Цугцванг

Март 1885 года. Казань, Российская империя — Вельяминов… Вельяминов… Конечно же, я знал этого юношу, — благодушно и тонко улыбнулся профессор Травников, важно покачав седовласой головой и поправив сползшие на нос изящные очки. — Очень, очень способный студент. Таких на курсе было немного. Знания у Павла Александровича были просто-таки выдающиеся. Сам Леонард Эйлер был бы счастлив работать с таким способным господином! [1] Высокий и худой профессор, когда-то обучавший племянника покойной госпожи Просовой, неспешно прогуливался по одной из аллей Черного озера, и невысокий и коротконогий Георгий еле поспевал за ним. Изрядно встревоженный дурной славой этого городского общественного парка с обманчиво поэтичным названием, о которой ему тут же не преминул сообщить портье недорогой гостиницы, где он остановился, Дударов нервно поглядывал на собирающихся здесь же, у вычурно-богатого ресторана Ожегова, господ сомнительной трезвости [2]. Начинать свое знакомство со столицей Поволжья с вызова городовых никак не хотелось, но Дударова преследовало нехорошее предчувствие, а рука его непроизвольно тянулась к револьверу в кармане пальто. Профессор Травников же невозмутимо продолжал гулять, не обращая ни малейшего внимания на подвыпивших и лежащих на скамейках молодчиков. Спокойность и выдержка Сергея Михайловича, не изменявшего своей привычке совершать моцион перед сном в этом парке не один десяток лет почти каждый вечер (по словам приятного и вежливого ректора Казанского университета господина Булича, у которого Дударов успел побывать еще днем [3]), вызывали у Георгия и уважение, и даже некоторую зависть. Стараясь отвлечься от зрелища одной изрядно пьяной троицы, оглашавшей своими криками и смехом тихие аллеи и рощицы этого действительно красивого места, Георгий, всегда плававший по алгебре в гимназии, попытался вспомнить свой курс математики, чтобы хотя бы примерно понять, о чем вел речь Травников, однако никаких загадочных формул и теорем, которыми буквально сыпал профессор, он не знал и потому способности племянника Фелисаты Егоровны никак не мог оценить. — И все же, Сергей Михайлович, — постарался он прервать восторги пожилого профессора, — Быть может, вы знаете о студенте Вельяминове что-то более личное? — Ах, вы про это, — тут же заскучал Травников. — Личное… Ну он был довольно нелюдимый и замкнутый юноша. Я всегда считал, что это к лучшему, чем если бы он проводил время в сомнительных заведениях да на попойках с юными оболтусами. У нас, знаете ли, таких немало — избалованных юнцов, которых принимают в университет неизвестно для чего. И занимаются они здесь не учебой, а так, оправдывают чаяния своих сиятельных родителей. Я бы иных сразу на военную службу посылал, ну или на статскую — в храме науки им делать решительно нечего. Павел Александрович таким не был. Очень целеустремленный юноша, мечтал стать инженером. Особенно он увлекался химией и хотел создать какой-то новый сплав, который мог бы послужить железнодорожному транспорту — сделать подвижные составы и рельсы легче по весу и дешевле в производстве. Я всегда очень ценил эту его практичность: так редки люди, которые, с одной стороны, блестящи в науках, а с другой — могут извлекать из них пользу на благо Отечества. Мне он решительно нравился как человек, хотя наши разговоры были в большинстве случаев о математике. — У него были женщины? Родственники? — Женщины… глупые существа, — чуть брезгливо дернул плечом Травников. — С точки зрения знаний они не приносят никакой пользы, еще и отнимают время и отвлекают от основной цели. По счастью, если и господин Вельяминов был в кого-то влюблен по своей молодости, то я об этом не знал. Родственники… Отец его, Александр Иванович, был потомственным дворянином, довольно богатым, но он оставил семью ради какой-то актрисы и умер еще когда Павел Александрович был гимназистом. Я его как-то мельком видел в Дворянском собрании, много лет тому назад: очень красивый, но ветреный господин, знаете, с такими классическими чертами лица и густой вьющейся шевелюрой, мне