Цугцванг

Он видел темный узкий коридор, тускло освещавшийся свечами. Коридор кончался резной дверью с оригинальными разноцветными витражами, и он искал из него выход, стучась в другие, не столь интересные двери слева и справа. Но все они были заперты, и на какой-то момент он почувствовал себя загнанным в ловушку зверем. Раздражало то, что он никак не мог понять, как здесь оказался. Почему он ищет выход? Что это за здание? Быть может, здесь притаился преступник? Он привычным жестом засунул правую руку в карман пальто. Револьвер был на месте, и его рукоять успокаивала и чуть холодила руку. Интуиция подсказывала, что нужно спешить, иначе произойдет что-то неминуемое. Наконец, одна из дверей поддалась, и перед его взором раскинулся огромный зал с окнами, выходящими в густо заросший зеленый сад. С потолка свисали обрывки цветной бумаги и вроде бы конфетти; где-то в отдалении оркестр играл, кажется, какой-то модный венский вальс, что он слышал однажды в Летнем саду, когда вел очередное расследование. В зале должен был быть бал-маскарад — он точно это знал — но никого не было видно, и были лишь слышны смех и гул голосов. Он растерянно остановился, засунув револьвер обратно в карман. Зачем он здесь и где все? И тут перед ним возникла совсем юная девушка, на вид лет семнадцати, хрупкая, не очень высокая и тонкая, с большими светлыми глазами и пепельными волосами. Он очень смутно видел ее черты, как будто сквозь водную пелену, но отчего-то понял, что она хороша собой и чем-то опечалена и встревожена, что составляло заметный контраст с окружающей обстановкой. Он попытался оглядеть себя, вдруг с ним что-то не так, и внезапно почувствовал странную досаду и даже недовольство: зачем он это делает, перед незнакомой девушкой, которую даже толком не видит до конца, хотя так остро хотелось разглядеть. И какого черта его привели сюда? — Кто вы? — хрипловато спросил он, нахмурившись. — Зачем я здесь? Девушка лишь неуверенно протянула к нему руку. Ладонь ее была розовой, маленькой и узкой, с тонкими изящными пальчиками, которыми он, всегда питавший слабость к красивым девичьим рукам, на доли секунды залюбовался. Губы ее чуть шевелились, явно что-то повторяя, но он ничего не мог услышать. Он попытался коснуться ее пальцев: казалось, что они должны быть нестерпимо горячими — но в последний момент передумал и отдернул руку. — Ты можешь никогда не найти ее, будь осторожен, — вдруг раздался над самым ухом женский быстрый шепот, от которого он вздрогнул — это был мамин голос. И тут он круто обернулся и провалился в темноту. Через мгновение Яков проснулся и резко сел на кровати. В висках стучало словно молотом, а сам он задыхался, будто обежал весь Васильевский остров, а то и путь от Спасской до Остоженки [1]. Штольман прикрыл глаза, чуть нажал на них и, слегка придя в себя, обернулся на старые, еще отцовские часы, стоявшие рядом с кроватью на тумбе. Стрелки показывали шесть утра. «Хорошенькое пробуждение, и это в такой день», — подумал он с усмешкой. Он встал и подошел к большому зеркалу у окна. Уже рассвело, и еще по-весеннему несмелые солнечные лучи упали на его лицо. На него смотрел очень уставший и обеспокоенный мужчина с тяжеловатым взглядом серых глаз и ироничной усмешкой. Со странным чувством он вдруг заметил у себя морщину возле брови, точь-в-точь такую, какая была у отца и у деда. — Стареете, Яков Платонович, — сказал он своему отражению. — С днем ангела вас! [2] «А ведь если бы вчера не сказали, что двадцать первое число на носу, так бы и забыл про свой тридцать четвертый день рождения», — гаденько сообщил ему его внутренний голос. — «Это все потому, что один живешь. Разве что письма из Казани получишь да телеграмму поздравительную сам знаешь от кого. И даже Марфы Григорьевны нет, она выходной взяла». Он зло мотнул кудрявой головой. Все эти невеселые мысли были совсем не ко времени, ведь сегодня предстояло разыскать всех бывших членов арьевского кружка с самими братьями. Задача эта казалась не столь легкой, учитывая, что многие из этих молодых людей вряд ли стремились быть обнаруженными. Уже за завтраком странный сон полностью улетучился из его головы, оставив место лишь еле осознаваемой тревоге. *** А в небольшом торговом городке Затонске, что за много верст от столицы, в это самое время на себя в зеркало с не меньшим неудовольствием смотрела семнадцатилетняя гимназистка Анна Миронова. Она ясно видела на лице и дурацкий прыщ, и следы от вчерашних слез затаенной обиды в подушку — сын тетушки Липы Сашка, глупый мерзкий мальчишка, весь день накануне дразнил ее, что с таким прыщом ей только и впрямь пойти в курсистки, женихи, мол, и так разбегутся. А уж что ей устроили маменька и тетка, услышав ее сентенции про то, что она хочет после гимназии учиться дальше и приносить пользу обществу, а не бегать