Цугцванг

— Какая все-таки мне оказана честь, господин следователь, мной — и полиция интересуется! — глумливо пропел светло-русый полный мужчина с какими-то неприятно-влажными глазами и испитым лицом. Штольман брезгливо посмотрел на свидетеля. Господин надворный советник Георгий Николаевич Левитский, чиновник Морского министерства, был немного пьян и полуодет. Несмотря на то, что на улице был март и ближе к позднему вечеру совершенно по-зимнему задул холодный пронизывающий ветер, заставивший Якова Платоновича сильнее укутаться в пальто, Георгий Николаевич, покидая дешевый бордель, где его и застал Штольман, не счел нужным одеться полностью, накинув верхнюю одежду прямо на кальсоны и нижнюю рубашку. В таком виде он и сидел в полицейском отделении, смутив своим довольно-таки эпатажным появлением двух дам в приемной. За несколько часов до этого скандального события Яков, отвезя Николеньку к себе домой, решил проверить людей из ближнего круга процентщицы, оставив в участке и Сотникова с Ксенофонтовым, которые изучали документы покойной Фелисаты Егоровны (их оказалось очень много, благо свои записи она копила без малого двадцать лет), и Дударова, который составлял доклад Лисицкому и протоколировал показания уже имеющихся свидетелей. Первым делом Штольман, в сопровождении весьма толкового урядника Свиридова, к которому, как и к Ксенофонтову, Яков испытывал наибольшую личную приязнь, и письмоводителя Зуева, худощавого вертлявого юноши, казалось, знавшего всё о всех в этом городе, решил навестить господина статского советника Реброва, владельца злосчастной ночлежки на Сенной, с которой и началось это расследование. Этот разговор ничего особенного не дал, а сам Яков Платонович испытал немало неприятных чувств от беседы. Буквально каждую минуту Леонид Евграфович Ребров, который, как успел узнать Штольман от вездесущего сплетника Зуева, был из захудалой дворянской семьи сомнительной знатности и сделал свою блестящую придворную карьеру в основном с помощью брака с одной молодой аристократкой, напоминал о том, какой он солидный и важный человек и как ему досадно, что приходится общаться с каким-то следователем, да еще и лишь личным дворянином. Всякое его слово, движение и даже поворот головы казались Якову пародией на его юношеского обидчика Николая Раевского, брата незабвенной снежной королевы Лидочки - первой любви Штольмана. Разница была лишь в том, что если спесь Раевских была обоснованной и, если так можно выразиться, «природной», то у Реброва она выглядела нелепо и странно. В высокомерной и напыщенной манере, почему-то все больше вызывавшей у Штольмана, чувствовавшего себя персонажем то ли какой-то гоголевской комедии, то ли недавно прочтенного им прутковского водевиля про собачку Фантазию [1], желание саркастически рассмеяться, его высокопревосходительство заявил, что Фелисату Егоровну и ее покойного супруга Просова знал по прошлому месту службы, когда начинал еще совсем в малых чинах. Затем Ребров долго распространялся, что после того, как титулярного советника Просова хватил апоплексический удар, он не мог оставить его вдову без помощи, что предложил ей работу с благотворительными целями, поскольку был уверен в ее порядочности, а теперь ее так непорядочно зарезали, что это сделает в высшем свете ужасный скандал, а потому он просит не докучать ему своими излишними расспросами. Чем больше Ребров вздыхал и охал по поводу смерти своей управляющей, случившейся так не вовремя и столь неблагопристойным образом, тем больше у Штольмана появлялось подозрение, что и сам Леонид Евграфович не гнушался вести с покойной и более скрытные финансовые дела и действительно обирать жильцов своих доходных домов, как предположил Ксенофонтов во время допроса Фелисаты Егоровны. Особенно у Якова это подозрение закрепилось, когда он увидел несметное количество бриллиантовых украшений, что надела жена статского советника, собиравшаяся в этом слепившем глаза и чрезмерном на вкус Штольмана великолепии на какой-то вечер. Вряд ли Ребров мог позволить себе купить все это ювелирное собрание даже на свое неплохое жалованье, да и на семейное наследство супруги украшения не были похожи. Глядя на эту разряженную в пух и прах, молодую и красивую, но при том удивительно раздражавшую его своей жеманностью и глупыми сентенциями женщину, Яков