Цугцванг

— Отменное, однако же, здоровье у Вашей родственницы, — добродушно улыбнулся полноватый мужчина с окладистой темной бородкой и в круглых очках с изящной тонкой оправой. — Всяким бы таким располагать. Удивительный случай! — Это потому, что Бог не попустил эдакому беззаконию свершиться. Среди бела дня попытаться убить двух пожилых беззащитных женщин! И носит только земля всяких душегубов! — сердито тряхнула головой Наталья Федоровна Аверьянова. Штольман не выдержал и едва заметно улыбнулся. С разрумянившимся от мороза лицом московская горничная была весьма хороша, да и бойкий и живой характер ее были вполне привлекательны. Несколько раздражало его, пожалуй, только то, что, за время их прогулки до Александровской больницы и ожидания в приемном отделении, явственно нервничавшая перед встречей с Пелагеей Степановной Наталья без умолку пересказывала ему и явно впечатленному девушкой уряднику Свиридову всякие истории, услышанные ею от всех ее многочисленных подруг, знакомых и хозяек. Биография у девушки оказалась весьма богатой на события: рано осиротевшая, Наталья пошла в люди в совсем юном возрасте. Работала она с четырнадцати лет, сперва нянькой у какой-то скандальной дамы, любившей нюхательные соли более, чем своих детей; затем еще у «богатой старой барыни», которая очень часто ездила с прислугой в Париж и далее, железной дорогой, в Ниццу. Путешествия произвели на простую девушку, не видевшую ничего особенно радостного за свою жизнь, огромное впечатление — она взахлеб рассказывала Якову Платоновичу и Свиридову, как впервые в жизни увидела «всамделишное море», как попробовала вкусные пирожные и как читала подслеповатой барыне вслух длинные интересные книжки. Вероятно, во время своих путешествий она и набралась французских слов — желание учиться и расширять свой кругозор, так поражавшее госпожу Машкову, было у нее действительно неимоверное и искреннее. Николенька, которого девушка все же решилась взять с собой, заявив, что не оставит его одного, пусть и в приличных номерах, смотрел на тетку с обожанием и огромным интересом. Забота Натальи носила несколько ворчливый характер: пару раз она одергивала мальчика, с жадным детским любопытством вертевшего головой по сторонам, и даже успела его отругать за какую-то не прочитанную до конца книгу, что она привозила в подарок в свой прошлый приезд (эта деталь немало удивила и позабавила Якова), но искренняя привязанность к ребенку сквозила в каждом ее взгляде и жесте. Невольно Штольман поймал себя на мысли, что своей чрезмерной живостью, граничившей порой даже с откровенной бестактностью, Аверьянова почему-то немного напоминала ему сразу нескольких его родственниц одновременно. Мысль эта была теплая и светлая, как внезапно пробившийся в окно совершенно не мартовский солнечный луч, и за трескотней Натальи он сам не заметил, как его накрыли воспоминания из его далекого прошлого. Тогда он был даже моложе Николеньки, и впервые в жизни он оказался в Ново-Екатерининской больнице [1], где о ту пору работал отец, каким-то чудом вернувшийся из Севастополя [2]. Долг для отца был всегда немного выше семьи — он не побоялся выехать на театр военных действий в Крымскую кампанию вместе со многими другими врачами и фельдшерами, оставив в Москве супругу и совсем крошечного сына. Спустя годы Яков иногда размышлял о том, какие, наверное, мысли должны были блуждать в голове у его матери за время отсутствия отца, особенно в течение тех нескольких ужасных месяцев, когда она не получала от мужа никаких писем. Каких трудов, должно быть, ей стоило сохранять бодрость духа и веру в лучшее! После возвращения отца мать навязчиво стремилась заботиться о нем, словно пыталась восполнить какую-то навеки утраченную Платоном