Цугцванг

Мартовское утро в Петербурге вышло неожиданно теплым и ясным. Еще не набравшее полную летнюю силу солнце нежно гладило лучами лед каналов; свет отражался от белоснежной гладкой поверхности, создавая множество маленьких радуг. В Летний сад прилетели первые птицы — они нежно щебетали, предвещая начало новой жизни — и казалось, что природа притаилась в ожидании излома зимы. В небе появились первые кучевые облака, в очертаниях которых дети и те немногие взрослые, кто от природы был наделен живым воображением и немного наивным взглядом на мир, представляли различных причудливых животных. Яков тоже иногда позволял себе помечтать. В одном из особо низко нависших над окном лаборатории доктора Иванова облаков он вдруг четко увидел воздушного и белоснежного брата-близнеца своего кота Васьки, которого он когда-то, к ужасу своей служанки Марфы, подобрал прямо на улице после того, как заметил, что ободранный полосатый котенок вот уже несколько кварталов плелся за ним по какой-то одному ему ведомой причине. Васька был действительно чем-то похож на своего хозяина: также любил одиночество и независимость и с трудом привязывался к кому-либо. Однако, несмотря на свои весенние загулы, кот всегда неизменно возвращался к Штольману и давал себя гладить исключительно ему. Николенька стал еще одним человеком, к которому Васька начал испытывать привязанность или по крайней мере терпел его присутствие. Этот факт, как и то, что этой весной кот еще не сбегал на улицу погреться в лучах мартовского солнца и сойтись с несколькими пушистыми мадам (как будто он понимал, что утешает перепуганного и расстроенного ребенка), немало удивлял и отчасти забавлял Якова, вызывая на его лице мягкую рассеянную улыбку. Яков не особо догадывался, что эта улыбка очень красила его и могла бы разбить не одно женское сердце, если бы он того пожелал. — Ну что я вам могу сказать, милостивые государи, — сказал доктор Иванов, также не без удовольствия глядя в окно и потягивая чай из простенького стеклянного стакана в очень красивом мельхиоровом фигурном подстаканнике [1], — Мое первое впечатление редко бывает ошибочным, и этот случай не исключение. Все, как я и предполагал — причиной смерти стал разрез горла все той же манерой и все тем же лезвием длиной около семи дюймов, а до того нашу бедную старушку довольно сильно оглушили по голове. Однако есть и отличия. Яков чуть расстроенно вздохнул. В кои-то веки замечтавшийся и расслабившийся, он был выдернут из своего умиротворенного состояния слишком уж резко. — Отсутствуют следы бромида? — догадался он. Дударов, ежась, стоял в углу, игнорируя красоты природы за окном, к которым он, уроженец живописного Кавказа, где в это время уже вовсю распускались почки на деревьях, был равнодушен. Он с паникой смотрел на колбы на одном из столов в кабинете, воображая всякие несусветные кошмары. — Да, Яков Платонович, в этот раз нашу жертву не усыпляли. Впрочем, если бы душегуб захотел это сделать, для госпожи Просовой ему бы понадобилась очень малая доза, и, более того, подожди он несколько месяцев, она бы преставилась по собственному почину. — Что Вы хотите сказать, Михаил Ферапонтович? — нахмурился и обернулся к доктору окончательно собравшийся и вернувшийся к работе Штольман. — Хочу сказать, что наша покойная Фелисата Егоровна когда-то плохо лечила хронический катар желудка, и теперь, изволите видеть, у нее на этом органе образовалась опухоль. С раком желудка ей было просто необходимо сделать серьезную операцию, но дни ее, даже с учетом нынешних достижений науки, были сочтены [2], — грустно заключил доктор. — Я просто уверен, что она должна была ощущать постоянную горечь во рту и часто сильные боли, так что снотворное, возможно, даже бы принесло ей облегчение и довольно быстрый сон. Я бы прописал ей морфий, будь она моей пациенткой. — Но наш душегуб об этом не знал, — заметил Яков. — Да и окружение, включая врача Фелисаты Егоровны, грешило на ее скверный характер и беспочвенную мнительность. Не потому ли она составила завещание на племянника Вельяминова заранее, что знала о своей болезни? Дударов тем временем с ужасом смотрел на доктора, показывавшего на заспиртованный желудок жертвы. — Насчет завещания это уж я не знаю, — развел руками доктор. — Что касается моих дел скорбных, то подозреваю, что если наш душегуб и узнал о диагнозе госпожи Просовой, то только при непосредственном вскрытии ее уже