он внешне чем-то напомнил Бетховена. Тогда я, разумеется, не догадывался, что буду обучать его сына. Павел о нем, кстати, всегда отзывался неприязненно. А вот мать, Надежду Егоровну, я знал хорошо. Некрасивая такая дама, тоже глуповатая, но в целом добродушная женщина. Тетушку его покойную, о которой Вы говорили, также помню. Для женщины она была довольно умна, хотя с Павлом у них были сложные отношения. Дударов быстро достал блокнот и начал делать пометки. — Фелисата Егоровна часто его навещала? — Таких подробностей его семейных дел я не знаю, но предполагаю, что редко, — пожал плечами профессор Травников. — Он жил отдельно от матери и очень мало общался со своей семьей. Вельяминов — настоящий человек дела, он до поры до времени был предан только ему. — До поры до времени? — насторожился Дударов. — Да, — расстроенно ответил Травников. — Вот вы говорили про женщин. А ведь не меньше от истинного предназначения могут уводить и друзья. Павел, увы, не стал исключением. Если бы не его товарищи, возможно, он бы уже был моим коллегой, а не уехал в Англию. — Друзья? — Был у него один приятель. Григорий Матвеевич Арьев его звали. Он когда-то учился на медицинском отделении. На редкость неприятный молодой человек. Дерзил преподавателям, откуда-то доставал запрещенную литературу, в основном марксистского и атеистического толка, разумеется. Этот Арьев и его старший брат были даже замешаны в беспорядках в семьдесят шестом году, знаете, ведь тогда военные стрельбу открыли по нашим студентам. Je n’oublierais jamais cette histoire, c’était quelque chose épouvantable [4]. А еще из-за отказа наказать всех бунтовщиков с должности ректора сместили нашего замечательного Николая Александровича, он сейчас работает директором Демидовского лицея в Ярославле. Вам наверняка расскажут эту историю все мои коллеги [5]. Старшего Арьева за бунт отправили в ссылку, а Григория как лицо совсем юное пощадили: тоже, конечно, исключили, но высылать далеко не стали и через несколько лет даже дали работу, он библиотекарем у нас подвизался среди прочего. Представляете, эти Арьевы еще и были из поповичей, дети священника — и вот такие занятия. Quel scandale! [6] — И что этот Григорий Матвеевич Арьев? — Он втянул Павла в какой-то кружок. Ему пример брата и исключение, знаете ли, впрок не пошли, и он продолжил заниматься этой политической дрянью. В том кружке было много студентов, преимущественно с медицинского факультета. Павел утверждал, что они всего лишь читали книги, но ради Бога, Георгий Асланович, вы же понимаете прекрасно, что это были за книги, в какой стране мы живем и как эти шалости могли расценить. Клянусь вам, на самом деле эти юноши были безобидны и скорее эпатировали почтенную публику. Ах, молодость! — чуть мечтательно вздохнул Травников. — Ну листовки пару раз выпустили возмутительного содержания, ну один раз светский вечер сорвали — глупости, да и только. Арьев на Пестеля не тянул, мягко говоря. Но вы же помните, какой ужас творился в восемьдесят первом, когда самого Государя… Что уж об этом. Любая ерунда могла стать поводом для доноса [7]. В результате ими заинтересовалась полиция. Павел даже прятался у меня дома. Глаза Дударова округлились. — Вы прятали Павла Александровича? — Да, прятал, — раздраженно ответил профессор. — Мне было искренне жаль этого молодого человека. Из-за собственных глупых заблуждений и из-за какого-то бесноватого дурака Арьева, вы уж простите, разрушить свою карьеру! Ну кому нужны такие таланты да на нашей каторге? Вышел опять-таки скандал. Допросы, обыски. По счастью, насчет большинства членов их кружка ничего не доказали. За это в том числе можно поблагодарить того симпатичного молодого человека… совсем юного… запамятовал фамилию, нерусское что-то, у меня неважная память на имена, в отличие от цифр. Очень благородный и умный юноша, не только учился в университете, но и работал в городской больнице. Не чурался, между прочим, лечить и совсем неимущих. Он был дружен с Вельяминовым и еще более с господином Ракитиным, товарищем Павла еще по гимназии. Этот