Германовичем там, во время осады несчастного города, часть души. Штольман редко видел отца улыбающимся или смеющимся, сложно было и от него добиться похвалы или каких-то проявлений нежности, а в раннем детстве Якова отец даже пугал его своей резковатостью. Совсем иной была жизнерадостная и ужасно смешливая Елизавета Павловна, сумевшая сохранить в себе, при всем своем логическом уме и отнюдь не женской силе духа, что-то непосредственное, ласковое и ребячливое до конца своей жизни. Артистизма ей тоже было не занимать — Яков до сих пор улыбался, вспоминая, сколько песен она знала и с каким драматизмом мать умела читать ему сказки на ночь. Иногда она их даже сочиняла сама, причем на следующий вечер не всегда вспоминала все детали, чтобы связно продолжить сюжет начатой накануне истории, в чем мальчик, обладавший с ранних лет цепкой памятью, неизменно ее уличал. В тот раз Елизавета Павловна, души не чаявшая в своем суровом муже, зачем-то решила привести Якова к отцу на службу. Платон Германович не был сильно рад такому визиту и долго ворчал, что ребенку в больнице уж точно делать нечего, хотя взгляд его при виде супруги и сына всегда чуточку теплел. Яков помнил его так ярко, как будто это было вчера — худощавую невысокую фигуру, кудрявые, как будто всклокоченные черные волосы, плотно сжатые тонкие губы, немного непримиримый пристальный взгляд почти не мигающих голубых глаз (на самом деле отец просто плохо видел левым глазом, пострадавшим во время одного осколочного ранения, и пытался сфокусировать зрение на лице собеседника). Голос у него был звонким и совершенно командным — даже в больнице, полной людей, мальчик мог безошибочно определить, где находился отец с его отрывистыми лаконичными приказаниями и суровыми отповедями тем, кто смел нарушать режим и диету. — Ну что ж, Яков, — иронично заметил тогда отец, — Раз уж вы пришли, тогда делом займитесь. Поможете Сергею Кирилловичу пересчитать кое-что в больничной аптеке. Заодно повторите счет до ста, а то больно вас маменька избаловала. Там-то внимательный мальчик и провел свое самое первое в жизни расследование — питавший склонность к арифметике, он обратил внимание при подсчетах на подозрительную убыль мыла, которое, оказывается, иногда оставлял у себя в кармане один нечистый на руку фельдшер. Мать тогда со свойственным ей юмором заметила, что, кажется, у них в семье растет маленький Видок [3], которому впору становиться больничным счетоводом, на что отец лишь хмыкнул, хотя в глубине души он был горд аналитическими способностями сына. Потом, когда раз за разом он пытался увлечь подросшего Якова медициной, мальчик не раз его удивлял: то заявил, что пациентку Сырникову, кажется, муж избил, а не она сама упала, то впечатлил одну попечительницу госпиталя тем, что быстро нашел ее пропавшую левретку — между прочим, совершенно отвратительное, кусачее и слюнявое создание. И хотя отец часто ругал Якова и устраивал ему выволочки за те или иные его шалости, в особенности с картами, к которым его совершенно случайно пристрастил его умерший в молодости дядя Сократ (дед Якова по отцовской линии назвал сыновей в честь древнегреческих философов, будучи весьма увлеченным античностью [4]), будущий следователь сыскного отделения знал, что папенька все равно его очень любит и по-своему гордится им. А с возрастом Платон Германович, много работавший и в больнице, и частным образом, а то и помогавший квартальному надзирателю Мясницкой части с его уголовными расследованиями, вовсе стал мягче. Однажды, уже совсем незадолго до его такой нелепой ранней смерти, от которой он мог бы уберечься, будь он чуть требовательнее к своему рабочему быту, он как-то внезапно обнял пятнадцатилетнего Якова и сказал, чтобы он