недоумением переспросил Штольман. — Да, необычный, — пояснил Ртищев. — У нее часы с такой мелодией английской. Как-то она была в менее скверном настроении, чем обычно, и сказала, что у нее часы играют ту же мелодию, что играют часы на башне у Вестминстерского дворца в Лондоне [4]. — Госпожа Просова была такой англоманкой? — удивился Яков. — У нее племянник в Англии жил, — пояснил студент. — Подарил ей. Она часами этими гордилась очень. Наверное, они ей были даже дороже этого племянника, — мрачно заключил Ртищев. — Что за племянник? — нетерпеливо спросил Яков. — Не знаю, — пожал плечами студент. — Не знаком. Она о нем неважного мнения была и почти не упоминала, да и характер общения наш…не располагал к дружеским беседам. Приживалка ее Пелагея…бедняга…знала про него. И знакомая одна их вроде тоже тесно общалась с ними, она может знать этого господина. Машкова, кажется, ее фамилия. Часто здесь бывала, я с ней сталкивался. — Как вы обнаружили тело? — Ох, не дай Бог такое кому пережить, — не удержался от какого-то даже бабского причитания Ртищев. — Переживете, — сурово оборвал начинающуюся истерику Штольман. — Рассказывайте. — Ну я позвал ее. Мол, Фелисата Егоровна, это я, Ртищев, пришел долги вернуть. Она не откликается, вообще ни шороха. Я еще раз позвал. Затем постучал вроде, — нахмурил лоб свидетель, вспоминая. — А потом за ручку дернул, а дверь открыта….А там… mon Dieu, c’est terrible, c’est comme dans un mauvais rêve [5]. Ртищев заклацал зубами и судорожно схватился за стакан воды. — Я закричал…побежал за дворником вниз, — начал икать Ртищев. — Но это не я, клянусь. Я деньги хотел вернуть. Вернуть хотел, а не убивать, — он затрясся и начал плакать. — Успокойтесь вы, ради Бога, — сморщился Штольман и протянул Ртищеву не без раздражения платок. — Вы ведь меня арестуете? — продолжил истерику Ртищев. — Вас пока никто ни в чем не обвиняет, — ответил Яков. — Ксенофонтов, дворника позовите. Дворник, хмурый детина с настолько густой черной бородой, что она скрывала большую часть его лица, появился довольно быстро. Посмотрев в угол, он перекрестился, поплевал через плечо и шепотом прочел короткую молитву. — Страсть-то какая, ваше благородь, — испуганно пробасил он с порога, обращаясь к Штольману. — Я такого отродясь не видывал, изуверы. Нехристи какие-то. — Фамилия? — спросил Дударов. — Горелов я, — степенно ответил дворник. — Герасим Кузьмич. Служу дворником здесь тринадцать лет как. — Рассказывай, что видел, любезный. Прямо с самого утра. Кто куда шел, кто откуда приходил, — попросил Штольман. Горелов послушно кивнул головой. — Стало быть, работать начал в шестом часу, — подробно начал он. — В восьмом оне встали. Ну покойная, — перекрестился дворник, поясняя, — и Пелагея Степановна, дай ей Бог оправиться. В половину девятого, стало быть, Пелагея Степановна со мной поздоровалась. Она внучка своего Николая повела к госпоже Машковой, что через двор живет, а сама за покупками пошла, в лавку у Подьяческого моста. — Госпожа Машкова здесь часто бывала? — осведомился Сотников. — Да, часто, — закивал головой дворник. — Василиса Андреевна женщина добрая-с, как и Пелагея Степановна. Она и мальчишку брала в гости частенько, и сюда приходила чаевничать. Всегда о здоровье моем осведомляется, как увидит — вот такая это дама вежливая-с. Как они обе-то Просову выносили, прости Господи, дурная баба такая была, злобная. Ой, о покойных так нехорошо, — сконфузился под конец Горелов. — Что было дальше? — прервал его Штольман. — Дальше, ваше благородь, у меня ручка на метле сломалась, — расстроенно пожаловался Горелов. — Ни с того ни с сего, представляете? Как знак нехороший, ей-богу. Я в сарай метнулся, у меня там запасная метла была. — То есть какое-то время ты не видел того, что происходит во дворе? — с досадой спросил Штольман. — Ну да, — расстроенно ответил дворник. — С