юноша как лицо, менее всех участвовавшее в арьевских безобразных выходках, да еще и имевшее некоторые успехи в области фармакологии и химии, вроде как ручался за всех и свидетельствовал в их пользу. Еще, конечно, спасибо господину Дженкинсу, его вклад в снятие этих возмутительных обвинений с Павла был неоценим. — Дженкинсу? — А я вам не рассказывал? У нас на кафедре какое-то время преподавал один профессор, англичанин. Господин, или, вернее, мистер Арчибальд Дженкинс. Между прочим, он автор любопытнейшей работы по гидродинамике вязких жидкостей, за которую он получил медаль Румфорда от Лондонского королевского общества. Он так изящно объяснил формулу Гагена-Пуазёйля для расхода вязкой несжимаемой жидкости при стационарном течении в цилиндрической трубе. Это очень просто, понятно и гимназисту, я вам сейчас объясню. Он обратился к понятию внутреннего трения, обобщил трактовку сэра Исаака Ньютона и нашел ошибку во время анализа его решения задачи о вращении вязкой жидкости в цилиндре. Представляете себе, как забавно вышло: там рассматривали силы трения вместо значений моментов этих сил и вывели линейную зависимость от радиуса цилиндрического слоя, а на самом деле… [8] — Сергей Михайлович, — жалобно попросил пощады Дударов, — Я вам охотно верю, что вклад в науку господина Дженкинса неоценим, но вы бы не могли рассказать о нем лично. И о его взаимоотношениях с Павлом Александровичем. — Ох, ну опять вы о неинтересном, — вздохнул Травников. — Да что рассказывать о Дженкинсе? Блестящий ум. Окончил он Кембриджский университет, учился у сэра Джорджа Стокса, была у него работа с господином Гордоном Брауном, одним химиком. Я с Дженкинсом не очень много общался: некоторый языковой барьер мешал. Довольно приятный господин, мы часто пересекались в парке — он, как и я, считал, что физическая нагрузка и свежий воздух очень помогают мыслительному процессу. Боксировал он, кстати, замечательно, благо был и есть значительно моложе меня, а я, увы, уж не в том возрасте для таких авантюр. Его пригласили читать в Петербург, в Москву и в Казань курс лекций по механике. Дженкинсу очень понравились наши условия, и он попросил у тогда еще Николая Александровича место, благо вакансии у нас всегда есть. С год примерно у нас в альма матер работал, потом решил вернуться домой в Британию в связи с какими-то семейными обстоятельствами, насчет которых я не любопытствовал. Ce n’est pas intéressant pour moi. [9] — А с Вельяминовым он как пересекался? — Ну очевидно же, Георгий Асланович. Он читал ему курс лекций по механике и, между прочим, тоже очень ценил Вельяминова как студента. Когда разразился этот скандал, он свидетельствовал в пользу Павла и предложил впоследствии ему уехать с ним в Англию работать над некоторыми теориями совместно. Денежное состояние у Вельяминовых было — не все его папенька успел истратить, а английский язык Павлу Александровичу гувернантка преподавала в отрочестве, он и согласился. Все равно тут бы ему не дали учиться спокойно после всех этих эскапад с полицией. — И он просто уехал? — Да. Написал прошение и уехал продолжать обучение в Лондон. Это не такая уж и редкость в нашей среде, Георгий Асланович. Особенно среди тех студентов, у которых неподходящее происхождение или вот как здесь, были неприятности с властями. — А вы больше о нем не слышали? Он вам не писал? — Поначалу писал, потом прекратил. Я, знаете ли, стараюсь не очень сильно привязываться к студентам, хотя не скрою, к господину Вельяминову питал теплые чувства. Мне очень жаль, что с его тетушкой приключилась такая беда. Жестокое нынче время. Не будь я материалистом, решил бы, что это проделки каких-то бесов, люди, как мне кажется, на такое неспособны. — Сергей Михайлович, а вы не знаете, почему Вельяминов, вернувшись из Англии, поехал не к тетке в Петербург и не к матери в Казань, а в Туркестан? — Он вернулся из Англии? — искренне удивился Травников. — Надо же. Ну положим, мать его умерла тому как несколько лет, так что к ней бы он и не приехал. Говорили, что от удара, что не очень странно при