неожиданно подумал, что себе в жены, если у него, конечно, вообще когда-нибудь появится жена, он бы выбрал женщину умную и деятельную и уж точно не наряжающуюся подобно рождественской елке. Изящный жемчуг, старинное серебряное обручальное кольцо, оставшееся от его матери, и блеск мягких, добрых и умных глаз украсили бы эту воображаемую даму его сердца больше всех бриллиантов в мире. Впрочем, эти неуместные и непонятно почему пришедшие в голову мысли Штольман быстро отогнал прочь. К концу разговора стало ясно, что Ребров, несмотря на возможные сомнительные махинации, точно не имел к убийствам никакого отношения, хотя бы потому, что мотивов у него не было и вряд ли бы он стал избавляться от несчастной Люськи Красной, да еще и таким варварским зверским способом. О тех делах Фелисаты Егоровны, что могли привести ее к такому концу, Леонид Евграфович также ничего не знал. Следующим человеком, которого навестил Штольман, стал господин полковник Васютин, который, по словам Машковой, был на короткой ноге с мужем Фелисаты Егоровны и также не оставлял без внимания вдову. Этот визит был менее неприятным, но таким же бесполезным и еще более смешным. В этот раз Штольман почувствовал, что попал уже в грибоедовские декорации и ведет общение с самим господином Скалозубом [2]. Старый одинокий вояка и страстный лошадник полковник, сильно подвернувший тому две недели назад ногу при неудачной попытке объездить одного вороного, истосковался по общению и буквально измучил Якова, Свиридова и даже болтливого Зуева своими военными воспоминаниями, зачастую скабрезного характера. Затем разговор плавно перескочил на Фелисату Егоровну; не сообщив о ней ничего существенно нового, Васютин перешел от нее почему-то к породам и характеристикам лошадей и последним новостям из мира петушиных и собачьих боев. Яков, любивший и умевший ездить верхом, но никогда не интересовавшийся ни лошадьми, ни скачками, ни боями животных, чуть было не потерял нить разговора от потока обрушившихся на него ненужных сведений. Попытки вывести беседу хотя бы на обсуждение Павла Вельяминова, племянника убитой процентщицы, тоже не дали плодов — Васютин, по-видимому, игнорировал всех людей, кто не разделял его военно-политические и зоологически-тотализаторские интересы. Все, что Штольман смог узнать о загадочном родственнике Просовой — это то, что он был молодым человеком, по мнению Васютина, крайне неблагонадежным и недостойным. Однако из уст полковника это была даже лестная характеристика, потому что в этот же разряд, как стало ясно из хода беседы, у него попали покойный граф Алексей Константинович Толстой за его «пошлые стишки» и «скандальную связь с Миллер» [3] и господин Федор Михайлович Достоевский за «жалостливые сопливые писульки». Наконец, оставался господин Левитский. Дома у бездетного чиновника оказались лишь прислуга и его жена, сухая женщина с прямой осанкой и с колючим и в то же время каким-то несчастным и затравленным взглядом, без обиняков заявившая следователям, что Георгий Николаевич, как всегда после службы, время проводит в одном заведении подешевле и, скорее всего, там и заночует. Заведение, где проводил свой досуг Левитский, конечно, было приличнее трущоб на Сенной, населенных товарками Люськи Красной, но совсем слегка. Самое омерзительное, что увидел в этом неприятном месте Штольман — это то, что сладострастник Левитский обнимался с какой-то уж совсем юной девицей. Девушка утверждала, что ей уже есть шестнадцать лет [4], однако на вид спутнице чиновника было не более тринадцати, и Левитского с проституткой пришлось забрать в участок прямо из борделя, предварительно сделав строгое внушение мадам, несмотря на все ее угрозы, что она будет жаловаться и такое вмешательство в дела ее заведения будет дорого всем стоить с ее-то покровителями. Нынче юная нимфа, облаченная в дешевое и довольно откровенное платье, жалобно хныкала и шмыгала носом в приемной под неусыпным присмотром Дударова, дописывавшего отчет его высокопревосходительству Лисицыну, и урядника Васильева, у которого была дочь примерно тех же лет и вследствие этого к задержанной он относился не без отеческой жалости, уговаривая ее выпить чай и съесть бутерброд. Начать же беседу Штольман решил с Левитского. Один вид этого субъекта вызывал у Якова страшное отвращение, как и