полчаса меня не было, может, больше. Я ж ручку пытался починить еще — казенное, чай, имущество. — Ты слышал крики или что-то подобное? Кого-то видел, быть может? — Нет, криков не слышал и никого не видел, — покачал головой дворник. — Слышал только, где-то без десяти или без пятнадцати, что Пелагея Степановна домой шла, у нее шаг такой характерный, она ж прихрамывает немного, по снегу-то это слышно, да и песенку она напевала, «Как у наших у ворот» [6], кажется. А потом почти в десять я из сарая вышел и вот этот господин пришел, — Горелов показал на Ртищева. — Где-то минут пять он там был, потом крик поднял и меня позвал. Ну я поднялся, а там…. Я Пелагею Степановну в чувство привести пытался, живая она была, а она лежит, бедная, и только стонет……Мы с этим господином так испужались, все думали, к какому фельдшеру послать и кто за городовым пойдет, ее ж нельзя было одну оставить, минут десять соображали, потом этот господин побежал, а я остался…. Дворник принялся читать молитву Богородице. — Что-то необычное на месте преступления заметили? Может, вы, Дмитрий Александрович, что-то или кого-то видели или слышали? Горелов отрицательно покачал головой, а Ртищев задумался. — Знаете, пожалуй, что и слышал, господин следователь, — задумчиво ответил студент. — Или мне показалось. В спальне Фелисаты Егоровны вроде шумы были, как будто там кто-то был. Я поначалу подумал, что это ребенок тот, внук приживалки, кажется. Но ведь его не было в доме, выходит. А потом, когда мы уже с дворником пришли, я этих звуков больше не слышал. Штольман прикрыл глаза. — То есть вы слышали звуки в соседней комнате, решили, что это ребенок и даже не зашли проверить, в каком он состоянии? — поразился Штольман. — Я испугался, — затрясся Ртищев. — Вы только посмотрите на нее! Она, конечно, еще той стервой была, но чтоб вот так…. Забившийся вновь в истерике студент показал на труп Просовой, а дворник опять начал читать молитвы. — Дударов, отправляйтесь-ка с господином Ртищевым и дворником Гореловым в участок. Запишите их показания и отпускайте. — Отпускать? Вы не будете меня арестовывать? — визгливо спросил Ртищев. — Не буду. Сильно сомневаюсь я, что вам удалось бы за пять минут убить женщину, распотрошить ее и еще и оглушить ее приживалку. А дворнику вас выгораживать интереса нет. Можно, конечно, предположить, что у вас двоих был сговор с целью ограбления, — на этих словах дворник возмущенно покраснел, а Ртищев открыл было рот, — но деньги госпожи Просовой, согласно первичному осмотру, на месте, поэтому эта версия отпадает. Да и вам с вашим наследством это уже и ни к чему, тем более, такие зверства. Так что будьте покойны, однако же из Петербурга попрошу вас не выезжать. Ртищев просиял, хотя откровенность следователя все же шокировала его. — А мои часы, господин следователь? Могу я их забрать? — только и выдавил он. — А часы, господин Ртищев, получите после окончания следствия, — сурово прервал Сотников. Студент снова сник, и вместе с дворником уныло поплелся вслед за Дударовым в участок. — Что скажете о трупе, Михаил Ферапонтович? — спросил Яков. — Узнаю руку мастера, — хмуро съязвил Иванов. — Вскрытие произведу уже в прозекторской, но с ходу могу вам сказать, что все манеры те же — оглушил, дважды разрезал горло слева направо, распотрошил мертвую. Правда, в этот раз все части тела на месте, разрезы торопливее и менее аккуратные; органы вынуты лишь частично, да и насчет бромида пока неясно. А мертва она уж несколько часов как. — Это он ее, чтоб она его не выдала, как думаете, Яков Платонович? — задумчиво спросил Сотников. — Не исключено, — согласился Штольман. — И студент не виноват, раз она уж давно такая, — вставил, не удержавшись, Ксенофонтов. — Что же наш душегуб Феофанову-то не убил? — задумчиво спросил Сотников. — А вы посмотрите, Николай Викторович, — внезапно