таких обстоятельствах. Почему же он уехал так далеко и не навестил свою тетушку — признаться, не имею понятия. Вы меня удивили даже тем, что он в России, чего уж там. Я думал, он так с Дженкинсом в Лондоне и работает. Дударов чуть расстроился. Ему было очень жаль, что о нынешней жизни Вельяминова профессор не имел представления. — А по поводу других членов кружка вы что можете сказать? — вновь оживился Дударов. Травников резко остановился и, опершись на свою тяжелую трость, наморщил лоб. — Дайте подумать, — задумался профессор. — Я немного знал студентов медицинского отделения, вел как-то у них лекции. В кружок точно входил Алексей Кириллович Ракитин, я про него уже говорил. Старый друг Вельяминова. Тоже потомственный дворянин, из очень богатой и уважаемой семьи; его мать Аделаида Андреевна — известная благотворительница у нас в Казани и держательница великосветского салона, так сказать. Занимается дамской чепухой. Она в нем души не чает, он ведь у нее единственный сын. Ракитин вообще человек интересной судьбы — он сперва хотел стать военным, даже принимал участие в балканской войне [10], где получил серьезное ранение и был вынужден уйти в отставку. Потом он решил стать врачом, и его мать, на радостях от того, что сын остался живым и поправился, полностью оплатила его образование, хотя в аристократических кругах работать по медицинской части не очень-то принято. Аделаида Андреевна, между нами, тоже приложила руку, чтобы дело замяли и чтобы Алексея Кирилловича даже не вызывали на допросы. Он вроде после этой истории кончил курс, женился и уезжал на какое-то время куда-то в Европу, потом вернулся. Говорят, он сейчас получил неплохую должность в Петербурге. К нему скоро должна переехать супруга, а он уже в столице. — Как зовут его супругу и какой у них адрес? — Аграфена Силовна Ракитина. Она из купеческой семьи, впрочем, богатой. Говорят, Аделаида Андреевна даже этому своеобразному мезальянсу и то не противилась, так она обожает своего сына. Адрес извольте… Травников продиктовал Дударову адрес Ракитиных, жительствовавших в богатом двухэтажном особняке недалеко от Петропавловского собора. — Кого еще вы помните? — Ну разумеется, Арьева. Его тогда арестовали и сослали все-таки, чуть ли не единственного из всех, в Иркутск или какую-то деревню поблизости. Что с ним сталось потом — не знаю, да и этот господин мне глубоко неинтересен. Помню еще господина Золотилина, Филиппа Николаевича. Из купеческой семьи, довольно вздорный юноша. Голос еще у него такой визгливый был, и смеялся он как-то неприятно, да и нраву был истерического. Он кончил курс и недавно к родне уехал в столицу, там вроде и жительствует нынче. Студент Пыжов, Никита Ефимович, также входил в кружок. Такой симпатичный молодой человек…. — Симпатичный? — Высокий, статный, светлоглазый. Впрочем, они все были хороши собой. Наверное, у дам такие пользуются успехом, хотя для этих юношей, как видите, дело было важнее амурных похождений, — пожал плечами Травников. — Пыжова я знал менее всех. Вроде он из мещан. Тоже уехал, не то в Москву, не то в столицу. С месяц назад. Его мать где-то здесь живет, кажется, ее зовут Степанида Игнатьевна, она держит бакалейную лавку на Верхней Федоровской, недалеко от Троице-Феодоровского монастыря [11]. Дударов настороженно записывал фамилии. Перечисление членов кружка, которые загадочным образом начали перебираться в столицу в последнее время, все менее ему нравилось, и интуитивно Георгий чувствовал, что где-то здесь был след к той цепочке ужасных убийств с потрошением. «Убийца должен был обладать медицинскими навыками», — вспомнил Дударов. — «И быть знакомым с Фелисатой Егоровной Просовой….