позаботился об их семье, если с ним что-то случится. Как будто он предчувствовал свой скорый уход. Таким отец и остался в его памяти — крайне сдержанным, спокойным, местами жестким, но настоящим человеком, для которого честь и долг никогда не были пустыми звуками. — Так когда мы сможем увидеть тетушку? — требовательно повторила Наталья, выдернув Штольмана из его детских воспоминаний. — Если честно, в отличие от моего коллеги доктора Юрского, я не очень рад вашему визиту, — помрачнел доктор. — Травма была достаточно тяжелой, с повреждением черепных костей. Чудо и еще раз чудо, что она не только осталась жива, но и даже пришла в себя. Однако как приглашенный специалист по нервным заболеваниям, я настаиваю, чтобы посещение ваше было непродолжительным и исключительно под моим надзором. У больной Феофановой я наблюдаю некоторые отклонения. И уж совсем мне не нравится, уж простите великодушно, господин Штольман, идея полицейского допроса пациентки. — К сожалению, я вынужден настаивать на этом, — возразил Яков. — Пелагея Степановна является единственной выжившей жертвой крайне опасного преступника. Любые сведения, которые она нам даст, могут помочь изобличить и поймать убийцу. — Мой учитель, профессор Мержеевский [5], был бы против, — сердито ответил доктор. — Но препятствовать, я так понимаю, бесполезно. Пойдемте за мной. — Наташа, можно я тоже пойду? — робко спросил у тетки Николенька. — Я хочу видеть бабиньку. Наталья вопросительно взглянула на врача. Доктор Данилло [6] тяжело вздохнул, однако твердостью характера он явно не отличался и потому лишь пожал плечами. В ответ мальчик просиял, тут же подскочил к тетке и крепко схватился за ее тонкую, но изуродованную домашней работой руку. На своей больничной койке Пелагея Степановна казалась еще меньше и суше, чем накануне нападения. Свиридов смотрел на ее забинтованную голову не без суеверного страха, а Якову Платоновичу неожиданно стало гадко на душе оттого, что сейчас ему придется вызывать неприятные воспоминания у больного и старого человека, к которому он вдобавок питал теплые чувства. — Бабинька! — закричал Николенька и бросился к старушке. Он обнял свою бабушку и осторожно взял ее за правую руку. — Коленька, — тихо и очень слабо ответила Пелагея Степановна. Она попыталась улыбнуться, хотя было видно, что даже такое легкое движение далось ей с трудом. — Дорогой мой. — Тетушка, ну что же вы, — внезапно всхлипнула Наталья, которая, по-видимому, осознала всю тяжесть состояния своей родственницы. — И ты здесь, Наташа? — почти прошептала Пелагея Степановна. — Ты прости, что тебя вызывать из Москвы пришлось, но что поделать… Она попыталась развести руками, которые плохо ее слушались. Свиридов, окончательно убедившийся, что Феофанова все же не обезумела и бросаться на них явно не будет, сочувственно сморщился. — Ну что вы, тетушка Пелагея, о чем речь, — Наталья села рядом с койкой больной и взяла ее за другую руку. — Вот вы поправитесь, и мы все в Москву уедем. И будем там хорошо жить. — А кто приглядит за квартирой Фелисаты Егоровны? — выдохнула Феофанова. — Мы что же, бросим ее? Свиридов и Штольман переглянулись. Доктор Данилло выразительно посмотрел на них. — Я ей чай должна была сходить купить и поставить. Она, должно быть, сердится на меня, что я здесь и все к ней нейду. Надеюсь, ты не разрешаешь Коленьке в ее комнате бегать? Не стоит ее сердить, она наша благодетельница… — Пелагея Степановна, — осторожно позвал ее Штольман. — Яшенька, — узнала его пациентка и тоже слабо улыбнулась. — И вы здесь? Я вас так давно не видела! Как же вы узнали, что я тут, болею? Вам матушка ваша отписала? Штольман почувствовал легкую панику — потеря разума и памяти ему казалась всегда одной из самых страшных