ухмыльнулся Штольман. — Корзинка с овощами у двери валяется. А лестницу видели? Я успел осмотреть. На третьем этаже идет ремонт, жильцов нет. Лестница пыльная от штукатурки и там следы. — Ах, черт, — понимающе усмехнулся Сотников в ответ. — Действительно. И на старуху бывает проруха, не заметил. Свиридов и Ксенофонтов с любопытством посмотрели на следователей. Штольман пояснил: — Дворник утверждает, что Пелагея Степановна вышла за покупками и пришла домой примерно без десяти-без пятнадцати. Она вернулась с корзиной. Зашла в квартиру. Увидела хозяйку в таком виде, уронила корзинку, собралась поднять крик, — Штольман повторил путь Пелагеи Степановны. — А убийца, который слышал ее характерные шаги и, возможно, голос, пока еще она поднималась по лестнице, встал здесь сзади. И ударил, пока она не успела закричать. — Тупым продолговатым предметом, — вставил ремарку Иванов. — Который при нем и остался. — Да, Михаил Ферапонтович, — согласился Штольман. — А около десяти в дверь постучал Ртищев. Времени добивать и потрошить Пелагею Степановну, на ее великое счастье, — тут уже Штольман не выдержал и сам перекрестился, хотя считал себя материалистом и богомольностью никогда не отличался, — не было. Он проникает в спальню Фелисаты Егоровны и выжидает, благо из окна тут прыгать высоко. Ртищев видит убитую Просову и тяжело раненную Феофанову, поднимает крик, бежит к дворнику. Пока в квартире никого нет, наш убийца осторожно выходит из нее и прячется уже на лестнице, на пролете сверху, судя по следам. Там есть очень удобная ниша, архитектурное излишество, снизу можно и не заметить. А дальше он дождался мгновения, когда Ртищев и Горелов оказываются внутри квартиры Просовой, где они пытались оказать помощь Пелагее Степановне и обсуждали свои дальнейшие планы действий, и покинул дом незамеченным. — Вы будто все сами наблюдали, ваше высокоблагородие, — с восхищением заметил Ксенофонтов. — В том-то и дело, что я занимался наблюдениями, Ксенофонтов, — вздохнул Штольман. — Первым делом осмотрел лестницу и дверь, как только прибыл. — Что будем делать, Яков Платонович? Поговорим с госпожой Машковой? — спросил Сотников. — Пожалуй, что да, — согласился Штольман. — Племянник этот английский… смущает меня. Что-то здесь не так. Она ведь сама впустила убийцу, значит, знала его. Следовательно, нужно понять, с кем Просова общалась. — Да, и осмотреть ее документы надо, Яков Платонович, — сказал Сотников. — Вы мне рассказывали, что она утверждала вчера, будто аккуратно ведет свои дела. — Согласен, Николай Викторович, — кивнул Штольман. — Вы тогда собирайте все бумаги, что найдете, и везите их с Ксенофонтовым в участок, будем разбираться, чем у нас Фелисата Егоровна в последнее время занималась. А с вами, Свиридов, мы поедем к госпоже Василисе Андреевне Машковой. *** Василиса Андреевна, дородная немолодая женщина с большими карими глазами и красивой проседью в черных кудрях, тихо всхлипывала, утирая платком глаза. — Бедная Пелагеюшка….Ваше благородь, Яков Платонович, ну как же это так… — плакала она. — Я сам крайне расстроен произошедшим, — честно признался Штольман. — Однако же, Василиса Андреевна, вспомните все, что было этим утром. Без вашего свидетельства человек, который все это сотворил, не будет пойман и наказан. — Да, да, конечно, — засуетилась Машкова. — Пелагеюшка…привела Николеньку примерно около девяти. Мы договаривались накануне, что он с Митенькой, Васенькой, Гришенькой и Сонюшкой поиграет… — Митенька, Васенька…? — переспросил Штольман. — Внуки мои старшие, у меня их всего девять, — пояснила не без гордости Василиса Андреевна. — Они все с Николенькой большие друзья. Ой, как же это, ваше благородь, выходит, что он теперь совсем сироткаааа…. — женщина вновь начала рыдать. Свиридов с сочувствием протянул ей платок. — Спасибо, голубчик, — ответила Машкова, шмыгая носом. — Не