его своеобразный способ проведения досуга. Штольман все больше приходил к выводу, что, пожалуй, из постоянных визитеров Фелисаты Егоровны трусоватый игрок Ртищев был самым приличным человеком. В глубине души он даже начал понимать, почему Просова с таким кругом знакомств отличалась столь мизантропическим характером. — Георгий Николаевич, — начал Штольман, — Полицию вы заинтересовали потому, что мы располагаем сведениями о том, что вы общались и часто посещали госпожу Фелисату Егоровну Просову. — Фелисатушку-то? — хмыкнул Левитский. — Ну было дело. Противная старая карга, но деньжата у нее водились, а я от них, знаете ли, никогда не отказывался. А что она натворила? Неужели сбежала с денежками и каким-нибудь амантом в Париж кутить? — хохотнул он. Сотников, уже отпустивший Ксенофонтова домой, неприязненно покосился на чиновника, ненадолго оторвавшись от бумаг. — Нет, Георгий Николаевич, — раздраженно ответил Штольман. — Сегодня утром госпожа Просова была найдена убитой в собственной квартире. Пострадала также ее приживалка госпожа Феофанова. Поэтому я вас попрошу прекратить балаган и рассказать все о ней и ваших с ней отношениях. — Пфф, убили, — разочарованно протянул Левитский. — Я бы больше удивился, если бы узнал, что она кому-то подала милостынь. Я, может быть, и сам бы ее убил, но я страшно люблю бабешек, а на каторге их не особо много. А вы, кстати, господин следователь, больше предпочитаете блондинок или брюнеток? Терпение изменило Якову, и он, не выдержав, с размаху ударил кулаком по столу. — Попрошу отвечать на мои вопросы, а не обсуждать мою приватную жизнь! Вы находитесь в полиции! — рявкнул он. — Экий вы страстный, даже непохожи на фараонов-дуболомов, — издевательски продолжил Левитский. — Того и глядишь, на дуэль вызовете. — Зачем на дуэль? — зло ответил Штольман, чуть успокоившись. — Привлеку вас к суду за растление малолетних девиц. Вы же не станете утверждать, что госпожа Мария Лейкина, с которой вы сюда прибыли, достигла положенного возраста? — Сперва докажите, — пожал плечами Левитский. — Она утверждала, будто ей уже шестнадцать, а там кто их разберет. Я, знаете ли, по-простому с ей подобными общаюсь, без чинов, званий и паспортов. «Та иль эта — я не разбирааааю» [5], — довольно фальшиво начал он петь, с удовольствием наблюдая раздражение Якова. — Впрочем, вы правы, хватит тешиться, а то вы расстроите еще моих покровителей. Готов рассказать про все непотребства дражайшей Фелисатушки, спрашивайте же. — Непотребства? — переспросил с легким недоумением Штольман. — А вы считаете те проценты, что она драла со своих студентишек и прочих наивных дурачков приличными? Меня на мякине не проведешь, я и не таких знавал, — усмехнулся Левитский. — Более того, дамочка она была непростая, вы бумаги ее посмотрите внимательно, авось кое-что найдете. — О чем вы? — нахмурился Штольман. — Я знаю, о чем он, Яков Платонович, — озадаченно откликнулся Сотников. — Вы только посмотрите сюда. Сотников подошел к Якову и протянул ему листок с неровным почерком Ксенофонтова. — Есть одна странность, я даже попросил выписать это на отдельный лист. Раз в месяц Фелисате Егоровне поступала сумма денег. Каждый раз разная, но всегда в одно и то же число, десятого. Напротив суммы лишь указание инициалов — Н.Г. и город Казань. Денежные средства этого непонятного происхождения к ней поступают уже два года. Записывала она их всегда в столбец доходов. Есть и обратные операции — иногда, с нерегулярной периодичностью, те или иные суммы отсылались обратно Н.Г. в Казань. — Опять Казань, — задумчиво протянул Штольман. — На момент ее гибели при ней должна была находиться довольно крупная сумма от этого Н.