Цугцванг

Март 1885 года. Санкт-Петербург, Российская империя Трактир в Столярном переулке, с которым было связано так много событий из жизни Просовой и Ижицына, носил загадочное и, на вкус Штольмана, несколько дурацкое название «Еж». Это было место, явно рассчитанное на простой люд — по углам несложно было заметить пыль и грязь, столы явно мыли и протирали неохотно, питались здесь дешево, да и публика зачастую уже приходила под изрядным градусом, благо «Еж» работал до шести утра. Посещение этого заведения невольно окунуло Якова в его прошлое: в бытность студентом, он не мог позволить себе питаться в приличных местах, а потому вместе со своим другом Садовским посещал какой-то подобный «Ежу» сомнительный кабак недалеко от университета. На счастье Штольмана, он никогда не отличался прихотливостью в еде — привыкший к не самому хорошему материальному положению в своей семье (а со смертью отца так к вообще бедности), он старался следовать принципу «ешь, что дают» и даже замечал за собой закрепившиеся еще с гимназических времен нехорошие обыкновения вроде того, чтобы наедаться впрок — ведь неизвестно, когда удастся сытно поесть еще раз — или умения вовсе прожить целый день на сладком чае, которого он мог выдуть целый самовар, с весьма относительной закуской. Теперь следователь сыскной полиции мог не только обедать дома, что он, впрочем, почти никогда не успевал, но и иногда посещать довольно дорогие ресторации. Однако все чаще он ловил себя на мысли, что в поговорке про щи да кашу была некая доля истины, и переломить себя питаться на аристократический лад, да и вообще соблюдать распорядок дня, а не есть и спать как придется, было трудно, если почти не невозможно. От изысков высокой кухни и необходимости делать вид, будто он хоть что-то в ней понимает, он испытывал лишь тоску и раздражение. Печально было и то, что никакое бланманже не могло ему заменить вкус пирожков с ливером или масленичных блинов с вареньем, и только наличие коньяка хоть как-то улучшало его настроение, неизбежно портившееся при одном виде зеленоватого супа сантэ со шпинатом и сливками, который Яков искренне считал редкой гадостью в отличие от своей любимой простой русской ухи. — Любезный, — окликнул он полового, бойкого и суетливого вихрастого подростка, — А где бы я мог увидеть буфетчика? Буквально летевший с подносом мальчик резко остановился, каким-то чудом не опрокинув штоф полугара [1], и с недоумением взглянул на прилично одетого господина, явно непохожего на обыкновенную публику «Ежа». — Андрея Степановича? Сейчас кликну, — замямлил он. — В кладовой спит-с. — Он пил вчера? — спросил Ксенофонтов, сопровождавший Якова. Не успевший поесть утром урядник не без тоски посмотрел на перловку в тарелках какой-то небольшой компании мастеровых, сидевших у одного из чуть закопченных окон. Настроение у него было скверное. — Нет, как можно-с, — не без обиды возразил мальчик. — Устал-с, второй день на ногах [2]. — Так разбуди его, чего раззявился! — грубовато рявкнул урядник. Штольман укоризненно посмотрел на подчиненного. — Тебя как звать? — спросил он мягко мальчика. — Петька, — совсем перепугался ребенок. — Петька Смолин. — Петя, позови, пожалуйста, Андрея Степановича. Мы из сыскной полиции, имеем к нему несколько вопросов. И меню принеси, пожалуй, — добродушно улыбнулся Яков, заметив, наконец, голодный взгляд Ксенофонтова. — Сию минуту-с, — выдавил Петя Смолин и, отставив поднос в сторону и быстро сунув Штольману в руки какой-то жирный запачканный листок, ринулся в кладовую. Примерно через четверть часа появился и действительно заспанный Андрей Степанович. Это был высокий косолапый мужчина с очень толстыми губами и какими-то хитрыми и неприятными крошечными светло-серыми глазками, прикрытыми чересчур большими веками. Яков с усмешкой подумал, что если бы гоголевский вий, рассказ о котором, как и почти все фантастические истории Николая Васильевича, так пугал и разом завораживал и очаровывал его в детстве, был не мифическим существом из преисподней, а живым человеком, то он должен был бы выглядеть именно так. [3] — Господа, — сонно пробубнил буфетчик, — Чему обязан? Быть может, вам напитков? Могу предложить прекрасную полуполтинную медовуху, с вином сами знаете нонче… [4] — Следователь сыскной полиции господин коллежский советник Яков Платонович Штольман, — ответил Яков, проигнорировав предложение буфетчика. — А это господин Ксенофонтов. Хотели бы с вами побеседовать. Последние остатки сна тут же слетели с Андрея Степановича, а веки у новоявленного вия открылись без посторонней помощи. — Я ничего не знаю и не ведаю! — запричитал буфетчик. — Ничего! Бумаги у меня все в порядке, недостач нет! А что у того господина в котелке бумажник третьего дня поперли-с, так заведение тут не при чем! Сам за бумажником следить должон! И за драку в четверг ответственности не несу — буянов выгнал-с и пригрозил городовым, а что они стол сломали, побили господина Свиньина и выражалися некультурно, так то тоже не я виноват! За стол так убытки-с понесли! А Свиньин, между прочим, картежник и