за офицерами да сидеть на этих скучных бесконечных вечерах! И в то же время, будто какая-то наивная дурочка, начитавшаяся романов и втайне надеявшаяся на большую любовь, что однажды к ней придет, она решила проверить Сашкины слова. Для этого, как говорили девочки в гимназии, нужно было загадать на ночь, чтобы ей приснился ее суженый, положить под подушку расческу и повторять заклинание определенное число раз. И что же? Увидела такую глупость — какую-то смутную, впрочем, приятную худощавую фигуру, мягкие на вид руки, до которых так волнующе было бы дотронуться, и недовольное хмурое лицо. Даже во сне ей и то не были рады. — Эх, вот окончу гимназию и попрошу дядю научить меня метать ножи. Будете знать, как хмуриться, тоже мне, месье жених, — ухмыльнулась она и показала своему отражению язык. А затем Анна, перекинув густую русую косу через плечо, поспешила вниз, на ходу про себя повторяя «Лесного царя» [3] — его по немецкому задали: ужасно хотелось хорошей оценки перед праздником, да и вообще порадовать старика Мейера чистым произношением. *** — Яков Платонович, разыскал я одного из ваших орлов, старшего Арьева, Николая Матвеевича, — тараторил Зуев своим визгливым противным голосом. — А все потому, что у меня дядька всех хороших адвокатов знает. Этот Арьев работает у самого Можаева, представляете? — У того Можаева, о котором я подумал? — взметнул брови Штольман. — Да, это просто потрясающе, — подхватил возбужденную речь Зуева Дударов. — Они же с Плевако знаменитости, только Плевако в Москве сидит, а Можаев здесь, в столице. — Однако же выбрал он себе помощника, — проворчал Сотников, неодобрительно покачав головой. — А это очень похоже на Можаева, — радостно заключил Зуев. — Он же в таких делах защитником выступал! Помните ту историю со стачкой на заводе Пульмана в Новгородской губернии? — Это когда рабочие возмущались низкой оплатой труда и плохими условиями проживания? Помню, очень скверное дело, и вроде даже с жертвами, — чуть задумавшись, сказал Штольман. — Совершенно верно, — закивал головой Зуев так бодро, как будто речь шла об увеселительной прогулке, — Они еще тогда возмутились, что их работать заставили в Иоаннов день [4]. Казаков нагнали, солдат, ужас что творилось, столько человек под суд отдали. И что же? — Что же? Неужели зачинщиков оправдали? — заинтересованно спросил Штольман, который в то время занимался скандальным ограблением квартиры фабриканта Амосова и не следил за процессом по делу Пульмана. — Именно, суд присяжных всех оправдал! А ведь статьи-то! Политические! Вот он какой человек, Можаев. — Довольно беспринципный он человек, вот что я вам скажу, — хмуро заметил Сотников, ставя на стол стакан чая. — Ладно рабочие, тут Пульман действительно жесток был без меры и история там неоднозначная, а вот как он оправдал курсистку Марию Степанову, что жениха своего вместе с любовницей из ревности зарезала! Вы ведь помните, Яков Платонович? Дескать, не знала, что творила, и общество, мол, виновато. Театр из суда устроил, а убийца осталась без наказания. И совершенно неизвестно, что она еще сделает. Может, и сейчас кого-нибудь режет со своими болезнями нервическими. Да и женским курсам какая слава, и так о них слухи ходят невообразимые. [5] — Но ведь преступление страсти же, Николай Викторович! Он ведь так плохо с ней обращался: изменял ей, бил, угрожал, что бросит! — Зуев, это преступление, как ни назови, и за него должны понести заслуженное наказание, — неожиданно строго оборвал письмоводителя Штольман. — Какие бы ни были у жертвы и преступника отношения, решать вопросы надо в рамках закона или по крайней мере по-человечески, а не по-волчьи. Она с ножом бросилась на двух человек и, между прочим, лишила их жизни. Если вы думаете иначе, то, боюсь, работа в полиции не ваше. А Можаев действительно оказал обществу медвежью услугу. Зуев хотел было возразить, но, заметив пристальный и действительно сердитый взгляд начальника, умолк. Сотников же только пробурчал что-то невнятное и раздраженное про юношеский романтизм. — Что ж, в любом случае с эдакими симпатиями я не удивлен, что он согласился взять Николая Матвеевича к себе. Небось тоже счел его жертвой полицейского произвола, — вздохнул Яков. — Едем к старшему Арьеву и Можаеву? — Едем, Яков Платонович, — важно кивнул головой Дударов. — Вам понадобится кто-то, кто бы смог найти к Можаеву подход, он человек в общении сложный, — не без надежды заметил Зуев. — Ведь без его ведома к его помощникам не подобраться, он знаете какой мнительный. А я с Можаевым один раз виделся, он к дяде на званый вечер был приглашен. Я с ним даже здоровался. Дударов обеспокоенно посмотрел на Штольмана. Болтливый Зуев был действительно известным поклонником красноречивых адвокатов и обожал в свободное от работы и сплетен время ходить на открытые