Г. Но как раз этих денег при ней не было обнаружено. Мы сверили с Ксенофонтовым все ее бумаги, раза три сбились в арифметике, но как мы ни считали, не сходится, Яков Платонович, заявленная в бумагах сумма и найденная в квартире. И более того, паспорт и личные письма Просовой отсутствуют. — И что же Вы, Георгий Николаевич, знаете об этом? — хмуро спросил Штольман свидетеля. — А то и знаю, господин следователь, — хихикнул Левитский. — Что были, были у нашей Фелисатушки секреты. Однажды я ей принес довольно крупную сумму, выкупал одну дорогую мне вещицу. И подглядел тайничок старушки. — У Просовой был в квартире тайник? — удивился Штольман. — А то как же, — хмыкнул Левитский. — Знаете, у таких старых мерзких паучих вроде нее внутри сидит гаденький страх. Что однажды кто-нибудь возьмет да и застрелит ее к чертям собачьим. Вот она и прячет свое золотишко по разным местам. Странно, что вы не перерыли всё, хотя где уж вам. Сотников со смущением глянул на Штольмана. — Яков Платонович, клянусь вам, мы с Ксенофонтовым и Колупановым каждый дюйм в квартире изучили. — А часики, господин фараон? Английскую эту гадость с дурацкой музыкой смотрели, что ей ее племянник приволок из своих путешествий? — потешался Левитский. — Там ведь рычажок есть. Нажмешь его — и откроется небольшой потайной ящичек. Занятно придумали джон булли [6], не правда ли? В выдумке не откажешь. — Николай Викторович, где сейчас находятся эти часы? — с нетерпением спросил Штольман. — Да в архиве, среди улик, — засуетился Николай Викторович. — Сейчас Зуева за ними пошлю. — Как приятно смотреть на то, как полиция шевелится, — захихикал Левитский. — Обожаю наблюдать, как кто-то работает. — Что вы знаете об этих деньгах? — тихо спросил Штольман. — Ровным счетом ничего, кроме того, что в тайничке у нее лежала такая сумма, что ее явно ей не на Сенной выдавали. И не господин Ртищев, и не высокородный вор [7] Ребров. Вот мне и стало интересно, откуда у нашей старушки-вдовушки такие богатства. Решил, грешным делом, последить за нашей Фелисатушкой, очень, знаете ли, я с детства любопытный. — И что же вы узнали? — А то, что Фелисатушка наша любила ходить в один кабак и общаться с одним занятным господином, который передавал ей бумаги разные и посылки. Согласитесь, господин следователь, было бы странно, если бы наша аккуратистка не вела об этом никаких записей, особенно о своих любимых деньгах. И, видите, я не ошибся. — Что за кабак? Что за господин? — Да трактир в Столярном переулке, тут недалеко. Господин такой из себя не шибко заметный. — Молодой, невысокого роста, светловолосый и светлоглазый? — Штольман быстро вспомнил приметы Вельяминова. — Нет, напротив, я бы сказал скорее, что довольно высокого роста, в летах и с такими…проплешинами на голове и большим носом крючком. Как он по бумагам-то им не водил, — гадко захихикал Левитский. — Когда вы в последний раз видели Просову с этим господином? — Вы думаете, я постоянно за ней следил? — фыркнул Левитский. — Так, побаловался пару раз, с месяцок назад, не все ж бумажки на службе перекладывать. Им там что я есть, что меня нет, а тут развлечение, азарт, понимаете ли-с. А, согласитесь, версия с амантом и намечавшимся кутежом в Париже замечательная? Вот это был бы пассаж! — А саму госпожу Просову вы когда видели в последний раз и сколько вы ей были должны? — Да тому дня четыре, с долгом как раз рассчитался, — пожал плечами Георгий Николаевич. — По бумагам ее можете и проверить, что я перед нею чист был. Впрочем, недолго же она этому радовалась, — и Левитский опять гадко захихикал. — Яков Платонович, часы! — Николай Викторович принес чудо британских часовщиков. Пресловутый презент из Англии представлял собой каминные настольные часы из массивного красного дерева на четырех небольших бронзовых ножках и с довольно строгими бронзовыми же украшениями. Подставка действительно казалась толще и тяжелее обычного. «Как я раньше этого не заметил», — мысленно посетовал Штольман, уже второй раз за это расследование сталкиваясь со своей невнимательностью в отношении произведений часового искусства. — О, а вот и английский подарочек, — пропел издевательски Левитский. — Как там они своей Виктории поют, God save our gracious Queen, long live our noble Queen [8], — немелодично допевая гимн с чудовищным акцентом, свидетель взял часы и незаметно нажал по памяти на какое-то место внизу подставки. Подставка выдвинулась чуть вперед с небольшим скрипом, обнажив потайной ящик. С замиранием сердца Штольман и Сотников наклонились поближе, однако в ящике была лишь крошечная стопка аккуратно сложенных и замотанных веревкой бумаг безо всяких таинственно исчезнувших денег. — Экий пассаж, — разочарованно выдохнул и Левитский. — Обнесли, стало быть, старушку. Не я один глазастый оказался, какая жалость. — Это все очень меняет дело, Яков Платонович, — только и смог заметить Сотников. Яков молча достал бумаги, ловким и аккуратным движением размотал веревку