шулер! — Любезный, фамилия ваша… — прервал истерику буфетчика Штольман. — Еремин я. Андрей Степанович. — Господин Еремин, — спокойно продолжил Яков. — Мы пришли к вам не из-за господина Свиньина и не из-за бумажника. Успокойтесь и присядьте. Еремин послушно сел за стол к следователям. Нога его дергалась и нервно отстукивала дробь. — Мы к вам по поводу одной вашей посетительницы, довольно частой. Быть может, вы помните. Госпожа Просова Фелисата Егоровна. — Просова? — нахмурился Еремин. — А что Просова? Да, ходила сюда такая частенько-с. Характер у нее, конечно, был не сахар, но платила исправно, в долг не брала, женщина приличная. — Ага, не сахар, — вдруг откликнулся с раздражением вертевшийся рядом Петя Смолин. — Оне один раз в меня тарелку кинули, мол, горькое ей. Чуть-чуть бы промазала — и в голову бы мне угодила, ведьма старая. — А ну кыш работать, — прошипел Еремин. — Без тебя разберемся. Сникший мальчик мотнул своей темно-русой головой и расстроенно отошел от стола. Штольман нахмурился — то, что юному половому затыкали рот, ему совсем не нравилось: он уже успел отметить умный и внимательный взгляд ребенка, который запросто мог оказаться ценным свидетелем, да и грубого обращения с детьми он сызмальства не любил, памятуя, как иногда бывала резка с ним его тетка Софья, для которой Яков всегда был недостаточно хорош и скверно воспитан своими родителями, «давшими ему слишком много воли». — Насколько часто она приходила? — тут же поинтересовался Ксенофонтов. — Раз в неделю, — ответил Еремин. — Каждый четверг приходила в час пополудни. И еще всегда десятого числа месяца в независимости от того, на какой день оно выпадало. — Такая педантичная точность? — изумленно взметнул бровь Яков. — Сам удивлен, — пожал плечами буфетчик. — Она сидела одна? — Нет. Спутник у нее был. Они здесь встречались, что ли. Обсуждали чего-то, бумаги какие-то смотрели и передавали. Такой тоже пожилой господин-с. Нос у него еще крючком, приметный оченно-с. — И давно она у вас тут эти встречи назначала? — поинтересовался Штольман. — Давно. Третий год-с, наверное, или около того. Потому и фамилию запомнили, как-никак давняя посетительница. — А фамилию ее конфидента не знаете? Или примерное содержание разговоров? — Откуда-с, — ответил Еремин, но постукивания его стали чуть чаще и куда более нервными, что бросилось в глаза Якову. — Я ничего не знаю, в чужие дела нос не сую! И вообще, собственно говоря, что вам за дело до этой старухи! — как-то истерически закончил буфетчик. Штольман переглянулся с Ксенофонтовым, который тоже начал улавливать испуг Еремина. — Поверьте, мы спрашиваем не из досужего любопытства, — сухо заключил Яков. — Есть на то причины. Скажите, пожалуйста, любезный, а в феврале вы не видели этого господина с крючковатым носом, играющим в карты с некими тремя мужчинами, один из которых носил фамилию Богомолов? — Ну у вас и вопросы, — выдохнул Еремин. Глаза его забегали как у крысы, и на какой-то момент почему-то напомнили Штольману о господине Увакове. — Вы знаете, сколько тут посетителей бывает-с? Всех поди упомни! — Ну как же вы не помните-то, Андрей Степанович, — вновь оживился Петя Смолин, подозрительно медленно протиравший грязноватой тряпкой соседний стол. — Там еще был молодой барин. И еще один господин рыжеватый. Он пьяный был оченно-с и всем про даму свою говорил, что, мол, гуляет она у него, и купчина — четвертый мужчина, стало быть — еще жалел его, говорил, что у него такая же беда. Шумели они страсть как, такое не забудешь. У нас-то место тихое, хоть и не ресторация господская. Все скандалисты приметные-с. — Рот закрой! — рявкнул на Петю буфетчик. — И не болтай всякой ерунды! Господа из полиции, а ты со своими глупостями! — Отчего же с глупостями, — усмехнулся Штольман. — А ну-ка, Петр, рассказывай все, что видел и слышал. Мальчик боязливо посмотрел на вскипающего Андрея Степановича, чье лицо наливалось багровым. Яков постарался одобрительно кивнуть ребенку, и Петя решился продолжить. — Ну говорил, что беда у него, тоже барышня неверная-с, — робко ответил он. — А тот пожилой господин, что часто ходит, еще такой злой был, ему не нравилось, что молодой барин предложил таким шумным людям — рыжеватому да купчине — за их стол сесть. Они ведь какой-то разговор вели до того серьезный-с, а молодой господин он, знаете-с, будто не хотел этот разговор вести и напротив старика разозлить решил…. — Не этот ли молодой барин? — спросил Штольман, доставая портрет работы Серова. — Похож, — понизил голос мальчик. — Только в жизни он похуже-с. И взгляд такой… Неприятный. Холодный. Как будто и не человек вовсе-с. Петя Смолин мелко перекрестился. — Он? — кратко спросил Штольман, доставая портрет преступника. — Очень похож, — сглотнул мальчик, согласно кивнув головой. — Ты что такое мелешь, идиот?! — взвизгнул Андрей Степанович. — О посетителях он тут рассуждать будет! — А потом что было? — проигнорировал буфетчика Штольман, убирая рисунок обратно во внутренний карман пальто. — А потом пришла эта старая… госпожа Просова, и тот господин пожилой пересел к ней. А эти трое