сиротка, Василиса Андреевна, — постарался успокоить ее Штольман. — Пелагея Степановна сейчас в больнице и жива. Ее лечат лучшие врачи Петербурга. — Дай-то Бог, дай-то Бог, — чуть успокоилась Машкова. — Я молиться за нее буду. Но все равно…как же Николенька? Мне его и на ночлег оставить негде, ютимся мы тут страшно, а в ту квартиру жуткую я его не пущу, вы так и знайте. Штольман задумался. — У Пелагеи Степановны и Николеньки есть еще какие-нибудь родственники или знакомые? Кто бы мог помочь им? Лицо Василисы Андреевны ненадолго просияло. — Есть, есть, конечно, Яков Платонович! Как же я забыла! У Николеньки же тетка имеется, сестра его отца. Зовут Натальей Федоровной Аверьяновой. Молодая она совсем девка, двадцати ей нет, но толковая такая, хорошая — и кухаркой может, и горничной, и нянькой, сейчас вон камеристкой [7] при какой-то даме богатой состоит. Только она в Москве живет, пока она приедет, пока ее хозяйка отпустит, вздорная она у нее… Деньги-то Наталья Пелагеюшке отсылала, но приезжала редко. Ну и вообще она такая…странноватая. — Странноватая? — удивился Штольман. — Грамоте она обучена. Учиться хочет дальше, говорит. Стихи пишет, французский учит. Это служанка и стихи-то с французским, — повела плечом чуть сердито Василиса Андреевна. — А Пелагеюшка все, мол, у Натальи голова светлая, у нее талант, мол, ей надо бы в люди выбиться, как и Николеньке. Девке в люди, представляете? Впрочем, у Пелагеюшки все чудесные и разлюбезные. Штольман чуть улыбнулся. — Стремление к знаниям не порок, Василиса Андреевна. Даже у служанок. — Никому эти знания хорошего не приносили, в ее-то положении, — едко заметила Василиса Андреевна. — Но только все равно ее подождать придется. И письмо писать. — Зачем письмо? — улыбнулся Штольман. — Девятнадцатое столетие на дворе, Василиса Андреевна. Пошлите ей телеграмму. — Да послать-то, может, и пошлю, а Николеньку куда? При этих словах из-за двери появился мальчик с не по-детски серьезным и печальным взглядом. — Здравствуйте, добрый господин, а я вас помню, — сказал Николенька чуть дрогнувшим голосом. — И вы, господин, здравствуйте, — вежливо поприветствовал он и Свиридова. — Как бабинька? — Здравствуй, Николай, — мягко и грустно сказал Штольман. — Твоя бабушка сейчас находится в больнице. — Она ведь не умрет, да? — лицо мальчика плаксиво сморщилось. — Папеньку тоже забрали в больницу, а потом он умер. Сердце Штольмана разрывалось от жалости. Чувства мальчика были слишком хорошо ему знакомы. Разница была только в том, что он схоронил своего отца и горячо любимого деда Павла Егоровича не в столь юном возрасте, а мать так и вовсе взрослым. — Ей помогут, — только и смог выдавить Штольман. Он одновременно хотел утешить ребенка и боялся дать ему ложную надежду. — Все будет хорошо. — Хорошо, добрый господин, я вам верю, — ответил ребенок. — У вас глаза честные, как у тетки Натальи. Хоть бы она приехала, — заканючил он. — Она приедет, Василиса Андреевна ей даст телеграмму сегодня же. А пока она не приехала… Николай, хочешь несколько дней пожить у меня? Свиридов и Машкова с искренним изумлением уставились на Якова. — Вам, наверное, неудобно будет, — шмыгнул носом мальчик. — Я же маленький. Госпожа Фелисата Егоровна всегда говорит, что маленьким нечего делать в господских комнатах, они все разломают и бегают много. — А у меня ломать особенно нечего. И бег твой мне нисколько не помешает, я почти все время на службе. Побудешь с моей служанкой Марфой Григорьевной, она мне по хозяйству помогает и тебя накормит, женщина она добрая. А еще у меня кот есть. Как, братец, согласен? — и Яков, чуть улыбаясь, протянул ребенку руку. Мальчик недоверчиво посмотрел на Штольмана. — А вы кота погладить дадите? — с надеждой спросил Николенька после обдумывания предложения Штольмана. — Я всегда так котенка хотел… А Фелисата Егоровна не