вещей, что может случиться с человеком. Это был один из его глубинных страхов. Однако он сдержался и постарался собраться с мыслями. — Пелагея Степановна, — как можно мягче сказал он. — Моя матушка давно умерла. Десять лет тому назад. — Как жалко, — с искренним расстройством ответила несчастная старушка. — Ах, Наташа, до чего она была замечательной женщиной! Она иногда к нам приезжала на Малую Подъяческую [7], проверяла, как сын устроился. Такая воспитанная дама… Наташа обернулась на Якова Платоновича. На ее лице явно читался страх. — А еще Фелисата Егоровна… — начал было Яков и осекся, глядя на доктора Данилло. Доктор осторожно кивнул. — Тоже скончалась, — тихо закончил следователь. — Как? — пораженно спросила Феофанова. — Не может быть! Почему это она умерла? Была вроде в добром здравии. Ну еда ей не нравилась, знать, я плохо стряпаю… — Пелагея Степановна, — прервал ее твердо Яков, наконец решившись, — Ее убили. Убил тот же человек, что на вас напал. — Убили? Надо же! Вы, наверное, что-то путаете, Яшенька. Совсем вы заучились, бедный, со своими конспектами. Наташа, позови Поленьку, пусть она сделает нашему студенту чай с мятой, он, видать, переусердствовал со своим учением. Наталья резко отвернулась, всхлипнув, а Яков лишь прикрыл глаза. — Бабинька, мама умерла, — недоуменно прервал тишину Николенька. — Да? — растерянно ответила Пелагея Степановна. — Какой сегодня ужасный день! Все умирают… Холера у нас, что ли? — Господа, я думаю, больше не стоит утомлять любезную Пелагею Степановну, — вздохнул доктор. — Я вас предупреждал. — Постойте, — Яков решил не сдаваться. Он вынул из кармана пальто уже не раз выручавший его портрет работы Серова. — Пелагея Степановна, а этого молодого человека вы помните? Хоть немного? Старушка попыталась сесть, чтобы разглядеть рисунок поближе. — Какой красивый, но злой господин, — чуть мечтательно сказала она. — Что-то помню… Знакомое лицо… Свиридов и Штольман с надеждой посмотрели на нее. «Ну же, голубушка, вспомни», — отчаянно подумал Яков. — Да, знакомый. Я его видела, — выдохнула наконец Пелагея. — А где вы его видели? — Не помню, голубчик… устала. Он плохой мальчик… невоспитанный… как Павлик Вельяминов… Фелисата Егоровна жаловалась… Феофанова уснула. Коля нежно погладил бабушку по щеке. — Пойдем, мой дорогой, — тихо позвала его Наталья с какими-то удивительно нежными интонациями, которые раньше Яков от нее не слышал.  — Станислав Никодимович, каковы ваши прогнозы? — первым делом спросил Яков, как только они покинули палату. — К сожалению, пока утешить особо нечем, — печально развел руками доктор. — Голубушка, ради Бога, не плачьте. — Наташа, ты чего? Бабинька же живая, — тихо сказал Николенька. Девушка не выдержала и очень тихо и беззвучно пустила слезу, а Свиридов сочувственно протянул ей платок раньше, чем это успел сделать Яков. По глазам урядника было видно, что он был готов и заключить юную Аверьянову в объятия, если она попросит, что заставило Штольмана самую малость усмехнуться про себя, насколько это было возможно при столь печальных обстоятельствах. — Как же мы теперь, господин доктор, — прерывающимся голосом сказала она. — Она же совсем больна, как я ее повезу-то! — Ну все не настолько плохо, — постарался найти слова утешения доктор. — Возможно, частое общение с вами и этим юным господином поможет ей постепенно вспомнить хотя бы основное. Полагаю, что ей слишком неприятно вновь переживать в своей памяти произошедший с ней ужасный инцидент, потому ее разум отторг все тяжелые и травмирующие ее воспоминания. Такие случаи описаны в мировой практике. Кстати, есть у меня интересная теория. Я вот изучаю влияние некоторых химических веществ на мозг человека, например, вред от воздействия спорыньи и