дальше пили, только рыжий господин и купчина были совсем пьяные, а молодой барин нет. Я все думал, что раз он знаком со стариком, то, может, к нему и пересядет, но он госпоже Просовой лишь кивнул так холодно и все искоса на них поглядывал. А они на него. А потом рыжему господину стало очень плохо, и молодой барин с купчиной вышли его проводить. А больше нечего рассказывать. — А старуха со стариком что? — Да ничего особенного. Недолго посидели, как обычно, и ушли, заметно раньше этих трех господ. Те-то совсем допоздна гуляли. — Может, ты и фамилии этих людей вспомнишь? Или имена? — Пожилого господина помню, остальных впервые видел. На Д у него фамилия… — Духов? — Точно так-с. Занятная фамилия такая, — чуть улыбнулся мальчик. — Хорошо, Петя, поди, — отпустил ребенка Яков и развернулся к буфетчику. — А теперь объяснитесь, Андрей Степанович, отчего у вас половой более осведомлен о посетителях, чем вы. Буфетчик задохнулся от гнева. — Да что вы слушаете Петьку-то, — буквально начал извиваться Еремин. — Он знаете какой враль! Да и дурак. Шкет еще, что с него возьмешь. — А ну темнить прекратил! — не выдержал Ксенофонтов и громко стукнул кулаком по столу. — И где, наконец, обещанная еда? Несколько посетителей испуганно обернулись на их стол. Петька тут же быстро поставил перед Ксенофонтовым тарелку, которую урядник принялся быстро опустошать. Штольман было раздраженно глянул на подчиненного — только досужего внимания им не хватало — но от такого грубого напора буфетчик неожиданно не выдержал и покаянно опустил голову. — Я боюсь, — вдруг сознался он. — Чего боитесь? — недоуменно переспросил Штольман. — Господина Духова боюсь. — Почему? — Вы правы… Знал я, конечно, что его Духовым зовут, Виктором Евсеевичем. Дело в том, что… Нет, боюсь… — Да говорите уже, что вы как барышня, — раздраженно заметил Штольман. Еремин оглянулся. Понизив голос, он наклонился вплотную к следователям: — Грех за мной один водится. Я ежели кто что потеряет в кабаке, в свою кладовую несу. Если хозяин объявляется, то возвращаю. Ну за небольшую мзду. А если нет — то себе оставляю. — Прекрасно, то есть вы воруете у посетителей, — саркастически ухмыльнулся Яков. — Не ворую! — обиженно шмыгнул носом буфетчик. — Так, оставляю. Ежели они не ищут, значит, не так уж и надо-с, верно? Не я ж забираю, оне сами маши-растеряши. — Интересно, с кошельком третьего дня тоже такое приключилось? — хмыкнул Ксенофонтов. — Да что вы, ей-богу, — надул свои и без того толстые губы буфетчик. — Кошельки я завсегда возвращаю, мне, знаете-с, неприятностей не надо. А вот всякие мелочи бывает-с, храню. — Вы что-то позаимствовали у господина Духова? — догадался Штольман. — Он один раз какое-то письмо оставил. Я еще догнать хотел, все-таки видно, что человек солидный, вдруг важное что, но не успел. Ну я и вскрыл, был грех. Оченно я любопытный-с. — И что там было? — Не знаю, — расстроенно покачал головой вороватый Еремин. — Я не по-нашему не умею. — Там было на иностранном языке? — Да. Буквы не наши. А что за язык — не знаю. — И что дальше? — Ну, а через несколько часов пришел какой-то господин, подкараулил меня у входа, когда я помои сливал, и приставил…. — у буфетчика испуганно запрыгали губы. — Приставил нож к горлу. И сказал, чтобы я письмо господина Духова отдал, а не то он меня зарежет-с. Потом еще спрашивал, понял ли я, что в том письме. — А вы? — Я божился, что только по-русски-то и умею, и то по складам читаю-с, вот вам крест: и ему не врал, и вам не стану. А он письмо забрал, пробубнил что-то про то, что Духов растяпа и идиот, а мне так и сказал, мол, тогда живи, раз в языках не вельми понимаешь. — Что за господин? — быстро ухватил суть Штольман. — Ну такой немолодой, усатый. Седой. Но очень подвижный. Пальто у него такое клетчатое было, модное-с. Смешно сказать, я еще подумал, что он ежели меня жизни так и лишит-с, то пальто разве что запачкает… — Весело, — только и выдавил Ксенофонтов, быстро доедая свой суп. — Господин Еремин, — нахмурился Штольман. — А когда вы видели Духова и Просову в последний раз? — Их давно нет, — задумался буфетчик. — Последний раз я их видел с неделю или две недели тому. Причем Фелисата Егоровна такая сердитая была, злее обычного. А господин Духов все ее успокаивал. Но я не подслушиваю, этого за мной не водится! Я все думаю, может, случилось чего? — Случилось, — хмуро вздохнул Штольман. — Вы вот что, больше никому эту историю не рассказывайте. Только если я вас в участок вызову, тогда еще раз изложите все по порядку. — Убили кого? — побелел буфетчик. — И не один раз, любезный. Спасибо за помощь. Ксенофонтов, пойдемте. Урядник что-то недовольно буркнул и, быстро засунув в рот пирожок, оставил на столе несколько монет, которые Андрей Степанович, несмотря на весь свой испуг, довольно ловко сгреб рукой. Уже на выходе Штольман обернулся и снова подозвал Андрея Степановича рукой. Еремин подбежал к следователю, и, хотя он был намного выше Якова ростом, все равно каким-то загадочным образом умудрился посмотреть на него снизу вверх. — А полового вашего не обижайте, — ухмыльнулся