и принялся бегло осматривать неожиданную находку. Поверх всех остальных бумаг находился паспорт на имя мещанки Фелисаты Егоровны Просовой, в девичестве Свечиной, рожденной в 1822 году в городе Казань, с подробным описанием внешности покойной. Далее Яков обнаружил завещание женщины, составленное, как и предполагала Машкова, в пользу ее племянника Павла Александровича Вельяминова с указанием некого душеприказчика господина Духова (не тот ли это господин, с которым процентщица встречалась в кабаке?). Наконец, под завещанием находился небольшой листок с адресом Павла Вельяминова, жительствовавшего в городе Асхабад в Туркестане, и старомодный ферротип шестидесятых годов; похожие, с родителями и не только, где Яков был еще совсем ребенком, хранились у Штольмана дома [9]. Штольман бережно рассмотрел фотографию: на ней он без труда узнал Фелисату Егоровну, значительно более молодую, но с не менее суровым и непримиримым взглядом, и похожую на нее некрасивую женщину. На обратной стороне картонного паспарту была витиеватая надпись: «Фелисатѣ на добрую память отъ сестры Надежды, Казань, 1863 годъ, фотоателье г-на Рихтера». Более в потайном ящике ничего не было. — Ну что, нашли карту сокровищ Фелисатушки? — глумливо осведомился Левитский. — А если не секрет, как эту старую каргу убили хоть? А то я вам, господа, тут как на духу все излагаю, а вы мне ничего любопытственного и не говорите. Штольман не вытерпел и раздраженно посмотрел на свидетеля. — Хотите знать, как убили? — усмехнулся он. — Извольте. Госпожу Просову сперва оглушили ударом по голове, затем разрезали дважды горло, а потом уже мертвую распотрошили. Левитский побледнел, к большому удовольствию Якова. — Как распотрошили? — потрясенно спросил Георгий Николаевич, резко перестав корчить из себя шута. — Ножом, — хмуро ответил Штольман, в глубине души радуясь, что, наконец, Георгий Николаевич притих. — Распороли от паха до груди и органы внутренние вырезали. — Распотрошил, распотрошил, — потрясенно повторял побледневший Левитский. — Странно… Как же странно… — Что вам кажется странным? — тут же насторожился Сотников. — Да шлю… проститутка эта, — поправил себя Левитский, — С которой вы меня сюда приволокли, Маруся. Говорила мне, будто одну ее девицу знакомую распотрошили. Я ей еще умолкнуть велел, все настроение мне своими рассказами гадостными портила, дура, будто я ей за это платил. — Какую девицу? — тут же напрягся Яков. — Где распотрошили? — Да я почем знаю, — пожал плечами свидетель. — Вы у нее и спросите. А меня-то вы, господа следователи, отпустите? Я, кажется, вам все уже рассказал и даже показал. — Васильев! — негромко позвал Яков. В дверь просунулся изрядно уставший к позднему вечеру урядник. — Приведите-ка сюда госпожу Лейкину и пусть Дударов запротоколирует допрос, — сказал Штольман. — А господина Левитского отведите в камеру. У нас и заночует, чем в одних кальсонах да в такое время по Петербургу бегать. Простудится еще. — Это произвол, — зло сказал Левитский. — Я буду жаловаться самому генералу Шестакову [10]. — Это вы можете сколько угодно, — усмехнулся Штольман. — Не забудьте сообщить ему, где именно вас арестовали и в каком виде и состоянии. Васильев, в камеру его. Васильев увел Левитского в камеру, а спустя несколько минут в кабинет явились устало потирающий глаза Дударов и перепуганная Маруся Лейкина, нервно теребившая носовой платок сомнительной свежести. Глаза у Маруси были светло-голубые и удивительно чистые, а на милом личике, еще не окончательно испитом и потасканном, были видны забавные конопушки, что составляло чудовищный контраст с чрезмерно яркой косметикой на этом полудетском лице и с большим декольте, которому, впрочем, еще особенно нечего было обнажать. — Господин хороший, — жалобно заканючила Маруся с порога, — Я же вам сказала, что мне правда семнадцать. — Ты же сперва говорила, что тебе шестнадцать, — укоризненно заметил Штольман. Маруся потупилась и начала нервно кусать губы. — Давай будем честными, хорошо? — мягко спросил Яков. — Сколько тебе лет? — Вы ж работать не дадите, — шмыгнула носом юная нимфа. — И мадам упекёте. А она хорошая. Она мне знаете как помогла! Я у нее несколько дней работаю уже, между прочим! — Известно как помогла, — хмуро заметил Дударов. — Берут девчонку из деревни и заставляют ее за гроши собой