показательные процессы, так что весь путь им явно предстояло слушать его панегирики Можаеву. А самому Георгию Аслановичу не терпелось наедине рассказать начальнику, наконец, про самочувствие его казанской родни. При письмоводителе ведь и не поговоришь толком — разом по всему участку разнесет. — Хорошо, — согласился Штольман, и Георгий не удержался и разочарованно вздохнул. — Езжайте с нами, Зуев. Тем более, раз уж вы даже здоровались, то считайте, вхожи в дом. Не заметивший штольмановского сарказма Зуев просиял. — А я тогда попробую-ка в архивах своих поискать других бывших господ студентов, — кивнул Сотников и не без удовольствия снова взял горячий стакан в руки и отхлебнул свой неизменный утренний чай, вызвав у Якова легкую зависть. *** Знаменитый адвокат Дормидонт Никодимович Можаев жительствовал и работал не очень далеко от полицейской части, в роскошном особняке на Малой Морской улице [6]. Он был выстроен в сдержанном классическом стиле, однако и затейливые решетки балконов, и изящные арочные окна на третьем этаже — все говорило о богатстве обладателя дома. — Кажется, надо было в адвокаты идти, а не в полицию, — не удержался от мечтательного замечания Зуев, с восторгом оглядывая огромную и дорого обставленную приемную с вазами в греческом стиле. Дударов, и без того раздраженный нежелательным спутником, бросил неодобрительный взгляд на письмоводителя. — Не отчаивайтесь, Никита Алексеевич, у вас еще вся жизнь впереди, — ухмыльнулся Штольман. — Главное, не забудьте в помощники себе взять кого-нибудь интересного, вроде Николая Матвеевича. В ответ на это замечание Зуев лишь повел плечами, а Дударов не удержался от смешка. Вскоре все трое были приглашены в кабинет Можаева. Хозяин особняка оказался очень высоким и грузным человеком примерно пятидесяти лет с пронзительными голубыми глазами и залысинами, которые он пытался скрывать затейливыми начесами из оставшихся длинных волос. Как и Штольман, бороду и усы он вопреки моде не носил, зато у него были небольшие полукруглые очки, явно дорогие, как и его роскошный костюм (впрочем, на вкус Якова, при том совсем непрактичный). Светило юриспруденции скорее походил на какого-нибудь известного театрального трагика, чем на адвоката, да и кабинет напоминал Якову больше библиотеку — его цепкий взгляд успел отметить завидно большое книжное собрание Можаева. После краткого и довольного прохладного представления Дормидонт Никодимович вальяжно уселся в кресло, жестом приглашая полицейских тоже присесть, и закурил сигару. «Нет, Веспасиан был неправ, и все-таки у денег определенно есть запах [7]», — мысленно сострил Яков и сам себе удивился: такого припадка остроумия у него давно не бывало, и это был плохой признак — беспричинно и безостановочно шутить и иронизировать в зрелые годы своей жизни он начинал только от нервического ожидания чего-то плохого. Или, может, чушь все это, и судьба просто подарила ему прилив сил и хорошее настроение в его день ангела? — Чему обязан, господа? — чуть лениво спросил Можаев, но медлительность его речи была явным обманным ходом, призванным усыпить бдительность. — Вы пришли по поводу дела инженера Горина, я так полагаю? — Не угадали, — чуть улыбнулся Яков. — Дормидонт Никодимович, — внезапно перебил Штольмана Зуев. — А я племянник Аполлона Игнатьевича, вы меня помните? Мы с вами в прошлом ноябре виделись. Можаев с легким недоумением перевел взгляд на юношу. Штольман почувствовал легкое раздражение, а Дударова вдруг вновь разобрало совершенно непочтительное желание язвительно рассмеяться. — Я помню вашего дядюшку, имел честь быть знакомым, — вежливо ответил Можаев. — Но вас, уважаемый Никита Алексеевич, к сожалению, не так хорошо припоминаю. Неужели вы здесь по личному вопросу, господа? Вот уж не думал, что адвокатские услуги требуются сыскной полиции, однако же, я вас слушаю, излагайте суть вашего вопроса. Можаев иронично улыбнулся, а расстроенный Зуев сник и в кои-то веки прикусил язык. — Нет, ваши услуги как адвоката нам не требуются, — спокойно ответил на сарказм Яков. — Дело в том, что мы хотели бы переговорить с вашим помощником, господином Николаем Матвеевичем Арьевым, о его студенческом прошлом. Во избежание недопониманий, мы сочли нужным оповестить вас об этом разговоре. — Ах вот оно что, — глаза у Можаева недобро сузились. — Не можете заткнуть мне рот, решили подобраться через секретаря? Николай — отличный юрист! Он порядочный и честный человек! И это беда нашего государства, что столь прекрасные умные молодые люди, не находя себе достойного дела, вынуждены становиться на скользкий путь! Это трагедия! — Дормидонт Никодимович, ради Бога, оставьте, вы не в суде, а я не прокурор, — поморщился Штольман. — Гораздо больше политической деятельности вашего помощника меня интересуют его старые связи. Возможно, кто-то