мертвого тела. Я думаю, что и сама она все-таки не представляла, насколько ее болезнь была серьезна, иначе бы обратилась к более знающим специалистам. Также можно сделать вывод, что убийца очень спешил. Хотя разрезы внутренних органов точно такие же точные и профессиональные, как и в предыдущем случае, вынуть и красиво разложить части тела — с его точки зрения, разумеется — он не успел, и почти все лежало внутри брюшной полости. — Его спугнула госпожа Феофанова? — спросил Дударов Штольмана, чуть оправившись от неприятного зрелища. — Возможно, — согласился Яков. — Или же у него не было намерения обставлять это убийство таким театральным образом. Ведь Просова заметно отличается от Слепцовой — она приличная пожилая вдова, отнюдь не из трущоб. Если наш убийца не преследует какие-то определенные цели, а просто убивает ради собственного извращенного удовольствия, логично предположить, что он скорее станет искать молодых и симпатичных ему в том или ином смысле женщин, о которых никто не станет тревожиться. — А тут вдруг нападение на Просову и Феофанову, — задумался Дударов. — Заметал следы, не иначе. — Ну тут уж предоставляю вам судить, господа, — пожал плечами Иванов. — А что насчет следов на лестнице в доме Просовой? — Извольте, — ответил доктор, — Следы, по счастью, отпечатались очень хорошо. Убийца носил модную обувь, с закругленным носком, также есть следы каблука. У ботинок оригинальная подошва с необычными гвоздями крестообразной формы. Длина стопы довольно большая, чуть больше 11 дюймов, следовательно, злоумышленник должен отличаться высоким ростом, не менее девяти-десяти вершков, если, конечно, он пропорционально сложен [3]. — Значит, не Вельяминов, — тихо и задумчиво сказал Штольман. Помедлив, он не без надежды спросил: — Слышно ли что про состояние госпожи Феофановой? — Осведомлялся у доктора Юрского, — покачал головой Иванов. — Пока госпожа Феофанова находится в глубоком обмороке, но Виктор Пантелеевич говорит, что, скорее всего, она придет в себя. Другое дело, в каком состоянии она окажется после пробуждения. Мозг еще настолько не изученная область, Яков Платонович. Кто знает, как скажутся такие тяжелые повреждения, да еще и на немолодой даме. — Что ж, будем надеяться, что мадемуазель Аверьянова приедет и позаботится и о ней, и о мальчике, — вздохнул Яков. — Я слышал, вы взяли ребенка к себе домой, — потеплел доктор. — Это очень благородно с вашей стороны. Я и сам бы его к себе взял, но, полагаю, вы ему хоть немного знакомы, в отличие от меня. — Очень немного, — чуть улыбнулся Яков. — И мне это не стоит особых хлопот. Надо будет вечером все же попытаться навестить Пелагею Степановну. А сейчас, Дударов, давайте-ка мы съездим в Рождественскую полицейскую часть, узнаем о Польке Мелкой и ее фартовом Уже. — Звучит как название какого-то рассказа Крестовского [4], — мрачно пробурчал Дударов. — Я бы сказал, что вся наша работа — это сплошное сочинение Всеволода Владимировича, — хмыкнул Яков. *** В Рождественской полицейской части творилась еще большая суета и стояло еще больше шума, чем в Адмиралтейском участке. Даже в столь прекрасное мартовское утро, которое, казалось бы, не располагало к каким-либо происшествиям, практически все урядники и следователи были заняты. Скверный район Лиговки жил своей, не связанной с природой и временем года жизнью, полной ограблений, пьяных дебошей, бытовых убийств и прочих малоприятных событий. Хмурый дежурный, со следами то ли недосыпа, то ли вчерашнего злоупотребления алкоголем на лице, нерадостно окинул взглядом невысокие фигуры Штольмана и Дударова и долго и мучительно вспоминал, про какое именно из десятков убийств за последнее время шла речь. Наконец, при упоминании потрошения и следов особенного изуверства он слегка оживился и послал следователей к письмоводителю Аркадию Трифоновичу Лыкову, который, по его словам, вел протоколы всех подобных дел в участке и точно мог бы подсказать, у кого можно выяснить подробности этого преступления. Лыков, высокий и тощий как жердь пожилой лысеющий господин, пожевал губами и, нацепив очки на свои огромные, совиные светло-голубые глаза, долго искал дело в архиве. Выудив какую-то папку, он не менее медленно принялся водить пальцем по бумагам, находившимся внутри нее. — Милостивые государи, — скрипуче-противным голосом наконец сказал он. — Действительно был такой случай. Убийство девицы легкого поведения Аполлинарии Красиной