а ведь они все могли быть с ней знакомы через ее племянника. Эх, Валентина бы сюда, он бы живо нарисовал ещё одну копию портрета того господина и Травникову бы показал. Господи, ну какой же я идиот! Яков Платоныч убьёт меня и будет совершенно прав!». Дударов расстроенно поджал губы, вспомнив о своей чудовищной оплошности в поезде и о том, как он совершенно глупо залил копию рисунка чаем. Основной эскиз все еще мог угадываться, однако надежным свидетельством это было уже нельзя считать, да и показывать такое Георгию Аслановичу было крайне стыдно. Утрата рисунка, так помогавшего в непростом расследовании, сейчас показалась особенно нестерпимой, словно сама судьба берегла чертова душегуба. А ведь эту утраченную копию рисовала драгоценная Ларочка Сотникова, дочка его немолодого коллеги, в которую коллежский секретарь Дударов был давно и безнадежно влюблен. Ее чудесные тонкие пальчики касались бумаги и наносили изящные штрихи, которые теперь превратились в расплывшееся безобразие. Какая же она талантливая, не меньше, чем Валентин! И какой же он, Георгий, растяпа и дурачина! — Ну и, конечно, с ними водил дружбу тот благородный юноша, что пытался всех спасти, — продолжал Травников, не обративший внимание на страдания Дударова. — Он вроде писал анонимно статьи в местные журналы, но не более того, потому шел как свидетель. Но я совершенно забыл его фамилию. Помню, что что-то иностранное, хотя внешность у него была вполне себе обыкновенной. Довольно милый юноша, но уж очень пошутить любил, за что иногда у него бывали неприятности. Представляете, он однажды за мой стол посадил скелет, одев его в костюм и шляпу. Я тогда испугался, начал лекцию позже на целых десять минут и очень разозлился на него. Живого характера, одним словом, молодой человек, и при всем том чувствовалась в нем, знаете ли… Какая-то внутренняя сила. — Вы точно не помните, как его звали? — Нет, не помню. Он был моложе всех. Он в университете год недоучился — вроде средств ему немного не хватило, и чтобы скопить нужную сумму, он по губернским деревням ездил, работал фельдшером, ну и в город тоже часто приезжал. — Ездил? — С месяц назад он срочно уехал в столицу. Темная какая-то история. Эх, еще бы я помнил его фамилию… Дударов поставил в блокноте жирный вопросительный знак. — Быть может, еще кого-нибудь вспомните? — Нет, господин Дударов, — покачал головой Травников. — Простите великодушно, но это все-таки не в сфере моих интересов, да и было уже довольно давно. Нет, ну вы только посмотрите на это безобразие! Какой-то пьяный молодой господин с залихватским свистом принялся кататься по подтаявшему по наступающей весне льду озера. — Это возмутительно, — гневно отметил Травников. — И во что только превратили парк! Пьянство и разврат кругом. Еще и озеро собираются засыпать, а это, между прочим, одна из главных местных достопримечательностей! — Неужели? — рассеянно отозвался Дударов. Его мучил вопрос, как же звали этого последнего, загадочного студента и кто же мог из всей этой странной компании иметь финансовые дела с Фелисатой Егоровной и почему. И они ли имели? — Да. Говорят, что скверный запах, и нет бы почистить. Совсем не заботятся об историческом облике города! Куда катится мир? Студенты бегут, пруд засыпают! Вот увидите, однажды они так и церкви сносить будут, и жилые дома. Понастроят что-то новомодное, а дух города исчезнет. Безобразники! — Действительно, — кивнул головой Дударов. Голова у него шла кругом. *** Немногое, если вовсе не ничего, прояснило общение со скромной держательницей бакалейной лавки Степанидой Игнатьевной Пыжовой и с великосветскими и вальяжными супругой и матерью Ракитина. Общее между этими тремя женщинами было только одно — все они были без ума от своих родственников, зная о них при этом крайне мало. Степанида Игнатьевна, сухая и бедно одетая старушка, с любовью и нежностью рассказывала о своем Никитушке битый час. Дударов, привыкший к кавказской семейственности, был довольно терпелив и сам с доброй улыбкой вспоминал свою старенькую бабушку, которая о любимых внуках могла говорить вечно, но даже его подробный пересказ чуть ли не каждого дня из детства ее любимого сыночка начал утомлять. Тем печальней, что Степанида Игнатьевна при том была в полном неведении касательно дел уже взрослого Никиты Ефимовича. Друзья Никитушки для нее были лишь милыми молодыми людьми, попавшими в полицию по какому-то недоразумению, впрочем, быстро разрешившемуся. Ни о