из его знакомых причастен ко вполне себе уголовной истории. — Уголовной? Это становится любопытно, — Можаев выпустил дым. — Людочка! В дверях появилась молодая горничная, которая, в отличие от Наташи Аверьяновой, книксены делала безупречно и одета была шикарно, но ни красоты, ни ума родственницы Пелагеи Степановны в ней не было ни на гран [8], и это почему-то с ходу бросилось в глаза. — Позови-ка сюда Николая Матвеевича. Я ведь надеюсь, что господа следователи не будут препятствовать моему присутствию при допросе моего помощника? Имейте в виду, что если у вас есть против него обвинения, то я буду защищать его в суде. Это для меня дело чести, я Николаю в свое время очень помог. — Разумеется, — пожал плечами Штольман, а Дударов напрягся. Яков предупреждающе взглянул на молодого следователя, стараясь одной мимикой внушить ему мысль, что приватного разговора с Арьевым-старшим в этом доме не приходилось ожидать в любом случае. Подавленный Зуев же просто молчал, чуть вжав голову в плечи. Через несколько минут в дверь осторожно просунулись. — Дормидонт Никодимович, звали? Штольман строил предположения о том, как мог выглядеть один из зачинщиков беспорядков почти десятилетней давности в Казанском университете, но такого он не ожидал. Это был ссутулившийся мужчина, который несмотря на то, что ему не должно было быть больше тридцати-тридцати пяти лет, выглядел преждевременно состарившимся. У Николая Матвеевича был длинный ровный нос и густые черные волосы, немного сальные, как будто он не очень следил за ними, да и весь его вид был несколько нечистоплотным. С заросшей бородой и усами Арьев скорее походил на полуграмотного крестьянина, а то и на какого-то раскольника, чем на помощника и секретаря блестящего столичного адвоката. «Протопоп Аввакум, вот он кто» [9], — неожиданно для себя пришел к выводу Яков, и это его впечатление от старшего Арьева еще больше усилилось, когда он встретился взглядом с его горящими карими глазами. На убийцу с портрета Серова он ни капли не походил. — Николай Матвеевич, вами тут интересуются господа следователи, — язвительно заметил Можаев. — Видите, вы становитесь знаменитым. — Вы по поводу моего прошлого? — понятливо кивнул головой Арьев, не тратя время на представления и лишние расспросы. Голос его был зычным и густым. — Знайте, господа, что я во всем уже раскаялся. И наказание свое получил сполна. Как видите, я честный человек и от политики отошел совсем. Можете спросить у господина Пожидаева, он надзирает за мной и может подтвердить мою благонадежность [10]. На последних словах Николай зло вскинул голову и внезапно перестал казаться сутулым и сломленным. — Именно, господа, — поднял палец Можаев. — Я также могу подтвердить, что господин Арьев превосходный специалист и ни в чем подозрительном замечен не был. — Николай Матвеевич, мы пришли не обвинять вас и охотно верим в вашу благонадежность, — раздраженно заметил Штольман. — Нас интересуют исключительно сведения о других членах политического кружка в вашем университете. Того самого, что был разогнан несколько лет назад. Дело в том, что, возможно, кто-то из них замешан в убийствах. А насколько стало известно, почти все ваши бывшие товарищи в настоящее время находятся в Петербурге. — Этот кружок организовал мой младший брат, — хмуро ответил Николай. — У него и интересуйтесь, я к этому не имею ни малейшего отношения. — У нас уже и брат за брата отвечает — хороши методы, — хмыкнул Можаев. — А если бы я и знал, — проигнорировал ремарку покровителя Арьев, зло усмехнувшись. — То доносительством я никогда не занимался и заниматься не буду. — Да причем здесь доносительство, — вспылил Дударов. — Один из ваших казанских знакомых, возможно, режет и потрошит женщин! Любые сведения, что вы можете дать о них, могут помочь с расследованием! — А, то есть вот у вас как, — запальчиво продолжил бывший бунтовщик, — Вы думаете, что ежели кто-то из нас читал недозволенные книги и возмущался иезуитским порядкам, что насаждают везде и всюду, в том числе в университетах, то мы сразу и убийцы, и воры?! Да еще и женщин — какая мерзость! Все знакомые моей семьи — люди порядочные! Ракитин даже воевал, пока многие в тылах отсиживались! — Вот с этого места подробнее, — спокойно сказал Штольман. — Какие вам нужны подробности? Да, я знал, чем занимается мой брат Григорий. Я этого не отрицал никогда, можете изучить то судебное дело. Я уговаривал его не повторять моих ошибок. Ведь и без того ясно, что нам ничего не изменить… Никогда не изменить, все предрешено и бессмысленно… Фанатичные глаза Арьева ненадолго потухли. Он с досадой мотнул головой. — Но когда бы он меня слушал? Дурак, — горько заключил он. — У нас с ним сложные отношения с детства. Яков внезапно испытал сочувствие к побитому жизнью Арьеву, но быстро погасил это зарождающееся