фосфора. Некоторым пациентам очень помогало гипнотическое воздействие. Быть может, и Пелагее Степановне оно поможет. Это совершенно чудесная методика… — То есть все-таки лечение возможно? Боже, господин доктор, я же вовек с вами не расплачусь! — Наталья Федоровна, голубушка, ну что вы. Ваша родственница представляет уникальный случай для науки, деньги мне за это совершенно не нужны. Уверен, что и Юрский с вас ничего не возьмет. — Гипноз, — хмыкнул Яков. — Вы еще скажите спиритический сеанс. — Зря вы так, Яков Платонович, — вздохнул доктор. — Не знаю насчет спиритизма, признаюсь, мне общения с живыми более чем хватает, чтоб еще и духов вызывать. А вот гипноз — это вполне себе научное явление. И, между прочим, сам профессор Шарко не без успеха применял его при лечении пациенток, больных истерией. Это же прорыв в науке! А не это английское варварство с удалением матки… [8] — Ну-ну. Думаете, это поможет при тяжелой травме? — Кто знает, кто знает. Лично я предпочитаю верить в науку и в прогресс, а вы? — Разумеется. — И я очень верю! — воскликнула Наталья, прижимая к себе Николеньку. Когда они вышли на улицу из душного и тяжелого помещения больницы, Наталья, уже окончательно переставшая плакать, напряженно посмотрела на Штольмана и Свиридова. — Спасибо вам за все, господа. Наверное, дальше мы сами, — выдохнула она. — Что вы, я провожу вас, — тут же подбежал к ней Свиридов. — Не стоит, — неожиданно властно остановила его девушка. — Я думаю, нам с Колей нужно сейчас немного побыть одним. Осознать… случившееся. — Это может быть опасно, — осторожно заметил Штольман. — Все будет хорошо. Не волнуйтесь так за нас, — сказала девушка и вдруг произнесла зло: — Вы когда этого упыря с портрета поймаете, мне его непременно покажите. Я ему плюну в лицо. Оревуар, господа. Коля, пойдем, не стой столбом. Девушка с мальчиком развернулись и покинули полицейских так быстро, что опять они не успели ничего ей сказать. — Какой характер, — не без восхищения заметил Свиридов. — Да, нрав у Аверьяновой отнюдь не для простой служанки. Она скорее госпожа Аверьянова, — хмыкнул Штольман. *** Мартовским вечером на одном из петербургских вокзалов неожиданно появился светловолосый и светлоглазый худощавый молодой человек небольшого роста. Был он внешне совершенно неприметным и даже не очень интересным, хотя уродом его никак нельзя было назвать. Единственное, что обращало на себя внимание — его легкий загар, как будто юноша приехал из южной части империи, где, как известно, даже в марте редко бывали холодные зимы. Ходил он мелкими шажками и немного сутулился. — Психический. Тоже мне выискался, товарищ, — раздраженно пробурчал этот господин, однако его ремарку никто не услышал и ни у кого она не вызвала любопытства. Он был ужасно зол и на себя, и еще больше на этого полоумного, который, видать, просто не мог не распространять свои больные наклонности на всех подряд. Это ж надо так наследить! И он тоже идиот, доверял ему, а ведь знал, что он со странностями! И все так вовремя! Тонкие губы юноши сжались в ниточку, на шее заходили желваки, а кулаки непроизвольно сжались. Дело должно было вот-вот кончиться — все уже было готово: и этот дурачок Браун приехал и получил свои карты местности, и царственный пьяница, совсем потерявший голову от легких денег и от своей дуры Окфорд (пустая, глупая бабенка, как же противно ее было обихаживать в Лондоне и подкладывать потом под монаршьего выродка), уже поддался уговорам, и он совершенно законно приехал в эту Богом забытую вонючую пустыню, где местным дикарям вдруг понадобилась железная дорога. Изящнейшая комбинация, все было идеально! И тут эта сволочь вместо того, чтобы по-тихому сделать дело, устраивает какой-то адский театр, подставляя всех