содержании их бесед, ни о книгах, что Никитушка читал, она не знала ничего, да и вдобавок оказалось, что она окончила лишь церковно-приходскую школу и в науках была крайне слаба, а потому умственной жизнью сына вовсе не интересовалась. Не смогла она и перечислить всех друзей Пыжова пофамильно, однако все же сообщила, что Никите Ефимовичу предложили работу в столице и он уехал еще в феврале, и с тех пор он лишь изредка писал ей. Переписав петербургский адрес Пыжова с одного из конвертов, Дударов вежливо распрощался. Не менее бесполезной была беседа и с Аделаидой Андреевной и Аграфеной Силовной Ракитиными. Обе они тоже искренне обожали своего Алексея, но о его делах, чувствах и желаниях имели столь же умозрительное представление, что и мать Пыжова о своем сыне. Аделаиду Андреевну очень волновало мнение света, она то и дело ненароком демонстрировала Дударову богатство своих украшений и тонкость кружев на своем платье, к чему Георгий Асланович был довольно равнодушен. Аграфена Силовна же, удивительно некрасивая молодая женщина, с каким-то чересчур крупным носом и близко посаженными маленькими серыми глазами, расточала похвалы своему заботливому мужу, который в отличие от его сверстников, занялся настоящим делом. Ракитин редко приглашал своих товарищей домой: исключение составлял разве что Вельяминов, очевидно, подходивший по статусу для гостя этого аристократического дома, однако ничего существенно нового о загадочном племяннике Просовой Дударов не узнал, кроме факта, что, оказывается, у покойной матери Вельяминова, как и у ее сестры, была приживалка, некая Нина Лаврентьевна Сахарова, которая, получив довольно приличную сумму по завещанию от покойной хозяйки, проживала ныне в одном из переулков недалеко от Богоявленской улицы. Дударов тут же направился туда. Это был большой, деревянный и даже богато украшенный дом с красивым резным крыльцом, где Сахарова занимала целый этаж. Она, маленькая ростом и в то же время какая-то необъятная в своих юбках и шалях, сидела и вязала нечто серое в небольшом кресле-качалке в своей огромной гостиной. Словно очнувшись ото сна, Нина Лаврентьевна посмотрела на Дударова довольно туповато. Ее голубые глаза были отчего-то мрачными и напоминали тусклую керосиновую лампу на тумбочке рядом с ее креслом. Создавалось впечатление, будто никакой радости в жизни бывшей приживалки Вельяминовых никогда не было. И что в столь богатом доме по непонятной причине явно экономили керосин. — Зачем вы пришли? — спросила она вместо приветствия. Писклявый голос ее был ужасно неприятным. — Я бы хотел поговорить насчет госпожи Вельяминовой, — осторожно начал Дударов. — Вы позволите мне присесть? Я из сыскной полиции Санкт-Петербурга, отправлен в Казань в интересах следствия. Господин коллежский секретарь Георгий Асланович Дударов. Сахарова помолчала, затем жестом пригласила молодого человека присесть. — Внешность и имя-отчество у вас нерусские, — внезапно заметила она. — Вы чьих будете, господин коллежский секретарь? — Я из осетин, — гордо ответил Дударов. — К чему ваши вопросы? — Да так, интересно, — равнодушно пожала плечами Сахарова, всем своим видом показывавшая, что на самом деле малейших признаков любопытства она не испытывала. — С чем пожаловали из самой столицы? — Понимаете ли, Нина Терентьевна, — чуть замялся Дударов. Опыта вести допросы самостоятельно, без помощи Сотникова и Штольмана, ему все же немного не хватало. — Произошла пренеприятнейшая история. Госпожа Фелисата Егоровна Просова, сестра вашей покойной хозяйки, была на днях довольно жестоко убита в столице. Мы ищем тех, кто бы мог это сделать, и нам бы очень пригодились любые сведения о ней, ее родственниках и их взаимоотношениях. Страшная новость не произвела на Сахарову особенного впечатления. — Фелисата Егоровна скончалась? Ну что ж, упокой Господь ее душу. А при чем здесь я? — Ну вы же работали в доме у ее сестры. Наверняка встречали ее, знали все об их семье, о хозяйском сыне, например. — О хозяйском сыне, говорите? — внезапно оживилась Сахарова. Лицо ее вдруг запылало злобой