неподобающее чувство. — Друзей его я тоже знал. Изредка общался. Но в их дела никогда не лез и задушевным приятелем им не был. И когда их арестовали, для меня это было ужасным расстройством, клянусь. Я пытался им помочь, но кто меня, с моим прошлым, тогда бы выслушал? И так за то, что не попал на каторгу, должен был благодарить судьбу. Знаю, что арестовали и исключили не всех. Некоторые профессора даже пытались вести себя благородно и выгородить Гришу и его товарищей. Дженкинс, например. — Вы о профессоре-англичанине, что работал с Вельяминовым? — Он не только с Вельяминовым работал. Он вообще был знатоком химии и даже организовал что-то вроде кружка научных изысканий. Там было много молодых людей — в основном, с медицинского, но и Павел Александрович тоже был. — Что вы можете рассказать личного о Павле Александровиче? О Ракитине? О других? — Ничего такого, что представляло бы для вас интерес, — холодно ответил Арьев. — Умные и деятельные молодые люди. Ракитин с военным прошлым, старше всех них, знал хорошо жизнь. Вельяминов был блестящим математиком, мечтал о научной карьере. Золотилин… Немного истерик и выпивал, но человек неплохой. Пыжов очень замкнутый и мечтательный, у него всегда была масса самых разных идей. Остальных знал хуже, но уверяю вас, что среди них не было сволочей, вы уж извините. И я искренне считаю, что зря брат втянул их во все это, да и самому ему нужно было оставить эти глупые иллюзии. Я не имею ни малейших сведений, где они, и, как я уже говорил, не общался с ними слишком тесно. Если вы до сих пор не знаете, я и не мог тогда часто бывать в городе, поскольку место жительства мне было определено в довольно отдаленной деревне. Dura lex, sed lex [11]. Штольман поймал себя на мысли, что из уст Арьева латынь звучала странно и сильно контрастировала с его крестьянской внешностью, хотя было очевидно, что Николай Матвеевич был образованным и неглупым человеком. Яков осторожно достал из кармана не раз выручавший следователей портрет. — Николай Матвеевич, вы можете сказать, кто здесь изображён из ваших знакомых? Арьев бросил взгляд на рисунок. — Красивая работа, у художника определенно есть талант изображать людей лучше, чем они есть, — язвительно заметил бывший бунтовщик. — И именно по этой причине этот юноша разом похож и на Пыжова, и на Ракитина, и даже немного на Гришу. Одно могу сказать, это точно не Золотилин и не Вельяминов. «Что ж, по крайней мере двоих удалось отсеять, хотя Павел Александрович определенно подозрителен все равно», — не без облегчения подумал Штольман. — А где ваш брат находится теперь? Это вы, по крайней мере, знаете? — Был в Иркутске. Он мне редко писал. Полагаю, что он до сих пор там, однако я давно не получаю от него никаких писем. — И даже не пытались узнать его нынешний адрес? — удивился Дударов. — Зачем? — пожал плечами Николай. — Он знает, где я работаю и жительствую. Если захочет, найдет меня сам. Мы нехорошо с ним расстались, а навязывать свое общество я не люблю, пусть бы и брату. — Почему нехорошо расстались? — тихо и грустно спросил Яков. — Он в последнее время как безумен был, — не менее печально покачал головой в ответ Арьев. — Ему казалось, что все кругом его бросили на произвол судьбы, и семья в первую очередь. Отец его вовсе анафеме предал, как и меня в свое время. Зря он. Впрочем, тятя суров был всегда, земля ему пухом. А меня Гриша считал ни много ни мало предателем нашего дела за то, что я его не поддерживал. Потом еще эти увлечения мистические, чушь всякую читать начал, а ведь был материалистом. — Полагаю, господа, на этом расспросы моего помощника окончены? — холодно осведомился Можаев после недолгой паузы. — Как видите, мы охотно делимся с вами имеющимися сведениями и ничего противозаконного не совершаем. Только защищаем честных людей от ошибок правосудия. И даем второй шанс тем, кто встал на путь исправления. От последних слов своего патрона лицо Арьева чуть дернулось. — Благодарю вас, Николай Матвеевич, за вашу посильную помощь, — довольно искренне сказал Штольман, встав с кресла и на ходу надевая перчатки. Арьев насмешливо посмотрел на него. — Всегда рад помочь, — хмуро заключил он. *** — Да, немного же интересного он нам рассказал, — расстроенно заметил Дударов. — Ну кое-что мы все же выяснили, — пожал плечами Штольман. — Во-первых, мы узнали, что это точно не мог быть он — и по описанию не подходит, да и господин Пожидаев подтвердил, что во время совершения всех убийств Николай Матвеевич находился либо у себя дома, либо на службе, а один раз даже в суде, где его видело множество людей. Во-вторых, он дал хоть какие-то характеристики нашим подозреваемым и заявил, что человек на портрете точно не Вельяминов и не Золотилин. А в-третьих, оказывается, Дженкинс работал не только с Вельяминовым, следовательно, возможно, есть кто-то, кто мог бы рассказать об их взаимоотношениях. — А это здесь причем? — А вам не кажется, что в этом деле подозрительно много не только Казани, но и Англии? — нахмурился Яков. — Тут явно есть какая-то связь, просто я не могу никак ее уловить. Будто мы совсем близки к разгадке происходящего, но вся картина никак не сложится. Да еще и Н.