торговать. Велика благотворительность. — Вот и ничего-то вы, барин, и не знаете, — зло буркнула Маруся. — Не с деревни я, а из Кронштадта. И живем мы там в хибаре одной ввосьмером. А в заведении тепло, и кормят. И вино вкусное. И платьёв скока захочу. И баре ласковые. И на улице не почикают. Не жизнь — малина. — И болезни дурные, — вставил уже свое Сотников, неодобрительно покачав головой. — Баре у нее, видите ли, ласковые. — Да, ласковые, — упрямо сжала губы девочка. Штольман вздохнул — еще только молчания и обид Лейкиной ему не хватало в этот невыносимо долгий день. — Николай Викторович, Дударов, — попросил он. — Пожалуйста, не мешайте свидетельнице давать показания. Итак, сколько тебе лет? Обещаю, что не причиню тебе вреда, — чуть мягче добавил он. Маруся застенчиво улыбнулась. — Ладно, барин, вам за глаза ваши сахарные скажу, — с уже профессионально отработанным кокетством заявила Лейкина. — Мне четырнадцать годков. А выгляжу старше, ну скажите, — и она захихикала. — А вы антересный барин, мне такие как вы нравятся. Якова чуть передернуло от того, что он стал «антересным» для столь юного создания (и почему только на него вечно заглядываются девицы легкого поведения, которые его как раз никогда не привлекали?), но он как можно более невозмутимо продолжил: — А скажи-ка мне, Мария, что за душераздирающую историю ты рассказала господину Левитскому? Про «на улице почикают» — это ведь ты про что-то конкретное? — Так вы за Полькой Мелкой интересуетесь, — разочарованно протянула Маруся. — Ну да, была такая одна подруга у меня. Раньше с ней на улице работали вместе, ну у рынка Сенного, а потом у нее постоянный появился дружок. Он ее к себе забрал, стало быть, — вдруг мечтательно продолжила она. — Правда, он не в господском доме каком жил, а в шалмане на Лиговке, фартовый он у нее. Но шмарой [11] лучше, чем на улице, да и хороший он, добрый. Всегда сверх положенного доплачивал и на водочку не скупился. А я страсть как водочку люблю, — захихикала Лейкина и вновь призывно стрельнула глазами в сторону Якова. — И что же с этой… Полькой Мелкой стряслось? — А то и стряслось, господин хороший, что порезали ее с неделю тому. Причем порезали ужас как, — выпучила глаза Лейкина, стараясь нагнетать больше драматизма, — и живот разрезали, и лицо почикали, и даже утробу всю вынули. Вот так-то. У нас-то слухи быстро распространяются, о молодчиках с придурью. Вон Катьку Косую, она меня опекала, заместо мамки мне была, один повадился плетью охаживать, мы его Котиком прозвали. Такая гнида, а с виду ласковый, ну чистый кот. Потрох он сучий. — Попрошу не выражаться в присутственном месте, — поморщился Яков. — И что же, так и порезали? — Ага, страсть такая, — закивала боязливо головой Лейкина. — Фартового ее и заарестовали, ваши, стало быть, лиговские фараоны. Говорят, это он ее из ревности порешил. Только я вот не верю в это. — Почему? — заинтересованно спросил Яков. — Ну я ж знавала его тоже, вы чего, барин, — хихикнула Маруся. — Он добрый был, ласковый. Прямо как баре у маман в заведении. Он бы не стал Польку-то так. Тем паче, что он знал ведь, что она ж не только маруха евонная, но и работает, на пользу опчества, так сказать. Чего ревновать-то? А Польку жалко-то каааак, — внезапно шмыгнула носом Маруся и начала жалостливо хныкать. — А потом я после того к маман и поступила, она меня под честное слово взяла. Кормят в заведении поди посытнее. Посетителей до меня меньше опять же, надоедают они, хуже редьки. — А фартового этого как звали? — спросил Дударов, без лишних слов доставая блокнот. — А я почем знаю, как его по пачпорту, — пожала плечами Маруся. — У нас антересоваться эдаким не принято, тем паче он же маз. Кликуху его знаю. Ужом его зовут. Вертлявый больно. Такое выделывал, барин! — хихикнула вновь Маруся, с интересом посмотрев на Якова. — А с виду и не скажешь. — А с Полькой Мелкой ты когда в последний раз виделась? — Да с неделю назад и виделась, — сказала Маруся. — Перед тем как ее порезали, за день до того. Реже стала выходить оне, как с Ужом-то связалась. Только я, барин, не видала никого с ней, это вы меня не пытайте даже. А что думаете, — побледнела вдруг она, сообразив, — и меня этот бык беспардонный порезать могёт, ежели то не Уж, кто ее затемнил? — Могёт, вполне себе, — грустно и задумчиво хмыкнул