разрешает-с, шерсть оне не любят. — Конечно, — улыбнулся Яков. — Только он у меня диковатый, к рукам не приучен особо. Прямо как его хозяин. Ну что, по рукам? — По рукам, добрый господин, — шмыгнул носом мальчик и робко взял Штольмана за руку. — Зови меня Яковом Платоновичем только, хорошо? — попросил Яков. — Ты ступай пока, я с Василисой Андреевной поговорю. А потом поедем ко мне домой. — Хорошо, Яков Платонович, — послушно ответил ребенок и покинул комнату. — Доброе же у вас сердце, ваше благородь, — растроганно заметила Василиса Андреевна. — Пустяки. У меня он по крайней мере будет в безопасности, мало ли что взбредет в голову убийце, — дернул плечом Яков. — Вы, главное, телеграмму дайте. Или мне адрес госпожи Аверьяновой скажите, я сам отнесу. — Да ладно уж, ваше благородь, уж с этим-то я справлюсь, — махнула рукой Машкова. — Василиса Андреевна, а вы не припоминаете, кто в последнее время часто приходил к госпоже Просовой? — продолжил допрос Штольман. Машкова нахмурила лоб, вспоминая. — Господин Ртищев бывал частенько, он играл много-с. Студент, приятный, вежливый такой. Еще господин Левитский бывал, он вроде чиновник, тоже часто деньги в долг брал, потому что со всякими дурными женщинами связывался, — Машкова неодобрительно поджала губы. — Потом господин полковник Васютин навещал, он с мужем Фелисаты Егоровны покойным служил. Еще она с самим господином Ребровым была на короткой ноге, он ей работу даже дал - она арендную плату в каком-то доме на Сенной собирала. Пелагеюшка рассказывала, что жуткое там место. А больше я никого не помню. Она меня несильно жаловала, часто отсылала чаевничать к Пелагеюшке в комнатку ейную. Особенно когда бывала не в духе, с ней это частенько в последнее время было. Свиридов строчил в блокноте, записывая фамилии. — В последнее время? — насторожился Яков. — Она болела чем-то, — пояснила Василиса. — Ей вся еда горькой казалось. Все ей мерещилось, что Пелагеюшка ее травит, бранилась страшно, грозилась ее выгнать да только кто к эдакой злюке в услужение пойдет? Вот и мучила мою бедную подругу, — Машкова начала опасно шмыгать носом. — А вы знали, что у Фелисаты Егоровны был племянник? — Вы про Павла Александровича-то? Знала. Даже видела его один раз. — Расскажите про него, Василиса Андреевна. — Я немного знаю, ваше благородь. Знаю, что он сын ее сестры и дворянин. Фамилия его Вельяминов, родом он из Казани. Да и сама Фелисата Егоровна до замужества там жила. Сердце Штольмана чуть екнуло. Неужели след? — Павел Александрович в Казанском университете на ан-же-не-ра учился. Железные дороги строить хотел, поезда везде пущать. А потом, уж не знаю, что там вышло и как, да в Англию он поехал, стало быть, дальше свое дело изучать. Может, это его за успехи так, а может, и набедокурил, кто их, ан-же-не-ров, разберет. У Фелисаты Егоровны часы были от него, он их ей подарил как-то, когда приезжал. Такие большие, тяжелые. Кажный час бьют и музыку играют, а у меня от энтой музыки аж сердце из груди выскакивало всякий раз, до того громко. Как они с Пелагеюшкой ночью-то от этого звона и не просыпались. Сила привычки, видать. Вот у моего сына на Путиловском заводе [8] был случай… — Василиса Андреевна, давайте про Путиловский завод в другой раз, — попросил Штольман. — Господин Вельяминов часто приезжал или приходил? — Редко. Очень редко. Он хоть из Англии и вернулся в Россию тому несколько лет как, но у них отношения были не особенно теплыми с теткой-то. Вот за три года был только три раза. Впрочем, он в Петербурге и не жительствует. — А где он сейчас? — Господь его знает, — пожала плечами Василиса Андреевна. — Пелагеюшка говорила, что он ажно в Туркестане, на югах, среди людей нерусских [9]. Ан-же-не-ром, стало быть, там работает. Письма оттуда от него приходили к тетке, Пелагеюшка их на почте забирала. А Фелисата Егоровна, представьте