Штольман. — Об этой истории ему, конечно, тоже болтать не стоит, как и вам, но все ж будьте с ним повежливее. Все-таки ребенок. А не то придется мне разобраться, что у вас там кто терял, а что вы сами себе в карман положили. Плодотворного вам дня. Следователи ушли, а Еремин так и простоял несколько минут багровый, к большому удивлению Пети Смолина, который еще не знал, что в этот день ему не достанется ни одного подзатыльника. *** — Не пробуждай, не пробуждай моих безумств и исступлений, и мимолетных сновидений не возвращай, не возвращай! Не повторяй мне имя той, которой память — мука жизни… [5] Штольман не выдержал и поморщился. Звуки расстроенного фортепиано и довольно похабного пения визгливого тенора где-то в глубинах комнат необъятного особняка купца Богомолова, адрес которого на Английской набережной [6] без особого труда нашел Сотников, были для него подобны изощренным пыткам. Этот романс Яков знал очень хорошо еще по каким-то былым, практически детским временам — его иногда исполняла его мать, да и ему самому приходилось его петь на их семейных концертах, однако он не припоминал, чтобы это звучало так плохо и вульгарно. — Я следователь сыскной полиции, — еще раз раздраженно повторил он невозмутимому дворецкому, немолодому усатому господину с какими-то несчастными зелеными глазами. — Быть может, Феофилакт Ксаверьевич, наконец, соизволит со мной поговорить? — Никак нельзя-с, Феофилакт Ксаверьевич изволит пребывать в меланхолии и музицировать. Обождите-с, — степенно ответил слуга. — Еще чуть-чуть, и я начну впадать в меланхолию, — зло сказал Штольман и, не выдержав, встал. — Проводи меня к нему. — Нельзя, ваше высокоблагородие… — было запротестовал дворецкий, но Яков властно отстранил его рукой. — Если ты меня к нему не отведешь, то я зайду сюда с городовыми, и расстройство господина Богомолова будет просто необыкновенным. Исполнит целую оперетту от чувств, — угрожающе сказал Яков. — Не хотелось бы его так долго слушать, — честно вздохнул слуга не без жалобных интонаций в голосе. — Он и без того третий день так страдает, сил нет никаких. Что ж, я вас уже предупреждал, что он не любит, когда ему мешают. Пойдемте. Когда Яков зашел в богатую, но при том безвкусно обставленную даже на его неприхотливый взгляд гостиную, где было слишком много золота и где насиловал инструмент чудаковатый купец Богомолов, он еле увернулся от довольно толстой книги, запущенной ему в голову. — Кто посмел прерывать меня?! — по-звериному рыкнул Феофилакт Ксаверьевич. Штольман не удержался и принюхался — Богомолов уже был довольно пьян, а прямо на крышке дорогого инструмента, явно гибнущего без должного ухода, стояло несколько пустых и полупустых бутылок и бокалов. — Я, конечно, все понимаю, — спокойно заметил Яков. — Но книги-то сразу зачем бросать? Еще и сочинения господина Тацита [7], — он невозмутимо поднял с пола пухлый томик и с интересом взглянул на корешок. От неожиданной реакции на его сумасбродный поступок Богомолов умолк. Икнув, он спросил: — А вы, сударь, кто? — А я, Феофилакт Ксаверьевич, господин коллежский советник Яков Платонович Штольман, следователь сыскной полиции. Я передал вам мою визитку четверть часа назад, однако она, по-видимому, не возымела должного эффекта. Это прискорбно. Могу присесть? — прохладно осведомился Яков. Богомолов неопределенно махнул рукой, и Яков сел на какой-то чересчур мягкий диван, в который он даже несколько провалился. Купец уставился тяжелым хмельным взглядом на следователя. Они были примерно ровесниками, но менее схожих людей было бы трудно найти — в отличие от невысокого и худощавого темноволосого Якова с его моложавостью, очень строгими чертами лица и внимательными светлыми глазами, Богомолов словно представлял собой его негатив на фотопластине: он был рослым и откровенно толстым блондином с на редкость безвольным лицом и мутными темными глазами. «Как он богатство-то нажил с таким пьянством», — с досадой подумалось Штольману. — «Воистину надо родиться под счастливой звездой, не иначе». — Чего вы хотите? — мрачно спросил Богомолов. — Я не в настроении сейчас вести беседы. — Я это заметил, — усмехнулся Яков, аккуратно положив несчастного Тацита на стол. — Тем не менее, я здесь по долгу службы, а не пришел с дружеским визитом. Поэтому разговор вести придется. — От меня любовница ушла, — проигнорировал слова Штольмана Богомолов. — Дрянь! Дрянь! Я все сделал для нее, вы мне верите? Платья любые, какие она хочет! Украшения ей дарил! Театры! Цветы! Развлечения! Пианино это! А она меня бросила! — Сочувствую, — хмуро заметил Штольман. — А у вас такое бывало? Или у фараонов одна только служба и служба на уме? — пьяно всхлипнул Богомолов, со всей силы ударив по несчастным клавишам. — Нет, что вы, никакие человеческие чувства мне не свойственны, — не удержался от сарказма Яков. — Нас, фараонов, как гомункулов выращивают в колбах специально, чтобы мучать обывателей [8]. А по ночам мы кровь пьем. Купец пораженно умолк, и Штольман не без беспокойства подумал, что, кажется, его шутку восприняли всерьез. — Давайте