Штольман. — Эх, Мария, Мария, что же с тобой делать. И в заведении тебе никак не стоит находиться, и на улицу тебе нельзя. — Вы, барин хороший, меня в камере заприте, — вдруг попросила Маруся. Последнее кокетство исчезло, и Яков вдруг увидел перед собой не малолетнюю уличную девицу, сомнительно проводящую время, да еще и работающую незаконным образом, а перепуганную девочку-подростка. В душе его шевельнулась жалость. — У тебя родственники есть? — чуть мягче спросил он. — Сестра, — нехотя ответила девица. — В Кронштадте и живет. Иногда у нее бываю, с детьми помогаю, муж ёйный моряк, уплывает надолготь. Бедно у нас, я и сбёгла. Часто сбегаю, погуляю, потом взад прихожу, — призналась она в конце, чуть подумав. — Вот к ней наутро и ступай. Нечего тебе по улицам да по заведениям шататься, в четырнадцать-то лет. Да еще и с такими господами, как Левитский. Пока ты еще по возрасту не получила желтый билет, может быть, не стоит подаваться в такое ремесло? — А ну как сестра меня, гулящую, приложит. Или муж ёйный, — жалостливо поджала губы Маруся. — Не приложит, — мягко ответил Штольман. — Сестра же она все-таки тебе. А если приложит ее муж, то приходи ко мне и я сделаю ему внушение. — Дескать, нельзя женщинов по мордасам бить? — зашмыгала носом Маруся. — Нельзя, — подтвердил Штольман. — Может, вы и правы, барин, — кивнула головой Маруся покаянно. — Но только это, вы в камере меня на ночь оставьте. Не хочу я мадам подводить-то опять без билета, она добрая, вот вам крест. И на улицу страшно. — Оставим, — пообещал Штольман. — Васильев, проводите госпожу Лейкину в камеру, но только в ту, что подальше от господина Левитского! — Спасибо, — неожиданно поблагодарила его Маруся и совершенно искренне улыбнулась. И несмотря на то, что зубы у нее были плохие, эта улыбка Штольману была куда приятнее ее фальшивого кокетства. — Что будем делать, Яков Платонович? — спросил его Дударов, когда Васильев увел Лейкину. — Ну что ж, — сказал Штольман. — Перечислим факты. — У нас имеется убитая проститутка Людмила Слепцова, она же Люська Красная, — начал Сотников. — Которую сперва пытались усыпить бромидом, а затем, когда это, по-видимому, не удалось до конца, ее оглушили, разрезали горло и распотрошили. — Господин Коренной к этому не имеет отношения, он действительно находился в Спасском полицейском участке за дебош и драку в кабаке у Крюкова канала, я проверил, — вставил замечание Дударов. — И совершил это преступление у нас, по всей видимости, высокий темноволосый господин с холодными глазами, которого так любезно нам изобразил молодой художник Серов по показаниям буфетчика Матюхина. Родом этот господин из Казани, судя по его часам, или по крайней мере в этом городе он бывал. А еще он у нас сведущ в человеческой анатомии, а доктор Иванов уже наверняка знает, в обуви какого размера он ходит, — заключил Штольман. — И незадолго до преступления этот господин навещал процентщицу Фелисату Просову, к которой Слепцова приходила закладывать свои документы, поскольку не могла расплатиться за жилье. А госпожа Просова знала этого господина хорошо, иначе бы наутро после нашего допроса она бы не открыла так легко ему дверь, чтобы стать следующей жертвой. — При этом выходит, что Просова тоже была из Казани и вела с неким корреспондентом оттуда финансовые дела. Еще и регулярно встречалась с загадочным человеком в кабаке, — задумался Сотников. — А еще у нас имеется племянник госпожи Просовой, ее единственный наследник, также из Казани, который некоторое время учился в Англии и затем вернулся в Россию для того, чтобы уехать в Туркестан и писать своей тетушке письма, которые она регулярно сжигала в печке. Он же подарил ей часы с секретом, где Фелисата Егоровна хранила свои документы и все то, что касалось ее неясной деятельности в Казани. Вывод? - хмыкнул Штольман. — Всё ведет в Казань, — кивнул головой Дударов. — Надо выяснить там про эту Просову. — Совершенно верно, — согласился Штольман. — И неплохо бы отписать в Туркестан Вельяминову, если, конечно, он там. Не нравится мне что-то этот господин, пусть и заочно. Зачем он уехал в Англию? На какие средства? Почему приехал обратно? А еще меня очень смутила история, рассказанная Марусей Лейкиной. — Про фартового Ужа и его убиенную подругу? — хмыкнул Сотников. — Думаете, это имеет к нашему делу