под удар. Только подчищать в Петербурге ему еще не хватало! Он чуть сильнее затянул на своей тонкой бледной шее клетчатый шарф. Все-таки если хочешь сделать что-то хорошо, то надо это делать самому. А не поручать всяким недоумкам. «На одного разумного человека штук десять неуравновешенных», — злился он. Вскоре он заметил за собой слежку — какого-то чрезмерно волосатого мужчину в черном пальто. Следил этот мужчина неумело и глупо. Слава Богу, хоть не фараон, а клоун оккультный, еще один милый друг давно забытых лет, прости Господи. И даже Разумовский, единственный нормальный человек в этом балагане, как назло поехал разбираться со своей наследственной тяжбой в Териоки. Жадный он, конечно — ради клочка земли своего кузена с семьей по миру пускать, ну да ладно, это может, еще для дела сгодится. Хотя нет, плохо все равно. Очень плохо. Надо спешить. На выходе из здания вокзала он столкнулся с невысоким чернявым молодым человеком, по виду выходцем с Кавказа, который так спешил, что чуть не сбил его с ног. — Извините, — робко буркнул он. — Извиняю, мусье, — чуть развязно хмыкнул неинтересный молодой человек в ответ. Ай да Ванька, ай да сукин он сын, экий пассаж! Ну ничего, qui quaerit, reperit [9], и здесь найдем. *** — Георгий Асланович, признаться, я по вас скучал, — добродушно улыбнулся Сотников, отпивая из стакана чай. — Как в Казани, не очень холодно и сыро? — В Казани хорошая погода, — ответил Дударов. Лицо его было немного возбужденным, но очень довольным. — Яков Платонович, я был у… — Судя по выражению вашего лица все живы и здоровы, так что давайте про то, что касается нашего дела. Все остальное расскажете потом и tête-à-tête, — выразительно посмотрел на него Штольман. — Хорошо, — вздохнул Дударов. — Чаю? — Не откажусь, я с поезда сразу сюда. Сотников заботливо налил Георгию стакан, не пожалев ни заварки, ни кипятка. — Что выяснили про нашу покойницу и ее племянника? — нетерпеливо спросил Штольман. — Ну про Фелисату Егоровну не так уж и много. Вместе с родной сестрой, по слухам, она соперничала за сердце ветреного помещика Вельяминова, и после того, как он женился на ее сестре Надежде, она приняла предложение одного петербургского чиновника и с тех пор практически безвылазно жила в столице. С племянником у нее отношения были более чем прохладные, однако Фелисата Егоровна все же навещала родню и поддерживала с ней переписку, особенно после того как Вельяминов-старший ушел из семьи. А вот племянник ее весьма оригинальный господин. Дударов вкратце пересказал все то, что он узнал от профессора Травникова о кружке Арьева и его участниках. — Да уж, интересная история вырисовывается, — заметил Сотников, когда рассказ коллежского секретаря был окончен. — Выходит, Вельяминов был замешан в политическом деле, из-за чего был вынужден уехать в Англию. Вдобавок не без помощи одного из своих профессоров, — мрачно заключил Штольман. — Именно. Я не поленился узнать все об оставшихся членах кружка, хотя, признаться, это было непросто. Родственники у каждого как на подбор — все нелюбопытные, однако я все же смог кое-что выяснить. — Что же? — Первое занятное обстоятельство — это то, что четверо из них: Вельяминов, Золотилин, Пыжов и Ракитин — были друзьями еще детства и знали друг друга до поступления в университет. Поведение их в отрочестве было весьма скверное: их не раз замечали как пьяными в домах терпимости, несмотря на нежный возраст, так и за живодерством и всякими хулиганскими проделками. Это все имело место, между прочим, задолго до знакомства с Арьевым и его идеями. И хотя матушка Ракитина Аделаида Андреевна и рассказывала мне о чистом ангеле, отделение полиции не всегда придерживалось такого мнения. Однако родители наших милых мальчиков