ее любовником Игнатом Ижицыным. Имело место тому недели три, в середине февраля, а именно 15-го числа. Убита была в трактире на Предтеченской улице. Расследование вел господин коллежский советник Илья Петрович Уваков. — Неужели у вас так часто бывают подобные убийства, что вам пришлось так долго искать сведения об интересующем нас деле, да еще и столь недавнем? — не выдержал Дударов, у которого медлительность Лыкова и туповатость дежурного вызывали плохо скрываемое раздражение. — Милостивый государь, у нас здесь Лиговка-с, — снисходительно посмотрел на него поверх очков письмоводитель. — У нас тут каждый день кого-то убивают самым жесточайшим образом. Уж поверьте мне, я служу не один десяток лет. Всех и не упомнишь-с. — А вас не смутило, что жертву потрошили после смерти? — нахмурился Яков Платонович. — Все-таки такое случается редко. По крайней мере у нас на Сенной. И на каких основаниях решили, будто именно господин Ижицын такое учинил? Лыков пожал плечами. — Я лишь скромный секретарь, меня ничто не смущает. Мало ли душегубов-с и их причуд, прости Господи. Я как начальство велит, так и поступаю: мое дело протоколы составлять, а не расследования вести. — Наш Зуев точно не такого флегматичного нрава, — шепнул Дударов Штольману. Несмотря на преклонный возраст, у Лыкова оказался неожиданно отменный слух. Скептически улыбнувшись, Аркадий Трифонович заметил Дударову в ответ на его ремарку: — И напрасно, что у вас кто-то работает нервический и своевольный. На нашей службе оно, знаете ли-с, только во вред. Начальство надо слушать и уважать, на то оно над нами и стоит. А ежели каждый будет заниматься самодеятельностью, то и порядка никакого не будет. Государство же наше великое только на порядке и может удержаться. — Даже если кто-то из начальства допускает ошибку? — с досадой вырвалось у Штольмана. — Больно вольные у вас мысли, — поджал губы Лыков. — Вы просто еще молоды и не служили при Его Величестве Николае Павловиче, упокой Господь его святую душу. Вот это был государь великого ума. Все было по полочкам разложено, каждый знал свое место и честно исполнял свой долг. А нынешней молодежи лишь бы высказывать свое мнение да пререкаться с начальством. Помяните мое слово, все эти вольнодумные молодые люди принесут немало бед нашему Отечеству. И я бы на вашем месте с них бы не брал пример, если, конечно, вы стремитесь к тому, чтобы сделать карьеру. Штольман чуть поморщился, но благоразумно решил воздержаться от споров с Аркадием Трифоновичем, который этой тирадой немного напомнил ему инспектора его гимназии, с его бесконечными жалобами на поведение юного Якова. Раболепие перед начальством Штольман никогда не любил. Еще больше он не выносил лицемерия — касательно того же инспектора, он твердо знал, что, лебезя в присутствии Елизаветы Павловны, матери Якова, за глаза он позволял себе довольно уничижительно отзываться о ней и особенно о ее происхождении. В итоге с подачи насмешливого подростка инспектор обзавелся прозвищем Крокодил, поскольку это животное тоже относилось к классу пресмыкающихся, как часто твердили на уроках естественной истории, да и личиной с зубастым гадом он был схож. — Благодарю вас за дельный совет, Аркадий Трифонович, — язвительно заметил Штольман. — Не подскажете ли вы мне лучше, где бы мы могли увидеть господина Илью Петровича Увакова? Мне необходимо задать ему вопросы касательно этого дела. Письмоводитель вновь поджал губы, но ответил: — Илья Петрович сейчас находится в участке. Он очень занят. Он один из лучших следователей нашего отделения, прекраснейший, достойный молодой человек. Всегда много работает. — Ну так и мы пришли сюда не чай пить, — строго заметил Штольман. Лыков вздохнул и окликнул измученного урядника по фамилии Черненко, чтобы он проводил Якова Платоновича и Дударова в кабинет к господину Увакову. Господин Уваков, невысокий и худощавый голубоглазый блондин с несколько хищной внешностью, который, в отличие от Штольмана, занимал отдельный кабинет, стоял за массивным письменным столом и старательно сушил чернила на каком-то листке бумаги. Яков окинул взглядом стол и недовольное лицо Ильи Петровича и понял, что его коллега опрокинул на стопку бумаг чернильницу, а теперь пытался справиться с последствиями этой неприятной оплошности. — Черненко, что там еще случилось?! — раздраженно рявкнул Уваков. — У меня будет сегодня хотя бы одна минута покоя, чтобы я мог составить