отношение? — Не знаю, — задумался Штольман. — Надо бы сходить в Рождественскую полицейскую часть и выяснить, что это за история у них приключилась и что за Полька Мелкая. А еще лучше — вообще разузнать были ли ранее подобные случаи и давно ли у нас этот господин тиранит уличных женщин. — И не было ли подобного в Казани, — догадался Дударов. — Вдруг он, ежели оттуда приехал, и там тоже кого-то убивал? — Правильно, — подтвердил Штольман. — Вы молодец, Дударов. Дударов чуть смутился, но похвала ему была явно приятна. — В любом случае все это дела завтрашнего дня, — устало потер виски Яков. — А на сегодня, господа, предлагаю расходиться. Вас, Николай Викторович, уже поди дома ждут, — чуть улыбнулся Штольман, вспомнив приятное и веселое семейство Сотниковых, у которых он изредка обедал. — Они привычные, но час уже поздний, не могу не согласиться, — улыбнулся в ответ Сотников. — И вы домой идите, Дударов. Спать иногда нужно, — справедливо заметил Штольман. — Нам еще с утра надо будет сходить к доктору Иванову, узнать про Просову и про следы нашего душегуба, да и Пелагею Степановну хорошо бы навестить в больнице, вдруг ей стало лучше и она что-то может нам сказать. — Да, завтра будет трудный день, — вздохнул Дударов. — А когда они у нас бывали легкие, Георгий Асланович? — усмехнулся Яков. *** — Опять вы, барин, пришли, когда все приличные люди уже спят, — проворчала служанка Марфа Григорьевна, принимая шляпу и пальто у Штольмана в прихожей его небольшой холостяцкой квартирки в Замятином переулке [12]. — Такая уж работа, — флегматично пожал плечами Штольман. Марфа, немолодая и довольно полная женщина с большой седой косой, неодобрительно поджала губы. — Энта ваша работа и вам не дает спать, и мне, — хмуро сказала она. — Чаю али откушать изволите? Яков отрицательно помотал головой. — Какой уж чай, спать, и ничего более, — вздохнул он. — Как Николай? — Замечательный мальчик, — внезапно просияла Марфа. — А голодный какой! Пирожков пять умял. И вы бы поели, смотреть страшно. Я ведь специально готовила, с мясом. Так скоро молва пойдет, что я вас кормлю негодно, раз вы домой обедать не ходите, — опять нахмурилась она. — Оставь, не хочу, — буркнул Штольман. — Ну как хотите, — ответила Марфа. — А мальчонка добрый, славный. Другой бы принялся бы кота вашего за хвост али за усы дергать, а этот только погладил, да ласково так. И книжку потом все читал. Шелковый ребенок. Жаль так бедняжку, хоть бы поправилась родственница его. — Где он? — В такое-то время? Спит он, умаялся. Я его в гостиной уложила, ежели вы не возражаете. — Не возражаю, — покачал головой Яков. — Эх, женились бы вы лучше, барин, — опять недовольно начала Марфа. — Глядишь, и обедать бы приходили, и возвращались бы домой раньше, и детская бы в доме была. Все-то вы бобылем живете. Штольман поморщился. — Отстань, Марфа. Устал. — Ой, да молчу я, молчу, барин, — хмуро ответила служанка и потопала в свою каморку. Яков тихо прошел в гостиную. На зеленом и, откровенно говоря, знававшем лучшие дни диване спал Николенька, и лицо его было безмятежным и светлым, как будто он видел какой-то чудесный волшебный сон. Ладошки мальчика были подложены под чуть раскрасневшуюся щеку, на которую падали тени от длинных темных ресниц ребенка. Спящим он выглядел совсем маленьким и беззащитным, и сердце Якова невольно наполнилось нежностью. Он осторожно поправил одеяло мальчика, боясь его разбудить, но Николенька все равно перевернулся на другой бок, проговорив что-то невнятное во сне. «А ведь у меня мог бы быть такой же сын», — кольнуло Якова, и он почувствовал сожаление о том, что жизнь его сложилась совершенно иначе, чем думалось ему в юности, а что-то в ней изменить уже не было ни сил, ни желания, ни возможности. Да и не было ее, женщины, которую он мог бы впустить в свое сердце, с которой он бы вновь обрел семью, счастье и то чувство защищенности от всех напастей, что исчезло со смертью матери. Существует ли она, та самая женщина, с которой у него мог бы быть настоящий дом, подобный тому, что был у него когда-то давно, еще не в Петербурге, где жил совсем другой Штольман, юный и пылкий, с живым воображением и большими надеждами? Вздохнув и убедившись, что Николенька все-таки спит и ровно и спокойно дышит, Яков встал и пошел в свою комнату. Завтра предстоял тяжелый день.