и ненавистью. — О да, о Павле Александровиче я многое знаю. Искренне надеюсь, что однажды его настигнет возмездие за все то, что он сделал. Его мать, Царствие ей Небесное, так наплакалась и намучилась с этим иродом, а я его просто ненавидела, он так мою Оленьку подвел! Дударов опешил. — Оленьку? — Да, мою дочь. Ольгу Васильевну Сахарову. Интересно, помнит ли господин Вельяминов это имя? — взвизгнула Нина Терентьевна. — Он должен помнить имя той, что из-за его распутства так пострадала! — Нина Терентьевна, — испуганно ответил Дударов. — Быть может, вы расскажете все спокойнее и по порядку? Признаться, я не знаю той истории, о которой вы сейчас говорите. Сахарова прикрыла глаза и умолкла. Она постаралась успокоиться, пока молодой следователь озадаченно смотрел на нее. — Лучше бы и я не знала этой истории, — зло сказала Сахарова. — Павел Александрович… Избалованный барчук, вот он кто! Даром, что наукам учился и успехи делал. Моя Оленька у меня единственная. Тихая безответная девочка. Глаза у нее чисто васильки и лицо такое нежное, милое. Губки сахарные. Моя девочка… Сахарова ненатурально всхлипнула. Дударов, еще не научившийся отличать фальшивые слезы от настоящих, сочувственно посмотрел на приживалку. — Он ей стихи все читал, — вновь со злобой продолжила она, чуть отплакавшись, — Про соловьев, любовь, луну. Вы небось тоже своим дурочкам такое читаете. — Нина Терентьевна, — чуть возмутился Дударов. — Я из семьи строгих правил. У осетин не принято морочить голову девушкам. Сперва нужно представить невесту своим родителям. Дударову вновь представилась драгоценная Ларочка с ее невозможными синими глазами, и он вздохнул: Сотникова все же была его недосягаемой мечтой, и родители вряд ли бы одобрили такой брак. — Простите, — мотнула головой Сахарова, — В самом деле… Вы тут ни при чем. Он ухаживал за моей Оленькой, не вы. Моя глупая девочка… А потом случилось самое страшное, что с ней могло случиться. Дударов вопросительно поднял свои густые черные брови. — Не будьте же вы, Георгий Асланович, столь наивным, — раздраженно сказала Сахарова, наконец, сообразив, что следователь не понимает ее намеков. — Она…отдалась ему. — До брака? — опешил Дударов. — Однако же… — То-то и оно, — громко шмыгнула носом Сахарова. — Я бы о том и не узнала, ежели бы она не понесла! — Какой ужас, — искренне согласился Дударов. — Какой урон чести! Ну Павел Александрович, разумеется, сделал ей предложение, чтобы исправить… так сказать…положение? Я, конечно, осуждаю подобное, но… — Предложение? — истерически засмеялась Сахарова. — Предложение?! Ах если бы! Он засмеялся! Сказал мне, что ребенок не его, что к ней он касательства не имел, что Оленька со всем нивирситетом гуляла и еще и с полком одним и что жениться на ней он не имеет ни малейшего желания, а ежели ее так смущает ребенок, пусть идет к его знакомым с медицинского, они ей помогут. Он такое сказал моей Оленьке! Он погубил мою девочку! — Отвратительно, — возмутился Дударов, все менее становясь похожим на следователя. — Ну надеюсь, ваши родственники мужского пола его призвали к ответу? Он ваш кровник? Как собаку на воротах бы его повесить, я вас понимаю! Теперь был черед Сахаровой удивиться. — Признаться, о кровной мести мы как-то не думали, — чуть испуганно сказала она. — Нам было бы достаточно денежных средств. Ну и признания ребеночка. — Но ведь он же обесчестил вашу дочь, Нина Терентьевна! — пораженно воскликнул Дударов, вскочив с кресла. — Это же позор всей вашей семьи и его матери, что она воспитала такого сына, что не может нести ответственность за свои чудовищные проступки! — Ну да, приятного мало, — сникла Сахарова. — Но дворянский титул для моего внука или внучки нас бы вполне устроил. Мы уж и договорились, что Оленька будет пока работать на фабрике ткацкой, им там до ее семейного положения дела нет, пальцем бы не тыкали. А я бы домик нам купила. В Москве. Или в Петербурге. И тут вдруг это следствие, еще и политическое! А затем Англия! И что, я вас спрашиваю? — Что? — недоуменно сел обратно в свое кресло Дударов, окончательно