не раз способствовали тому, чтобы все эти истории благополучно забывались и никак не портили им жизнь. По крайней мере, это я узнал от секретаря полицейского участка Старо-Татарской слободы [10], что по возрасту будет даже, пожалуй, старше господина Лыкова. Только у него память как раз оказалась отличной, в архивах ему копаться было не нужно. — Очаровательно, — саркастически буркнул Сотников. — Да уж, из моей гимназии они за такое бы вылетели с волчьим билетом, — задумчиво протянул Штольман. — Что-нибудь еще любопытное? — Про нынешнюю жизнь организатора их студенческого кружка Григория Матвеевича Арьева известно крайне мало. Его отец после истории еще со старшим братом Григория был сослан в приход в небольшой деревне, ведь скандал был неимоверный: священник — и вырастить двух политических. К сожалению, год назад он умер, так что ехать к нему было бессмысленно. Сестры Арьевых, числом пять человек, также ничего не смогли сказать. Матушка же их тоже скончалась, причем давно — от удара, как и мать Вельяминова — однако, судя по рассказам дочерей, тут все произошло от естественных причин: она просто не выдержала всей этой драмы с бунтом и ее сыновьями среди зачинщиков беспорядков. — И где эти веселые братья теперь? — нахмурился Штольман. — По утверждению профессора Травникова, оба они должны находиться в ссылке. Однако мне достоверно стало известно, что это не совсем так, и профессор не знал всех обстоятельств дела. — Вот оно что, — хмыкнул Яков. — Старший Арьев, Николай Матвеевич, оказывается, был отправлен всего лишь в Самарскую губернию без права восстановления в университете. Впоследствии ему было разрешено поселиться недалеко от своих сестер в Казанской губернии. Он находился под надзором, что, впрочем, не мешало ему иногда ездить в город и вполне возможно, что встречаться с друзьями своего младшего брата, однако вел он себя тихо, потому формально обвинить его было не в чем. Не без участия Аделаиды Андреевны Ракитиной и ее многочисленных знакомых ему было разрешено экстерном сдать курс юридического факультета, и примерно несколько месяцев назад он уехал, вы не поверите, сюда в Петербург, где ему якобы предложили работу [11]. А вот Григорий Матвеевич находился несколько лет в Иркутске, после чего куда-то исчез. Более о нем ничего неизвестно: сестрам он давно не писал, точного адреса его они не знают, и, судя по их неприязненным отношениям, вряд ли они этим интересуются. Вот вам и поповичи. — Какие занятные перемещения, что-то меня они тревожат, — напряженно заметил Штольман. — Меня тоже, Яков Платонович. И более того, упомянутые Травниковым молодые люди не единственные, кто были вовлечены в эту историю, однако большую часть фамилий мне установить, к сожалению, не удалось: все участники, в основном, дворянского происхождения и довольно хорошие студенты; родители и даже некоторые профессора поспособствовали тому, чтобы историю максимально замяли, тем более, что они действительно не планировали никаких покушений, а только болтали да эпатировали — тут Травников прав, — развел руками Дударов. — А портрет вы показывали? Может, одного из них профессор узнал? Дударов покаянно опустил голову и признался в своей глупой оплошности Штольману, вызвав у того краткий, но яркий приступ гнева. После вспышки Штольмана в кабинете на некоторое время воцарилась тишина, которую неожиданно прервал Сотников. — А что по телам, дражайший Георгий Асланович? Не снится ли вам теперь дурных снов по ночам, как мне? — ворчливо съязвил Сотников, с тоской вгрызаясь в нечто постное, что ему передала супруга через Зуева. — Было несколько подозрительных случаев, на которые я обратил свое внимание. Во-первых, в январе сего года, на святки, в полынье реки Казанки одним рыбаком