отчет его высокопревосходительству или вы так и будете меня беспокоить из-за всякой ерундистики?! Пусть Дымарский занимается этой массовой дракой на Обводном, я что, один здесь работаю?! — Ваше высокобродь, тут к вам из Адмиралтейского, — замямлил Черненко. Уваков чуть успокоился и с легким недоумением уставился на Штольмана и Дударова. — Прошу прощения, господа, за мою вспышку, день сегодня уж очень суматошный, — сухо и как-то дежурно извинился Уваков, чуть прищурившись, — Позвольте представиться, господин коллежский советник Илья Петрович Уваков, чиновник особых поручений Рождественского отделения сыскной полиции. — Коллежский советник Яков Платонович Штольман, чиновник Адмиралтейского отделения, — чуть склонил в ответ голову Яков. — А это мой помощник, господин коллежский секретарь Георгий Асланович Дударов. Дударов поклонился. — Чему обязан, господа? Присаживайтесь, я вас прошу, — сказал Уваков, с досадой махнув рукой на бумаги и сев за стол. — Черненко, вы еще здесь? У вас нет работы? Черненко, вздохнув, покинул помещение, а Штольман поймал себя на мысли, что Уваков довольно груб со своими подчиненными. «Неужели я тоже таким бываю? Как полезен взгляд со стороны», — хмыкнул про себя Яков Платонович. — Илья Петрович, — начал Штольман. — В настоящее время я и мои помощники ведем одно расследование, связанное с довольно жестокими убийствами с посмертным потрошением жертв. От одной из свидетельниц мы получили сведения, что на вашем участке был подобный случай. Хотелось бы узнать подробности. — Я так полагаю, вы о февральском убийстве проститутки Аполлинарии Красиной? — Уваков взметнул бровь и хмыкнул. — Смею вас уверить, это дело навряд ли связано с вашими убийствами. Там, можно сказать, история была ясной как Божий день. Зря только потратили свое время на приезд сюда. Думаю, в Адмиралтейской части не меньше работы, чем в наших палестинах. — А все-таки, Илья Петрович, — хитро улыбнулся Яков. — Поделитесь деталями дела. Уваков пожал плечами. — Извольте, скрывать мне особо нечего, хотя никак не возьму в толк, чем вам эта история поможет. В середине февраля в нумерах на втором этаже одного кабака на углу Предтеченской улицы и Чубаровского переулка [5] — мерзейшее местечко, добавлю вам от себя лично — была найдена убитой девятнадцатилетняя проститутка Аполлинария Красина, если не ошибаюсь, Никандровна по батюшке. Кстати, у нее было весьма забавное прозвище Мелкая. — Забавное? — удивился Дударов. — С ростом в десять вершков юмористическое, не находите? — хмыкнул Уваков. — Выше нас всех была покойница. Приметная дама, ничего не скажешь. — Как ее убили? — нетерпеливо спросил Штольман. — Обыкновенно, — пожал плечами Уваков. — Оглушили сзади тупым предметом, затем дважды полоснули по горлу ножом. Единственное, что могло бы обратить на себя внимание, это то, что убийца сотворил с ней после смерти. Уж на что я служу в не самой приятной части столицы, но и то был впечатлен, признаюсь. — Разрезали от груди до паха и вынули внутренние органы? — насторожился Яков. — Именно так, — чуть удивился Уваков. — Еще и нанесли несколько порезов лица. — Какие-то органы пропали? — осведомился Штольман. — А у вас, я смотрю, душегуб еще больший затейник, — усмехнулся Уваков. — Нет, органы все были на месте, хотя зрелище, мягко говоря, не такое, о котором станешь рассказывать за дружеским обедом. — Как и кто ее нашел? — Нашла ее госпожа Мария Сукова, промышлявшая сбытом краденого. Дело в том, что в этом кабаке, где погибла Аполлинария Красина, в основном, живут и питаются различные обитатели, так сказать, дна. Воры, проститутки, нищие, бродяги, всякий сброд. В одной из комнат Красина жила со своим любовником Игнатом Ижицыным по прозвищу Уж. Господин Ижицын занимался преимущественно воровством, и в преступном мире считается крайне разносторонней личностью — он и карманник, и форточник, и маравихер, и даже не чурался шулерства. Крайне ловкий господин. Жил поначалу честно, а потом попал на каторгу в юности за скверно кончившуюся драку. А далее — вся жизнь сломана, презрение к обществу, стал чисто червонный валет [6]. — Почему вы решили, что именно Ижицын убил свою любовницу? — Показания свидетелей, — развел руками Уваков. — Почти все обитатели этой клоаки утверждали единогласно, что у Ижицына и Красиной в последнее время были частые ссоры, потому что наш романтически настроенный вор собирался обвенчаться с девушкой и