потеряв нить в этом душераздирающем рассказе. — И уехал! Ни денег, понимаете ли, ни титула. Тут его мать слегла. Хорошо хоть завещание на меня написала, а то остались бы с моей Оленькой на бобах! Вы когда этого ирода проклятого сыщете, так и передайте, что он нам должен денег! Больших денег! А не то я всем расскажу, какой он бесчестный человек! И про друзей его Ракитина и Пыжова тоже, как они собак в детстве мучили! Друзья под стать! — Собак? А титул? — Да, в собак камнями кидались, негодные мальчишки! А титул уже не столь важен, — поджала губы Сахарова. — Мертвым родился ребеночек. Вот деньги очень даже нужны. Вы так ему и передайте. Тем более, раз Фелисата Егоровна преставилась, он нынче еще богаче, выходит. Вы его и в Англии достаньте. — Кстати, о Фелисате Егоровне, — ухватился за знакомое имя окончательно шокированный Дударов. — А она часто приезжала к Вельяминовым? — Приезжала, — скучающе пожала плечами Сахарова. — Но редко. У них с Надеждой Егоровной отношения были прохладными. Всему городу известно, что Надежда-то Александра Ивановича у Фелисаты отбила. Он же за ней сперва ухаживал. И вышла она замуж за нелюбимого, и всю жизнь сестре завидовала, даже когда хозяин сбежал с какой-то…падшей женщиной. Потому у нее с Вельяминовыми много общения и не было. — А в последний раз когда она здесь была? — На похоронах хозяйки. Я ей еще тогда сказала, что Павел Александрович мне денег должен! А она, представьте себе, расхохоталась! Сказала, что я еще ей буду должна, ежели она сочтет, сколько я своровала за годы своей службы! И что приехала сюда по своим делам, до меня никакого касательства не имеющим! Вы представляете? И это вдова столичного чиновника! Неудивительно, что с такой теткой и племянник бесчестный! Видела бы бедная Надежда Егоровна, как мы с Олей страдаем, так страдаем… — Сахарова принялась вытирать слезы шелковым платком. Внезапно в глубинах дома раздался детский плач. Дверь рывком распахнулась, и Дударов увидел огромную дебелую девицу с красивыми васильковыми глазами. Однако, на вкус Дударова, пожалуй, глаза были единственной частью тела, что была привлекательной в этой женщине. — Мамаша, что вы хнычете опять? — низким грубым голосом заговорила великанша. — Ребенка испужали. А вы кто? — Я, собственно, из полиции, — неуверенно сказал Дударов. — Они Павла Александровича ищут-с, Оленька, — радостно заметила Сахарова. — Это хорошо, — ответило неземное создание. — А то невмоготу совсем. Вы еще и купца Константина Аркадьевича Толстикова поищите. У меня вон, его Васятка хнычет. Авось признает. — Вы знаете, я, наверное, пойду, — промямлил Дударов и бочком постарался покинуть это странное жилище. *** Погода очень радовала Дударова, и, хотя он поначалу злился из-за совершенно впустую потраченного времени и идиотской сцены у неуклюжей вымогательницы Сахаровой и ее жутковатой Оленьки, вскоре его настроение улучшилось. Город был прекрасен: он был будто одной из изумительных работ, что рисовал его друг Валентин Серов. Казань покрылась синеватой дымкой, отчего-то сделавшей белые стены домов еще белее, а купола церквей еще ярче. Вкусно пахло из близлежащей булочной, и совсем издалека была видна башня загадочной татарской принцессы Сююмбике, жившей в те далекие времена, когда вся эта территория вовсе не была русской. Небо было ясным, прозрачным и высоким, и, казалось, еще чуть-чуть, и Дударов сможет дотянуться до самой вершины небосвода и взлететь над этим и вправду очень красивым, но таким странным городом, где интеллигентный профессор гулял по величавому парку, полному пьяных скандалистов, где бывшая приживалка жаловалась на безденежье, утирая слезы шелковым платком, где все друг о друге всё знали и не могли сказать ничего существенного. Что-то было в этом городе противоречивое, но такое живое и настоящее, не столь парадное как в Петербурге, что Дударов понял, почему его начальник говорил о Казани с легкой улыбкой. «Кстати, о Штольмане», — вспомнил Дударов. — «Надо бы навестить его тетку, как ее… Софью Германовну Бельскую. Интересно, какая она?».