поговорим о деле, — воспользовался паузой Яков. — Я, собственно, пришел к Вам по поводу одной истории, случившейся в феврале. Вы были в трактире «Еж» в Столярном переулке, и там за карточной игрой свели знакомство с некими господами. Подозреваю, что вы это плохо помните, если помните вообще, но все же постарайтесь хоть что-то мне об этом рассказать. Богомолов нахмурил лоб, который на мгновение пошел складками как гармоника. — Февраль… «Еж»… А, припоминаю, да. Я по таким местам, знаете ли, нечасто, хотя бывает — скучно мне становится тут у вас. Не город — уныние. А в Москве я, между прочим, завсегдатай «Яра». Я самой Олимпиаде Николаевне, Пишеньке нашей, ручки там целовал [9]. Вы хоть знаете, что это за место, господин следователь, а? — Знаю, — неожиданно ответил Яков. — Давайте все-таки про Столярный переулок. — Знает он, — фыркнул купец. — Вот в Москве умеют жить, а здесь… тьфу! Ну что Столярный переулок? Ну перекинулся я в «Еже» этом в картишки с такой милой компанией. — Вот про милую компанию поподробнее. — Фамилии не помню! — помотал головой Богомолов, схватился за один из стаканов и отпил из него. — Помню, что там были один ферт, внешне плохо помню, но вроде смазливый весьма, носатый противный старикашка — зануда страшный — и рыжий такой мужик. Хороший, впрочем, мужик. Я не удивлюсь, если он из той компании один приличный и был. Играли честно! И рыжий этот всю душу измотал… — Чем же? — Так он жалостливо про бабу свою рассказывал. Гулящая она у него была. Прямо как моя Сонька! Стерва! Бросила меня ради какого-то смазливого офицерика… Да я его размажу как глисту! Застрелю скотину! И Соньку! И сам застрелюсь! Вот так приду к ней и скажу — бойся меня, казнить тебя сейчас буду! Безо всяких дуэлей этих ваших питерских…. Купец гневно грохнул стакан об пол и принялся пить дорогой коньяк прямо из горла одной из бутылок. — А ну прекратите! — прикрикнул на него потерявший терпение Штольман. — Я по делу к вам пришел, а не выслушивать ваши причитания! Найдете себе еще миллион девиц! А за угрозы я вас, между прочим, в участок могу отвести! — Ээээ, — присмирел купец и, хитро улыбнувшись, покачал указательным пальцем, — Это вы так говорите, потому что не влюблялись. Счастливый вы человек. — Вы лучше расскажите мне, что потом было, после того, как рыжий вам душу измотал, и вы с ним тоже, так сказать, поделились своими страданиями, — поморщился Яков. — А что было? — задумался купец, вновь нахмурившись. — А, вспомнил. Потом, значит, к старикашке пришла какая-то старая карга. Страшная такая, ужас. Жена, наверное, — Богомолов захихикал. — Моя супруга, знаете ли, тоже далека от идеала… То ли дело Сонечка! — Дальше. — Ну они отсели, а мы втроем уже продолжили. Только, совсем уж к ночи, игра не пошла, мы ж в вист в самом конце играли, а там четыре человека нужны… Впрочем, вам-то откуда… — Уж это, поверьте мне, я знаю, — хмыкнул Яков. — Дальше. — Ну, а потом этот… Молодой смазливый ферт… Из образованных… Предложил этого рыжего до дому-то и проводить. Совсем рыжий плох был, пить не умеет, видать. Я не удивлюсь, если он даже не вспомнит меня, и что мы его волокли, не припомнит — он без чувств на дороге где-то чуть и не упал, и потом еще не раз то засыпал, то просыпался. А мы ж люди приличные, довели его. — До дверей? — Нет, ну что вы, так неинтересно. Там у него еще кабак был, в доме, где он квартирует. Да и буянить он начал. Ну мы вдвоем с ним еще посидели. — Вы сидели вдвоем еще какое-то время? — ахнул Штольман. — Ну да. — А молодой человек, который предложил его проводить, он где был? Купец умолк. — Не помню, — развел он руками. — Представьте себе, не помню. — А сидели вы так долго? — Да с час или два. Может, три. Не помню, давно это было, право слово. А потом и я уснул. Меня уже утром разбудили, сказали, что вас тут ищут. А меня и впрямь мой Митька-то искал. Весь город обегал по моему следу, представляете? Вот таких слуг надо заводить, верных. А Сонька — изменщица и лживая су… — Достаточно, — прервал его Яков, буквально отняв из рук купца бутылку и поставив на стол. — Митька — это ваш дворецкий, я так полагаю? — Ну да. Митька! Митька! Иди сюда! Несчастный дворецкий осторожно просунул голову в дверь и несмело подошел к хозяину. — Слушаю-с, Феофилакт Ксаверьевич. — Ты ведь мой верный слуга? — заплетающимся языком спросил Богомолов, похлопав его по плечу. — Да, ваше степенство. — Скажи-ка этому господину, как ты весь город обежал, чтобы меня найти в том богомерзком месте в феврале. Поганый город, ой поганый. — Точно так-с, — ответил со страдальческим выражением лица Митька. — Полового в «Еже» спросил, потом всех лавочников по дороге опрашивал. Очень шумели-с господа, так путь и смог восстановить. — И что твой хозяин? — спросил Штольман. — Спал-с. Это часов в шесть утра было, когда я его нашел. Я Феофилакта Ксаверьевича домой отвел-с. — Он один был? — О ту пору уже один, но местный половой утверждал, что он полночи с рыжим каким-то господином пил. А потом приличный молодой человек рыжего господина в его комнаты отвел, а Феофилакт Ксаверьевич так и