уговаривал ее бросить свое ремесло, еще и безумно ревновал ее ко всем клиентам, а вольная барышня становиться верной подругой жизни не имела желания. Многие утверждали, что меж ними бывали драки, в том числе с использованием посторонних предметов, а их крики были слышны почти каждый вечер. В день убийства Ижицын мало того, что утром сильно поругался со своей сожительницей и ударил ее по лицу, так еще и много пил. Алиби у него никакого не было, да и он был настолько пьян, что сам с трудом помнил, где и как провел вечер и ночь. Хотя он, конечно, утверждал, что он такого не мог сотворить, бился в истерике и плакал. Дело ясное — жестокое бытовое убийство на почве пьянства и неприязненных отношений. — Илья Петрович, — нахмурился Штольман. — Если это было преступление в состоянии аффекта, зачем же ему нужно было так глумиться над ней после смерти? И откуда у него такие навыки — аккуратного извлечения органов из человеческого тела? Разве он имел какое-то отношение к медицине? — Знал, что спросите, — ухмыльнулся Уваков. — К медицине Игнат Ижицын действительно не имел никакого отношения, больно подлого происхождения, однако за свою богатую на события жизнь он успел поработать мясником. Разумеется, еще когда пытался заниматься честным трудом. Так что соответствующие навыки у него имелись. Орудие убийства разве что не нашли, запирался он, но это сами понимаете. Ижицын небось как понял, что сделал, так и выкинул ножик в канал и ищи-свищи. — Господи, какой ужас, вот так на любимую женщину и руку поднять, — вздохнул Дударов. — Низость, недостойная мужчины. Впрочем, и ругань и споры меж женихом и невестой позор. Мае фыдгулы хаедзараей ма хъаер ныхас райхъуыса, пусть со двора врага моего слышится громкая ругань [7]. Уваков и Штольман переглянулись и с легким недоумением посмотрели на Дударова, но смолчали. — Старая осетинская пословица, — смущенно пояснил Дударов. — Так, к слову. — Мы поняли, Георгий Асланович, — чуть иронично заметил в ответ Штольман. — И все же, почему именно Ижицын? Неужели он действительно мог убить свою невесту? Разве он совершал нечто подобное раньше — убивал женщин? — Ранее он ничего подобного не совершал, но все когда-то бывает в первый раз, Яков Платонович, — хмыкнул Уваков. — Да и, признаться, кто бы еще мог такое сотворить? Госпожа Сукова, которая с трудом доходила Красиной до пояса? Или, может, подслеповатый буфетчик Минька Сажин, бывший у всех на виду? Ни у кого мотива не было. У всех алиби. Один Ижицын и зуб имел, и пьян был мертвецки, да и шатался неизвестно где. Решил, видать, как в той скверной пьесе, «так не доставайся же ты никому» [8], ну и разом со всем покончил. — Быть может, убийца ее последний клиент? Что говорили свидетели? — Никто не видел ее с посетителями, — покачал головой Уваков. — У нее довольно сильно распухло от удара лицо, и большую часть дня она провела у себя. Правда, под вечер она действительно спускалась на первый этаж и кокетничала с какими-то молодыми людьми, но в любом случае, им-то зачем ее жизни лишать? — А если у этого душегуба болезненная страсть к убийству молодых женщин? — возразил Штольман. — Яков Платонович, вы уж простите великодушно, но это Лиговка, а не роман Эжена Сю [9], — поморщился Уваков. — Страсть здесь бывает только одна — к зеленому змию. — А где сейчас находится господин Ижицын? — настойчиво спросил Яков. — Известно где, в пересыльной тюрьме в Демидовом переулке [10]. Суд должен состояться после Пасхи, уж после него и упекут его бессрочно за эдакое зверство. Вы, наверное, желаете с ним пообщаться? Разрешение я вам, конечно, выпишу, но только ей-богу, Яков Платонович, ну не ваш это случай. Только время зря потеряете. — Илья Петрович, я вынужден настаивать, — ответил Штольман. — И дело бы хотелось изучить. Что-то мне не нравится эта история. — Да история-то, может, и скверная, и мне самому не больно по сердцу, да к чему вам только она? — пожал плечами Уваков. — Впрочем, препятствовать не буду, одно дело делаем, как-никак. Попрошу Лыкова вам копию сделать, а то часть бумаг и улик уже передана в суд. А разрешение — пожалуйста. Уваков взял ручку и было протянул руку за чернильницей, но, вспомнив, что она пролилась, тихо чертыхнулся. Рывком он схватил похожую емкость с другого, пустующего стола, и размашистым неаккуратным почерком, разительно отличавшемся от убористой каллиграфии Якова, написал записку для смотрителя пересыльной тюрьмы. — Благодарю