было обнаружено тело некой Хавроньи Спицыной, проститутки восемнадцати лет. Из-за того, что тело находилось в холодной воде, оно довольно неплохо сохранилось, вдобавок Спицыну разыскивали ее товарки, потому опознание не затянулось. Манера сходная — разрезанное горло и распоротый живот, часть органов в брюшной полости отсутствовала, однако тогда все списали на реку и сочли, что ее внутренности… простите, — Дударов позеленел и поморщился. — Вымыло водой. Списали на ограбление неустановленными лицами. — Возможно, наша барышня, — согласно покачал головой Сотников. — В самом начале февраля была также найдена некая девица около двадцати лет, занимавшаяся бродяжничеством и попрошайничеством. Убили ее все тем же образом, однако там даже личность не смогли установить. — Ротозеи одни кругом, — с досадой буркнул Штольман, будучи все ещё под впечатлением от признания Дударова. — И, наконец, весьма подозрительно самоубийство студента Котова, Сергея Дормидонтовича, — заключил Георгий, виновато глядя на начальника. — А этот-то здесь при чем? — приподнял брови Сотников. — Сергей Котов, как выяснилось, также имел отношение к кружку Арьева, хотя активного участия в нем не принимал и от подобной деятельности совершенно отошел еще в восемьдесят первом. В феврале, незадолго до предполагаемого переезда нашего убивца в столицу, его нашли повешенным. Списали на самоубийство, но что-то там не так, ей-богу, да и никаких видимых причин у него не было. Быть может, зря этот факт привлек мое внимание, конечно, но странно… — Все правильно, это тоже может быть важно, — неожиданно одобрительно кивнул Яков Платонович. Было сникший после отповеди начальника из-за потери копии столь важного рисунка Дударов чуть оживился. — Несмотря на вашу дурацкую оплошность, — Георгий уже было вновь съёжился расстроенно, — Вы хорошо поработали и исправили ее как могли. Выходит, в ближайшие дни нам придется разыскать всех этих господ в Петербурге. Возможно, нам повезет, и среди них и будет наш таинственный убийца. — Ваши слова да Богу в уши, — хмыкнул Сотников. — Вы же знаете, что я материалист и уповаю лишь на хорошо проведенное дознание, — пожал плечами Яков. — Тем более, что круг подозреваемых явственно сужается. — Эх, поймать бы злодея до воскресенья, — вздохнул Дударов. — Двадцать четвертого Пасха, будут гуляния. Страшно представить, что сотворит убийца. Сомневаюсь я, что он не воспользуется праздником. — Да уж, Лисицын нас по голове не погладит, ежели не поймаем, — чуть обеспокоенно заметил Сотников. — Яков Платонович, с вашего разрешения я пойду-ка домой. Завтра Чистый четверг, мы с супругой на вечерню пойдем, за огнем [12]. Хотел бы выспаться накануне, если вы не возражаете. — Нижайший поклон Ларисе Николаевне! — слегка встрепенулся Дударов, вызвав у Сотникова едва заметную усмешку. — Разумеется, — махнул рукой Яков. — Отчет я сам составлю. И вы, Дударов, домой идите. Завтра с вами поговорим уже, пожалуй. Дударов, которому, помимо передачи поклона Ларисе Сотниковой, явно не терпелось сообщить начальнику новости из семьи Штольманов, немного разочарованно притих, а Сотников с любопытством посмотрел на Георгия Аслановича, но промолчал. Вскоре они оба ушли. За окном уже было совсем темно, и опять пошел мокрый неприятный снег. Яков по своей какой-то очень старой привычке одернул манжеты рукавов и встал у окна, чуть отодвинув гардину. На город опустилась густая серая дымка, сквозь которую слабо пробивался неяркий свет луны; дома и рябь каналов тоже казались какими-то серо-белыми и навевали меланхолическое настроение. Дурное предчувствие почему-то мучило Штольмана как никогда ранее, хотя он еще не подозревал, как круто изменится его жизнь на следующий день, двадцать первого марта.