спал. — Вот! Вот что значит — вышколенный, хороший слуга! — Богомолов повис на руках своего дворецкого. — Митька, а уложи-ка ты меня спать, сил моих нет больше! Вы, господин следователь, простите, но что-то мне нехорошо. Купец сомлел, а дворецкий бережно приподнял его и не без труда уложил тушу купца на диван, с которого тут же вскочил Штольман. — Ты за своим хозяином следи повнимательнее, — проворчал Яков. — Он тут грозился, что убьет свою любовницу и ее нового ухажера. Учти, что если он будет и впредь угрожать посторонним, то это будет поводом его арестовать. — Да что вы, господин следователь, — махнул рукой Митька. — Это Феофилакт Ксаверьевич по пьяному делу-с. Думаете, от него уходят так в первый раз? Страдает он. Душа у него добрая-с. — Ну-ну, — хмыкнул Штольман. — Что ж, тогда я, пожалуй, откланяюсь. Возможно, тебя и его степенство придется вызвать в участок. — Вызывайте, — согласно кивнул головой дворецкий. — Я все понимаю, служба у вас такая-с. А если не секрет, что случилось-то? Вроде его степенство просто кричал, несильно-то дебоширил-с. Нешто жаловался кто? — Нет, Феофилакту Ксаверьевичу ничего не грозит, уж поверь мне, — задумался Штольман. — Но, возможно, его и твои показания даже смогут спасти одного человека от каторги. *** — Интересная вырисовывается картина, Яков Платонович, — хмыкнул Сотников. — Выходит, наш, так сказать, коллега из Рождественского прошляпил алиби своего обвиняемого. — Просто потрясающе, — раздраженно ответил Штольман, перебирая бумаги за своим столом. — Он даже не удосужился опросить половых в том кабаке, где продолжили выпивать Ижицын и Богомолов. Получается, что по показаниям купца, его слуги Дмитрия Колесникова и еще нескольких свидетелей из «Ежа» и из Чубарова переулка, не верить которым я не имею никаких оснований, Ижицын ранее пяти утра никак не мог убить Аполлинарию Красину. А ее, судя по протоколу вскрытия, что я не без труда получил от господина Увакова, убили и распотрошили где-то около трех. Вдобавок некая Анна Кривошляпова по прозванию Косая видела, как она незадолго до гибели флиртовала с каким-то молодым человеком, по описанию похожим на нашего загадочного юношу. — Действительно, зачем ему было всех свидетелей опрашивать, — вздохнул Сотников. — Гораздо проще в убийстве обвинить вора, чем искать непонятно кого. — В суде будущий обвинитель Ижицына просто потерпит фиаско, — продолжил Яков. — Я не знаю, на что рассчитывал Илья Петрович. На то, что Ижицын не догадается взять себе адвоката? И это, понимаете ли, лучший следователь Рождественского отделения! Да и вообще, как можно представить себе, чтобы человек, который был настолько пьян, что даже несколько раз терял сознание, мог бы взять и столь филигранно разрезать свою любовницу? — Ну последнее-то как раз представить можно, — меланхолически ответил Сотников, аккуратно точа ножом карандаши. — Был у меня один случай, тому лет семнадцать. Вы, наверное, еще в гимназии учились. Один господин топором зарезал супругу и двух своих дочек малолетних. Тоже клялся, что пьян был и не помнит ничего. И только потом у него и топорик нашли, и рубашку окровавленную, да и сам он сознался, что хотел от семьи к полюбовнице своей уйти давно, а супруга ему слово какое-то нехорошее сказала, когда он в подпитии был, ну он и порешил их всех. А был бы трезвым — может, еще бы подумал. Так-то. А уж что творил по пьяному делу живодер Кособрюхов в шестидесятых, не дай Боже! И вы не пейте, Яков Платонович, совет вам от меня, старика. От алкоголя люди в такие неприятные ситуации попадают. — Николай Викторович, право, ну это же явно не тот случай! — с досадой воскликнул Штольман. — Да и в пьянстве я вроде не был замечен. — Вы не обижайтесь, это я так, мало ли, — чуть улыбнулся Сотников. — В любом случае, как ни крути, неприятно получается. Выходит, мы господину Увакову все дело-то и испортили вместо всяких адвокатов. Чувствуется, будет у нас с рождественскими напряжение… Впрочем, не впервой. Вечно там работают спустя рукава, потому и Лиговка цветет. У нас на Сенной все-таки чутка потише. — Да уж, придется как-то с Ильей Петровичем объясняться, — вздохнул Яков. — Николай Викторович, а вы-то как к Духову съездили? — Впустую, — расстроенно ответил Сотников. — Пришел я, стало быть, в его нотариальную контору, а там меня встретил некий господин Николай Иртеньев. — Николай Иртеньев? Надо же, как у Толстого [10], — хмыкнул Штольман. — Да? Не читал графских сочинений, каюсь, слог у него больно тяжелый, — рассеянно ответил Сотников. — Словом, этот господин Иртеньев, тоже мужчина в летах, вместе с господином Духовым эту контору содержит. Сказал, что примерно две недели назад наш Виктор Евсеевич уехал в Териоки [11], куда его пригласил его сиятельство князь Кирилл Владимирович Разумовский в качестве поверенного по одной тяжбе насчет наследства. — Делят дачу? — По-видимому, — пожал плечами Сотников. — Как бы то ни было, он временно передал все свои дела господину Иртеньеву, и именно Иртеньев будет распоряжаться наследством покойной Фелисаты Егоровны. Естественно, ни о каких встречах он