вас, Илья Петрович, — Штольман взял разрешение, встал и вежливо откланялся, чуть приподняв над головой свой котелок. — Дударов, пойдемте. — Передавайте Ижицыну пожелания доброго здравия, чтобы на суде он не мог разжалобить присяжных, — зло заметил Уваков вслед уходившим следователям. Яков молча и с легкой укоризной покачал головой на эти слова, а затем вместе с Дударовым покинул участок и направился к тюрьме в Демидовом переулке, поймав проезжавшую мимо пролетку. *** Мужчина с «богатой на события жизнью» хмуро смотрел на Штольмана и молчал. Игнат Прович Ижицын по прозвищу Уж оказался рыжеватым господином стройного телосложения с очень светлыми, немного мутноватыми глазами, курносым носом и плотно сжатыми тонкими губами. «Скорее господин Уваков похож на ужа или еще какое пресмыкающееся, чем этот человек», — пришло в голову Якову. — Давай отвечай на вопросы, — раздраженно сказал Штольман. — Я понимаю, что тебе нравится безмолвствовать, но ты не можешь не осознавать, что в связи с открывшимися обстоятельствами твое дело может быть пересмотрено. Тебе, между прочим, светит бессрочная каторга за убийство! Ижицын язвительно усмехнулся. — Да хоть бы и повесят, — неожиданно горько сказал он. — Польку, маруху мою, вы ж не воскресите, господин фараон. Она, чай, не Лазарь [11]. Так о чем балакать? — Ижицын, — чуть мягче заметил Штольман, внезапно сообразивший, как развязать язык Ужу. — Я понимаю, что ты терзаешься по поводу смерти своей любовницы, но если ты не расскажешь как все было, то настоящий ее убийца, возможно, будет разгуливать на свободе. Ты этого хочешь, за душегуба на каторгу пойти? — Я уже все, что можно этому каплюжнику скользкому рассказал, как его там по батюшке, — зло ответил арестованный. — И что? Его пауки меня по физии бить. И в итоге сижу тут на киче, вшей да бекасов кормлю. Вашему брату рассказывай-не рассказывай, все равно упечете за бугры бубновым тузом. Еще и чужую мокрую работу скинете. — Пока ты тут упираешься, было убито еще две женщины и одна попала в больницу. Мальчик может остаться сиротой. И еще много горя произойдет, а может, и до того произошло. — Шкет, говорите, сиротствует, — вздохнул Ижицын. — Я, может, тоже детишков хотел. И с Полькой того, к попам сходить в клюкву. А она, сучка, гуляла. Гуляла-гуляла и догулялась. Все сердце мне вынула, паскуда, и сейчас, с того света покоя не дает. Вот вы скажите, господин фараон, на что человеку-то сердце дадено? Все беды от любовей энтих и марух. — Возможно, чтобы иногда чувствовать себя живым, — философски заметил Штольман. — Это вы, барин, правы, — согласился Ижицын. — Но что мне от той жизни? Хоть в петлю лезь...Ладно, расскажу вам. Только ведь все равно не поверите и решите, будто я ее вот так…как бык последний. Нашел бы ту сволочь, что мою Польку порезала, задушил бы голыми руками, клянусь. Эта мразота до вас бы не доехала живой. — Ты много пил в тот день? — Да, прилично. Потому что Полька опять гуляла с гаденышом каким-то. На рожу такой смазливый, усишки-котелок. Барчук. Где только подцепила его. Впрочем, на нее многие заглядывались, барышня она была антиресная. Рослая, статная бабочка, все при ней было. Люблю я крупных. Эх, любушка моя…. — Что было дальше? — Поучил я ее чутка. Знаю, что у вас, бар, такое не принято, а по мне так какая баба без учения. Совсем распустится. Я ей несильно саданул-то, а она в крик, да рожа посинела. Увернулась плохо. Все визжала, что я дурачина, мол, клиентов не будет до нее с эдакой физией, а мне только в радость. Хоть один день поживу покойно, без фертов ее паскудных. Пожил, — Ижицын привосокупил непечатное слово. — Давай без совсем уж площадных выражений, Ижицын, — поморщился Штольман. — Ты подрался со своей любовницей. Что было потом? — Известно что. Выгнала она меня. Мол, иди на все четыре стороны, сволочь ты эдакая, и не возвращайся. Я и пошел. По кабакам гулял. Ну пару кошельков еще подцепил, было дело, не отпираюсь, это я завсегда и когда в подпитии. Так, мелочевка. А потом зашел в один трактир на Столярном. — На Столярном? — насторожился Яков. — Да. Местечко чутка побонтонней Лиговки родимой, ниче не скажешь. Люблю я иногда потереться среди людишек приличных. И сам когда-то фраером был. Ижицын махнул рукой. — Был я там долго. Знакомство свел с каким-то купчишкой, одним шпаком молодым и старикашкой носатым. Я с ними штосик расписал, на бабоньку им мою жалился, пьян уже был, даже без кляуз играл. Потом к старикашке пришла барыня старая, он с ней пошел за другой стол балакать о чем-то, а шпак все за ними поглядывал — я еще приметил, часом не из наших ли, но он со мной и купчиной продолжил играть. Уж не знаю, что у них там за дела. Не амуры, уж точно. А потом когда я совсем уж окосел, шпак мне и сказал, что проводит, мол, до хаты и что веселье только начинается. Вроде проводил… — задумался Ижицын. — А дальше не помню ничего. Потом проснулся….