Г. этот загадочный, что пересылал деньги Просовой. Вы ведь так и не узнали, что это за казанский корреспондент. — Яков Платонович, я честно перерыл все почтовое отделение, — жалобно ответил Дударов. — Но Просова посылала все письма до востребования. И их все время забирали разные лица. — Что за лица? — Всякие мальчишки. Подозреваю, что им на улице давали монетку и они относили эти письма и посылки таинственному адресату. Посылалась же ей корреспонденция тем же способом. В отделении, конечно, удивлялись, но мало ли у кого какие причуды и кто как хочет инкогнито сохранить. После смерти Фелисаты Егоровны переписка по понятным причинам прекратилась, поэтому я даже проследить ничего не мог. — Заметают следы, — задумался Яков. — Нехорошо все это. Зуев, а вы что думаете по этому поводу? Зуев лишь расстроенно вздохнул. — Можаев меня не узнал, а ведь я тогда ему целую речь подготовил и рассказал, — грустно сказал Никита Алексеевич. — Эх, Зуев-Зуев… Делом займитесь! — мягко и насмешливо заметил Штольман. — Вы бы лучше, чем думать о впечатлении, что вы произвели на господина Можаева, мне бы составили какую-нибудь речь. С вашими предположениями насчет расследования. — Вы и сами справляетесь, — хмыкнул письмоводитель. — Ирония? — взметнул бровь Яков. — Растете. Но вы бы лучше работали. — Смотрите, Яков Платонович, — внезапно тронул начальника за рукав Дударов. — К нам Свиридов бежит. Яков чуть прищурился: на улицу, несмотря на разгар дня, внезапно спустился довольно густой туман, ухудшавший видимость, да и видел он уже не столь остро, как совсем молодой Дударов — сказывались годы работы в том числе ночью при плохом освещении. «К сорока так очки надену, вот уж будет славный вид», — с досадой подумал он. Вскоре и Штольман смог различить чуть нескладную, высокую и крупную фигуру урядника, из-под фуражки которого выбились рыжие вихры. Даже во время бега Свиридов умудрялся косолапить. — Ваше высокоблагородие, насилу вас нашел, хорошо хоть, Николай Викторович подсказал, где вы, — запыхавшись, затараторил он. — Что случилось, Свиридов? На вас лица нет, — встревоженно ответил Штольман. — Убийство. Новое убийство! По делу этого зверюги-потрошителя. В Малковом переулке [12]. И оно такое… Это просто ужас! *** В этот раз убийство произошло в меблированных комнатах, причем далеко не низкого класса. Небольшой трехэтажный доходный дом в Малковом переулке с очень крутой винтовой лестницей принадлежал одному аристократу, по слухам, чуть ли не какому-то близкому родственнику князя Волконского из министерства народного просвещения [13], что придавало происходящему оттенок мрачной иронии в свете всей казанской истории. Как это обычно бывало в столице, этот богатейший родовитый человек и слухом не слыхивал ни о жильцах, ни о нуждах дома и перепоручил все своей управляющей, некой госпоже Аглае Вороновой, что регулярно собирала арендную плату и следила за порядком. Во время пути Штольман уже успел узнать от Свиридова, что когда-то Воронова служила в Мариинском театре, а потому старалась сдавать комнаты исключительно людям искусства и студентам, благо обожала вести беседы с представителями богемы и интеллигенции. Вот и сейчас на лестнице уже столпилось несколько человек разной степени экзальтированности, которых с трудом отгоняли от квартиры убиенной Колупанов и Васильев. Особенно надрывался один юноша с печально подведенными бровями и глазами, делавшими его похожим на Пьеро. — Бедная девочка, какой ужас, — вздыхал он, пытаясь любопытственно заглянуть в нехорошую квартиру. — И самое кошмарное, что никто и не слышал ее и не пришел на помощь! Яков не без труда вошел в квартиру, где его уже встретили очень хмурый Сотников и еле сдерживающийся от волнения Васильев. Убитая девушка лежала навзничь на полу в небольшой гостиной, раскинув руки в стороны, причем правая рука ее была изогнута под неестественным углом. «Почти как на распятии», — подумал Штольман и содрогнулся от ужасной аналогии. При жизни она была очень худенькой и маленького роста, не более двух вершков [14]. На вид ей было около двадцати, и, в отличие от других жертв, лицо ее было практически нетронутым, если не считать несколько неглубоких порезов на бледных щечках, поэтому, бегло осмотрев ее голову, под которой от сильного удара сзади успела натечь лужа крови, Яков пришел к выводу, что бедняжка была даже красивой на его вкус. У нее были коротко остриженные темно-русые приятные кудряшки, широко раскрытые