ничего не ведает и имя Просовой слышал чуть ли не в первый раз. Предлагаете съездить в Териоки и выяснить, что за дела были у Духова с нашей покойницей? — Пока обождите, — задумался Штольман. — В любом случае, в Териоки он не будет находиться вечно, да и Дударов еще не вернулся из Казани, может быть, он что-то любопытное тоже нашел. Лишний раз беспокоить аристократию себе дороже. А что по кладбищам? — Поездили мы со Свиридовым и Зуевым по мертвецким и кладбищам, — поморщился Сотников. — Не щадите вы стариковские нервы, Яков Платонович — на такие ужасы мы насмотрелись. А уж Зуев одного сторожа чуть самого до смерти не заговорил, у письмоводителя нашего от нервов язык как помело, ей-богу. — Результаты есть? — Ни малейших. Подобных случаев вроде Красиной, Слепцовой и Просовой не было. Находили, конечно, всякие неопознанные женские трупы, и зверства бывали-с ужасные, уж на что я много всего перевидал — нынче люди будто с цепи сорвались. Эх, были же спокойные времена, при Николае Павловиче, — вздохнул Сотников. — Однако наших клиентов мертвеньких нет. По-видимому, в Петербурге Красина его первая жертва. А уж как в Казани было — Бог весть, это уж пусть Георгий Асланович нервишки себе щекочет. — Ну хоть какое-то облегчение. — Да как сказать облегчение, Яков Платонович. Когда душегуб убивает не так, корысти ради или от чувств сильных, а по душевной болезни — это самое скверное дело, уж поверьте моему опыту. Сумасшедшие — они умные, уж простите за каламбур, да и логика у них не как у нас с вами. Поди разбери, что ему в голову-то и придет. Годами так ловить можно, а начальство при том слезать с нас не будет и повелит хватать кого попало. И будем мы, как господин Уваков, уголовные дела превращать в сочинения почище, чем у графа Толстого. — Нет, сочинять мы ничего не будем, а будем искать, Николай Викторович, — строго заметил Штольман. — Дай-то Бог, — хмыкнул Сотников, недоверчиво покачав головой. — Помяните мое слово… Внезапно в дверь осторожно просунулся Колупанов. — Ваше высокоблагородие, тут к вам пришли, — обратился он к Штольману. — Кто? — Да некая девушка с мальчиком. Говорит, что она по поводу госпожи Феофановой. — Приехала Аверьянова? — удивился Яков и обернулся к Сотникову. — Да, утром прибыла и первым делом в участок ринулась, волновалась, где ее племянник, — чуть улыбнулся Николай Викторович. — Хорошо, что меня застала. Я ее вместе с Васильевым к Вам домой и отправил, уж простите за самоуправство. — Все в порядке, Николай Викторович, правильно все сделали, — махнул рукой Штольман. — Так впускать? — Впускайте, разумеется. Колупанов чуть посторонился, и в кабинет Штольмана, держа за руку Николеньку, буквально вбежала запыхавшаяся барышня. Наталья Федоровна Аверьянова, родственница несчастных Коленьки и Пелагеи Степановны, оказалась невысокой хрупкой девушкой примерно девятнадцати лет с толстой темно-рыжей косой. Лицо у нее было весьма миловидным: почти черные умные глаза в обрамлении густых черных же ресниц казались огромными, нос у нее был небольшим и аккуратным, а губы приятно припухлыми. Портили ее разве что грубые, явно привычные к тяжелой работе красноватые руки, темные круги под глазами и некоторое количество веснушек на бледном исхудавшем лице. Подобно своему племяннику, одета она была бедно и явно не по сезону — по-видимому, ее московская хозяйка действительно третировала ее и платила весьма скромно. Шерстяной платок, что девушка накинула на свое темно-коричневое пальтишко, явно неоднократно штопали, и этот факт вызвал у Штольмана, помимо легкого удовольствия при виде симпатичного и живого девичьего лица, некую жалость. Тогда Яков не подозревал, что менее чем через десять лет эта девушка тоже по-своему войдет в его жизнь и станет членом его семьи, и что впоследствии он не раз будет шутя вспоминать свою первую встречу с Натальей. Вспоминал он иногда этот день и в совсем другой России, много лет спустя, где немолодая Наташа, пережившая свои трагедии, также стала иной, какой-то грубой, не похожей на себя в молодости. — Вы господин Штольман? — спросила Наталья. Голос у нее был звонким и чистым, хоть и немного низковатым. — Собственно, я. Наталья Аверьянова, я так полагаю? — Совершенно верно! Ой, и вам, господин Сотников, здравствуйте, — девушка склонилась в очень неуклюжем книксене перед Николаем Викторовичем. — Я бы хотела вам выразить сердечную благодарность за то, что вы Колю приютили. Вы простите, что я только сейчас приехала, — расстроенно закончила она. — Коля, скажи спасибо господину следователю. — Спасибо вам, Яков Платонович. А кот ваш Васька такой милый, — застенчиво улыбнулся мальчик. — Мне это не стоило труда, — пожал плечами Штольман, чуть улыбнувшись. — Ну как не стоило, стоило! Вы столько дней о моем племяннике заботились! Если бы не моя хозяйка, я бы раньше явилась, но ей как назло срочно понадобилось перешивать платье, и вот… Ах, черт с ним, с платьем! Вы расскажите, что с теткой Пелагеей, как она, вы уже были у нее в больнице? — Николай, Наталья Федоровна, вы присаживайтесь. — Да ничего, я человек привычный, постою. В