а там…. — Там что? — Там Полька моя родимая, — внезапно всхлипнул Уж. — Вся почиканная лежит красавица моя. Утробою наружу. Не приведи такое вам в жизни, эх…. Ижицын не выдержал и заплакал. — Она такая дрянь иногда была, но чтоб так, под красный галстух взять, — дрожащим голосом сказал он. — Собачья жизнь была у Польки моей, и смерть тоже….За что так с ней? За что? Зверюга. Я ведь любил ее….Вы небось так не любили ишшо...Не я это, вот вам крест святой! Яков терпеливо и не без легкого сочувствия подождал, когда Ижицын закончит убиваться. — Я потом вниз пошел. Понял, что меня заметут ведь первого, все ж знали, что она со мной брехалась. Когти и рванул, но взяли меня у Вовки Сизого, братка моего. Вот теперь тута. А буфетчик-гнида из Столярного, кстати, вашему скользкому даже не сказал, что я в кабаке был. Впрочем, небось тот и не антиресовался, сразу меня на нары. Таков сказ. — С кем играл помнишь? Описать сможешь? — Смутно. Старикашка тот носатый был, это точно. Такую физию не забудешь. — А шпак? Пожилая дама? — нетерпеливо спросил Штольман. — Их помнишь? Ижицын нахмурил лоб. — Старуху помню, невысокая такая, седая, глаза карие и на рожу противная. И некрасивая, и злющая. Худая как палка. А шпак тот смазливый. Волос вроде темный. И зенки такие как у меня, очень светлые. Штольман с замиранием сердца достал портрет работы молодого художника Серова. — Он? — Похож, барин, — согласился Уж. — Только на картинке он побонтонней, чем в жизни, это вам будьте-нате. Мазня клевая, сами срисовали? — Нет, на то у нас свои таланты, — пробурчал Штольман. Все-таки след? — Может, купчину помнишь? Или фамилии своих собеседников? — с надеждой спросил Яков. — Ну вы даете, — хмыкнул Ижицын. — Я ж датый был, пачпортов не спрашивал. Хотя…купчины вроде помню. Жирный такой был, веселый. Насекомая такая фамилия… — Мухин? Комаров? — принялся подсказывать Яков. — Нет, не то, — покачал головой Ижицын. — Как же его….Бабочкин? Блохин?… Черт… — Жуков? — Вспомнил! Богомолов! Как та тварь, что башку жрет полюбовникам. — Однако же познания у тебя в энтомологии, Ижицын, — ухмыльнулся Яков. — Не знаю, что за энта логия ваша, я господскую феню не очень, а про такое слыхал от жигана одного на киче, тому лет десять. Очень он клево про букашек вещал, любо-дорого послухать. Он потом с политическими ишшо связался, образованный, видать [12]. — Чего только не узнаешь, — вздохнул Штольман. *** Дударов терпеливо дожидался начальника в кабинете у смотрителя. После окончания допроса задумчивый Штольман и его помощник вышли на улицу, покинув душное здание тюрьмы. Ясное утро успело смениться грозовыми тучами, небо посерело, и довольно мерзко моросило. Мужчины поймали пролетку и уселись в нее, непроизвольно укутавшись поплотнее. — Петербургская погода — семь пятниц на неделе, — проворчал Дударов. — Как Ижицын? — Интересную историю поведал наш арестант, — ответил Яков. — Он утверждает, что вечером в день убийства играл в карты в незнакомой ему компании. Угадайте, где это событие имело место. — Неужели в кабаке в Столярном переулке? — изумился Дударов. — Именно там. Дударов не удержался и присвистнул. — И более того, среди его партнеров по карточной игре был наш неуловимый господин с портрета работы вашего знакомого и некий носатый старик, с которым в этот же вечер встречалась угадайте-снова-кто. — Неужели Просова? — ахнул Георгий. — Она самая, — хмыкнул Штольман. — Затем Фелисата Егоровна и ее загадочный vis-à-vis пошли обсуждать свои дела за другой стол, а наш предполагаемый душегуб спустя какое-то время предложил отвести Ижицына до дома. — Дайте я снова угадаю, Яков Платонович: после этого Ижицын ничего не помнит, а очнулся он уже рядом с трупом своей женщины? — Вам бы не только в переводчики идти, Дударов, а еще и в медиумы, — ухмыльнулся Яков. — Или как там, ясновидящие. — Я лишь скромный ученик, вот бабка моя, Богом клянусь, та по ладоням читала всю жизнь и будущее человека, — похвастался