себе, их вскрывала, читала и в камине, а то и в печке тут же жгла. Пелагеюшка столько раз свидетелем того была. Вот что за отношения у людей? Вот у соседки моей, Марьи Семеновны… — А адрес этого господина Вельяминова вы знаете? — Откуда ж мне знать, ваше благородь, — покачала головой Машкова. — Пелагеюшка знала. Вроде он и у Фелисаты Егоровны записан где-то, вы в бумагах у нее поищите. А зачем он вам? Хотите отписать ему про наследство? — Наследство? — насторожился Штольман. — Ну да, наследство. Он жеж у нее один и был только. Своих-то детей у нее сызмальства не было, Николеньку бедного и то вон как тиранила, котенка ему пожалела купить. Небось все Павлу Александровичу и отписано. Хотя то не мое дело, это я понимаю. — Василиса Андреевна, это сейчас будет очень важно для следствия, — с надеждой спросил Штольман. — Павел Александрович навыки лекарские имел? Может, он фельдшером работал или на врача успел поучиться? Или мясником, может? — Что вы, нет, — замахала руками Василиса Андреевна. — Он не на дохтура, он на ан-же-не-ра учился. Я бы запомнила, если б он дохтуром был. А про мясника смешно сказать, он же благородный господин, он в лавках не работал. — А как он выглядит, Василиса Андреевна? Каков он собою? Василиса Андреевна начала вспоминать. — Росту он небольшого совсем, вас, господин урядник, сильно пониже будет, — посмотрела она на Свиридова. — Да и вас тоже, ваше благородь, хоть вы и без того не очень крупны, уж простите, — чуть помялась Машкова, испугавшись своей неловкости. — Продолжайте, — махнул рукой Штольман. — Худой он очень. Волос у него светлый такой, то ли русый, то ли блондин, это не помню, мельком его видела, совсем недолго. Глаза серые. И лицо у него какое-то не очень приметное, и не красавец, и не урод. Так, ни рыба ни мясо. Яков почувствовал легкую досаду — все это ни капельки не походило на высокого темноволосого красавца с рыбьим холодным взглядом, что так впечатлил Матюхина и несчастную Пелагею Степановну. Порывшись в кармане, Штольман достал листок с творением господина Серова. — А вот этого господина вы не видели? — Какой рисунок красивый у вас и какой красивый сердитый господин, — всплеснула руками Машкова. — Нет, такого не видала. Лицо бы такое я запомнила. Это вам не Павел Александрович, тот моль бесцветная, уж простите. — А в тот раз, что господин Вельяминов к тетке приезжал и вы его видели, он с Фелисатой Егоровной, может, ругался? — спросил Штольман. — Нет, такого точно не было. Хотя Пелагеюшка говорила, что она после его визита раздражительнее обычного была. Ну и вообще, особой любви меж ними не было, как я уж говорила. — Что ж, Василиса Андреевна, — встал со стула Штольман. — Спасибо вам за помощь. Думаю, что пора мне откланяться. Николай, ты готов к путешествию? Мальчик выглянул из комнаты. За время разговора взрослых он успел натянуть дешевое и латаное, но аккуратное и чистое пальтишко, чуть великоватый для него картуз и ботиночки на подозрительно тонкой для холодного времени года подошве. — Да, господин хо… Яков Платоныч, — поправил себя мальчик. — Что ж. Свиридов, езжайте в участок, скажите, что я буду скоро, только мальчика отвезу к себе домой. — Ваше благородь, — Василиса Андреевна окликнула уходящего Якова, слегка придерживавшего за плечи Николеньку. — А когда я Пелагеюшку в больнице-то смогу навестить? Николенька под руками Штольмана вздрогнул и с тоской посмотрел на взрослого своими огромными глазами. На мгновение Яков узнал в этом взгляде ее: Полечку. Но наваждение довольно быстро исчезло. — Я сперва навещу ее сам, Василиса Андреевна, — сказал Яков. — А далее поступим в зависимости от того, что скажет доктор Юрский по поводу ее состояния. — Дай-то Бог, дай-то Бог…. — вздохнула Машкова и перекрестилась. — Будем надеяться, — согласился Штольман и, чуть сжав сочувственно плечо Николеньки, тяжело вздохнул.