миндалевидные, почти черные глаза, тонкий нос с едва заметной горбинкой и очень большой пухлый рот. Миловидное личико выражало не ужас, а спокойствие и какое-то затаенное отчаяние, будто она понимала, что ее жизнь так ужасно оборвется. Штольман старался не смотреть ниже ее тонкой белой шейки с двумя характерными, уже снившимися ему в кошмарах порезами, потому что зрелище было действительно ужасным, Свиридов не соврал, особенно на контрасте с яркой и в то же время нежной красотой девушки. В этот раз душегуб словно сорвался с цепи. Живот жертвы был не просто распорот широким движением от груди до паха, но и еще как-то вывернут. Все внутренние органы несчастной были небрежно раскинуты вокруг тела, и к горлу Якова подкатила тошнота. Тонкие руки ее, со сжатыми пальцами, были изуродованы почти до неузнаваемости. Ужасало и то, что в этот раз он еще и разрезал жертве юбку ее очень скромного, шерстяного темно-коричневого платья, завязав ее каким-то узлом и продемонстрировав тем самым худенькие длинные ноги в ожогах и страшных порезах, как будто он пытал ее. — Господи, ну и мразь, — чуть не выматерился Иванов, сидевший на корточках возле тела. Яков впервые видел, чтобы обычно добродушный и веселый доктор был в такой ярости. — Просто зверь! Дударов в полуобморочном состоянии сполз по стене, и в этот раз Яков не стал делать ему замечаний, поскольку вдруг почувствовал от такого подарка на свой день ангела ужасную усталость, и если бы не зовущее чувство долга и желание найти и покарать этого выродка, он бы сам сел и заплакал от бессилия и жалости к темноволосой мученице. — Мир катится в ад, — философски вздохнул Сотников. — Я, Яков Платонович, в отставку, наверное, выйду, как это дело закончим. Сил нет никаких на такое смотреть. — Кто нашел… тело? — Некая бестужевка Авдотья Николаевна Рыльникова, что снимает вместе с матерью комнаты на этом же этаже, — откликнулся Сотников. — В настоящее время она у себя в квартире. У девицы шок и истерика, что, впрочем, неудивительно. — Личность убитой установлена, конечно же? — Девушка вела замкнутый образ жизни, проживала здесь около месяца, почти ни с кем не общалась, кроме Рыльниковой и управляющей, госпожи Вороновой. Последнюю я еще не допрашивал, решил вас дождаться, а от первой трудно было добиться что-то вразумительного, кроме того, что покойную звали Верой. — Я настаиваю на том, чтобы с Рыльниковой вы сегодня не беседовали, — внезапно сердито повернул голову к следователям Иванов. — У несчастной тяжелое потрясение да еще и слабое сердце. Я дал ей большую дозу успокоительных капель и снотворного и оставил ее на попечение матери и фельдшера Старикова. Пусть она придет в себя сперва. — А документы? — вздохнул Штольман. — Ищем с Васильевым, — не менее расстроенно вздохнул Сотников в ответ. — Сами видите, как он здесь покуражился. Штольман покачал головой. Все в комнате было действительно вверх дном, ящики комода были вывернуты, книги побросаны на пол из шкафа, даже ноты с видавшего виды скромного пианино были разорваны и сброшены вниз. «То ли он что-то искал, то ли был в ярости», — подумал Яков и тут он внезапно осознал странность. — Она ведь не проститутка, Николай Викторович? — В том-то и дело, что непохожа на гулящую, — согласно покивал головой следователь. — Не характерно для нашего душегуба. — Тем не менее, это он, клянусь своей репутацией, — зло откликнулся Иванов. — Руку этой монстры я узнаю из тысячи. Какая же сволочь, словно глумился над бедной девочкой. — Как давно она мертва? — Полагаю, что убили ее накануне поздним вечером, около одиннадцати. При этом резал он ее post mortem [15] около часа. — Интересно, кого могла принимать у себя дома на вид приличная девушка около одиннадцати? Да еще и которая вела уединенный образ жизни? — задумался Яков. — Может, он ее знакомый? Как в случае с Просовой? — наконец выдавил что-то из себя Дударов. — Вполне возможно. Хорошо бы побеседовать с госпожей Вороновой, раз Рыльникова сегодня не в состоянии отвечать на вопросы. — Она на своей квартире, на первом этаже, — сказал Сотников. — Вы идите, Яков Платонович, а я, наверное, здесь еще побуду с Васильевым. К моему сожалению. — Дударов, вы еле стоите, может, вам бы тоже к фельдшеру? — обеспокоенно спросил Яков, переведя взгляд на Георгия Аслановича. — Все в порядке, я с вами пойду, — протестующе провел рукой перед собой Георгий, выходя вслед за Штольманом из нехорошей квартиры на негнущихся ногах. Аглая Петровна Воронова, худая блондинка лет сорока с обилием буклей на голове, очень ровной спиной и аристократическими руками с длинными узловатыми пальцами, громко всхлипывала, красиво сидя на изящнейшем кремовом диване и протирая белоснежным платком с затейливой монограммой свои чуть близорукие голубые глаза. Делала она это, впрочем, не без легкого кокетства старой дамы, что