Дударов, улыбаясь. — Ох, Дударов, вы же знаете, что я не верю во всю эту чертовщину, — махнул рукой Штольман. — А еще меньше мне верится в подобные совпадения. Надо бы наведаться в кабак, пообщаться с местным буфетчиком насчет частых посетителей. Да и душеприказчик Просовой господин Духов часом не имеет ли к этому отношение? Вдобавок фамилию одного из своих собеседников наш господин Ижицын вспомнил: некий купец Богомолов. — Найду, Яков Платонович, — без лишних слов кивнул головой Дударов. — Нет, Дударов, знаете что, — задумчиво сказал Штольман. — Кабаком, Богомоловым и выяснением в других участках нет ли еще трупов на совести нашего душегуба, кроме Просовой, Слепцовой и я просто уверен, что Красиной, займемся мы с Сотниковым. А вам я предлагаю совершить одну поездку. Смею надеяться, что за казенный счет. — Куда же? В Казань? — догадался Георгий. — Да, в Казань, — кивнул головой Яков. — Там что-то случилось, согласитесь. Просова из Казани. Деньги ей поступали из Казани. Племянник ее странный из Казани. Душегуб наш тоже казанский. Надо бы наведаться в этот славный город лично, телеграммы тут явно недостаточно. Меня Лисицын не отпустит, конечно, чай, не единственное дело расследуем, а вот вы, Дударов, съездите. В университет сходите, родственников и знакомых Фелисаты Егоровны поищите, наверняка кто-то остался, кто помнил ее и ее племянника. Возможно, даже что-то есть о них у местной полиции, мало ли. Какое-то время Штольман и Дударов молчали, а потом Яков вдруг улыбнулся: — Заодно посмотрите старинный красивый город. Один Кремль их чего стоит, с башней Сююмбике. Там ведь даже водопровод и телефон есть, и конка, и замечательный театр. Отнюдь не медвежий угол, хотя, конечно, и не Москва, и уж тем более не столица [13]. — Вы там бывали? — удивился Дударов. — У меня там тетка живет, Софья Германовна Бельская, — признался Яков с явным смущением, чуть помедлив. — Замужем вторым браком за одним местным адвокатом. И с ней…другие мои близкие родственники. Нас не так много осталось, если честно, и почти все, так уж вышло, в Казани, хоть мы и не казанские. Один я вот, в столице. Кстати, Дударов, раз уж вы туда поедете, вам не будет очень трудно… Хотя, конечно, я не вправе вас просить… — Навестить и передать им что-то, Яков Платонович? — понимающе спросил Дударов, решив помочь краснеющему, к большому удивлению Георгия, начальнику. — Да, пожалуй, — согласился с облегчением Яков, которому было очень сложно просить и еще сложнее повествовать о своих сугубо семейных делах. — Письма и телеграммы я и так посылаю иногда, а вот гостинцы как-то не особо приходилось. Нехорошо это. А был у них в последний раз тому как год, может, чуть меньше. Софья Германовна немолода и нездорова, ей сложно ездить сюда, да и другие, — тут Дударов неожиданно уловил легкую горечь в голосе Штольмана, — не торопятся. Особенно….ладно. — Яков Платонович, мне будет несложно. Семья — это святое. У нас в Осетии даже поговорка есть, — Дударов поднял было палец. — Вы только визит этот в последнюю очередь совершите, — строго прервал его Штольман. — Вы туда по делу едете прежде всего. — Разумеется, — кивнул Дударов и, не выдержав, улыбнулся. — Чему вы улыбаетесь, Георгий Асланович? — раздраженно спросил Штольман. — Да так, Яков Платонович, — ухмыльнулся Дударов. — Пытаюсь представить вашу семью. Вы так редко о ней говорите. — Зачем о ней рассказывать? — с досадой ответил Яков. — Тем более, если не спрашивают. Не хочу, чтобы в участке болтали о моих личных делах, я там работаю, а не дружеские посиделки устраиваю. И вы про мою казанскую родню не распространяйтесь. — Могила, Яков Платонович, — со страшным лицом ответил Дударов и прыснул. Яков негодующе посмотрел на него, а затем, не выдержав, сам засмеялся. — А вы со своей тетушкой похожи, если не секрет? — с любопытством спросил Дударов. — Штольманы все похожи, — вздохнул Яков, помрачнев. — Настолько похожи, что долго рядом друг с другом нам находиться тяжело. Так и норовим разбежаться по углам и жить своей жизнью. Только моя мать нас всех как-то и мирила, Царствие ей небесное. И хватит об этом, Дударов. Мы приехали. Мужчины вышли из экипажа и направились к участку. «Интересно, какая погода нынче в Казани?», — подумалось тут же озябшему на улице Дударову, с тоской вспомнившему о своей большой семье на родном Кавказе, теплом и солнечном. — «И почему только этот убийца не откуда-нибудь из Ялты?»