поезде, чай, насиделась. Да и ненадолго мы. А ты, Коль, садись. Только вот, возьми сперва. И неожиданно Аверьянова ловко достала из своего видавшего виды саквояжа петушка на палочке. — Для тебя на ярмарке купила, а отдать сразу забыла, — она чуть присела, чтобы быть вровень с мальчиком, и обняла его. — А еще мы с тобой в Москве на карусели покатаемся. — Правда? — недоверчиво спросил мальчик. — Конечно. Вот бабинька поправится, и обязательно покатаемся. А знаешь, какая в Сокольниках была большая ледяная горка в этом году? Ух! Даст Бог, еще не совсем растает к твоему приезду. Нечего вам тут с бабкой сидеть, в столице, тем паче, когда Ваша-то Фелисата преставилась. У меня теперь и комнатушка своя есть, ничего, проживем втроем. — А хозяйка твоя? — Да потерпит, я ж приходящая. А если будет жаловаться, то я другую хозяйку найду. Эка невидаль, в первый раз, что ли. Горничные всем завсегда нужны. Штольман не выдержал и улыбнулся. В отличие от всех тех, с кем ему приходилось общаться за этот день, родственница Феофановой ему определенно импонировала как человек. Коля радостно сел за стол, и даже ворчливый Сотников не стал ругаться на то, что мальчик принялся довольно громко грызть леденец. — Пелагея Степановна вчера пришла в себя, — сказал Яков. — Завтра я планирую ее навестить в больнице и расспросить. — А нам с Колей прийти ведь тоже можно? Он будет себя тихо вести, обещаю. Очень он по бабиньке скучает… Да и я, признаться, беспокоюсь, — Наталья опасно шмыгнула носом. — Страсть какая! Старух порешить пытались! Совсем креста на людях нет! — Можно и нужно, — ответил Штольман. — Только Николеньке, наверное, лучше всего не видеть. — Может, вы и правы, — задумалась Наталья, и на ее миловидное лицо легла тень. — А вы узнали, кто этот изверг? — Ищем, — откликнулся Сотников. — Я за Кольку боюсь, — чуть понизила голос девушка. — К сожалению, правильно опасаешься, — нахмурился Яков. — Этот душегуб…от которого пострадала Пелагея Степановна, очень опасен. Вы, пожалуйста, постарайтесь вдвоем с Николаем по вечерам на улицу не выходить. И в больницу к Пелагее Степановне тоже ходите с кем-нибудь из нашего участка. Мало ли что в голове у убийцы. — Поняла, ваше благородие, — коротко кивнула Наталья. — Вы где остановились? — Да на постоялом дворе, тут недалеко. Даже вещи разобрать не успела, у меня аж сердце зашлось от телеграмм эдаких! Да и вообще сам факт, что Василиса Андреевна послала телеграмму, меня так удивил! Как это по-французски, са ма сурприз [12], вот. Это вы ей подсказали? — чуть лукаво спросила Наталья. — Да, я. — Слава Богу, что хоть вы убедили ее пользоваться телеграфом! Девятнадцатый век, прогресс, как господа говорят. А она все по старинке, чуть ли не гусиным пером. Пока письмо ее дойдет, да и почерк у Василисы так себе, между нами! Сколько времени бы потеряли! И да, скажите, как фамилия врача, что Пелагею Степановну пользует. Надо у него узнать, может, ей какие лекарства нужны, так я к аптекарю схожу, у меня средства есть. Правда…я не знаю, где у вас тут в Петербурге аптеки получше, — растерялась девушка. — Успокойся, — утешил ее Сотников. — Завтра в больнице все узнаешь. — Это хорошо, — вздохнула Аверьянова. — Нет ничего страшнее неизвестности. Мы тогда с Колей пойдем, да? Спасибо вамм еще раз огромное, по гроб жизни я вам благодарная! Наталья поклонилась в пояс, немало смутив Штольмана. — Ой, совсем забыла, — вдруг улыбнулась девушка, — Я ж к вам тоже не с пустыми руками. И прежде, чем Штольман и Сотников смогли хоть как-то выразить свой протест, на столе у Якова появился узелок с пирожками. — Это с вязигой, у Ильинских покупала. Оно, конечно, не так вкусно как с пылу с жару, но вы своей Марфе Григорьевне скажите, что их разогреть можно, она-то точно знает, что с ними делать. А вам, Николай Викторович, с мясом, — на соседний стол опустился еще узелок. — Голубушка, ну что это такое… — вяло запротестовал Сотников. — На обжорке брала [13]? — внезапно улыбнулся Яков. — Да, а вы откуда знаете? Вы тоже москвич? — улыбнулась Наталья ему в ответ. — Не без этого, родился и вырос в Первопрестольной, — смущенно ответил Яков. — Но пирожки покупать и в самом деле не стоило. Неловко это как-то. — И слушать ничего не хочу. Тем более, раз мы земляки. В столице таких вкусных пирожков нет. В общем, до завтра. Адрес наш с Колей я в участке у вас тут уже оставила. Вы когда соберетесь к тетке Пелагее в больницу, скажите нам, мы придем. Коля, пойдем, не будем мешать господам! Скажи всем «до свиданья», а еще лучше «оревуар» [14], как культурный. Коля с трудом пробормотал «оревуар», несильно отрываясь от леденца, и прежде, чем Штольман или Сотников успели что-то сказать, Аверьянова опять сделала свою дурацкую пародию на книксен и, подхватив племянника, ушла. По-видимому, ходить медленно она просто не умела. — Вот и что теперь с этим добром делать? — вздохнул Сотников. — Моя Марья Гавриловна не поймет меня, если увидит с чужими пирожками. Она знаете как злится, когда я не домашнее ем. — Придется нам их съесть ради спокойствия вашей супруги, — ухмыльнулся Яков.