была все еще в поиске поклонников, причем желательно красивых и моложе себя. Эти хитрости Штольман заметил сразу и, учитывая тот кошмар, что он только что видел, это вызывало лишь искреннее недоумение, помноженное на раздражение и брезгливость. «Нашла время и место кокетничать», — зло подумал он. — «Лучше бы следила за теми, кто здесь шатается по вечерам». — Такая милая она была девочка, — продолжила заламывать руки и красиво ронять слезы Аглая Петровна. — Я и подумать не могла, чтобы такую приличную, тихую и воспитанную молодую барышню и убили! А правда, что ее как-то особенно жестоко, а то меня урядники не пустили посмотреть? Что же я скажу хозяину Александру Ивановичу, в нашем приличном доме и такой пассаж! Скандал! Так же все жильцы разбегутся, а ведь здесь у нас такое бонтонное общество проживает! Ах, положительно я не смогу обойтись без своих нюхательных солей, это чудовищно! Вы не могли бы мне их принести, господин Штольман? — наконец прервала она театральные завывания и чуть призывно стрельнула в сторону следователя своими неестественно черными и длинными ресницами. «Почему все же убийца отступил от своего кредо убивать дешевых проституток и бродяжек?», — недоумевал тем временем про себя Штольман. — «Он, конечно, уже убил Просову и нападал на Феофанову, но они были свидетелями, а эту-то девушку зачем?». — Дударов, принесите госпоже Вороновой ее соли, — чуть рассеянно произнес Яков. — Аглая Петровна, будьте добры, расскажите мне про покойную. Как ее звали? Чем она занималась? — Звали ее Верочкой, — послушно кивнула головой Воронова, постаравшись придать этому кивку оттенок благородной скорби. — По фамилии она записалась Григорьевой. — Что значит записалась? — нахмурился Яков. — О, это любопытная история, — стрельнула глазами Воронова. — Мне кажется, она скрывалась от своей родни. Ну по крайней мере, я так воображаю себе это. Наверняка что-то романтическое. Она слезно просила и предлагала мне любые деньги, только бы я поселила ее инкогнито. — И вы не спросили ее документов? — Яков округлил глаза. — А если бы она была преступницей? — Ну что вы такое говорите, господин следователь, Верочка и преступница? Побойтесь Бога! Ее Рыльникова привела, говорила, что она ее знакомая, а Авдотьюшка прекрасная жиличка, да и с матерью ее я очень дружу. И вообще по Верочке же видно было, что она образованная барышня, с такой прической явно эмансипе. А в нашей, знаете ли, театральной среде, чего только не бывает, да и псевдонимами подписываются. Я просто уверена, что она сбежала из дому от строгих родителей, не оценивших порывы ее чистой души. Сама Верочка говорила, что здесь временно и образ жизни вести будет тихий, и действительно она из дома редко отлучалась. Шитьем немного подрабатывала, даже мне такие красивые цветы на платье вышила. На пианино иногда играла. Бедная, бедная девочка, какая жестокая судьба! Дударов вернулся с солями, и Воронова томно принюхалась к ним своими, как она считала, «аристократическими ноздрями». После этого Георгий Асланович принялся кругами расхаживать по комнате, будучи погруженным в меланхолическую задумчивость, а Яков продолжил допрос. — Она у вас ведь недолго проживала, около месяца? Откуда приехала? — Совершенно верно, да даже меньше, она в феврале приехала, — согласилась Воронова. — Я у нее плату вперед взяла, но, каюсь, она меня интриговала, так что несколько раз к ней приходила. Платье опять же свое ей приносила. А приехала она откуда-то совсем из провинции, это и по нарядам ее было видно, — Аглая Петровна чуть высокомерно поджала губы. — К ней кто-то приходил, кроме вас и Рыльниковой? — Один молодой человек к ней иногда ходил, — заговорщицки улыбнулась Воронова. — Вы ничего не подумайте, только днем и ненадолго. У нас приличный дом! Но он так на нее смотрел, так на нее смотрел, что было видно, что это чувство. Небось из-за него и сбежала. Ах, помню я была молода… — и Воронова мечтательно взглянула на Якова. — Что за молодой человек? — нетерпеливо прервал ее Штольман. — Описать сможете? — Ой, я всегда издалека на лестнице видела его. Такой невысокий, худощавый, в черном пальто, — Воронова задумалась. — Знаете, а он на вас внешне немного похож. Кудрявый, светлоглазый и черты лица такие, знаете ли… Штольман задумался. — Он не представлялся как-то? Быть может, вы слышали, как к нему покойная обращалась? — Не слышала. Они тихо говорили и все время таились будто. Я же говорю, что это романтическая история! — А другого молодого человека, непохожего на меня, вы не видели в последнее время? Высокого и вот такого, — Яков извлек из кармана портрет убийцы. — Какой интересный господин, — протянула Воронова. — Нет, не видела. — Благодарю вас, — Штольман было засобирался, и вдруг понял, что его мучил еще один вопрос. — Аглая Петровна, а скажите-ка, почему все-таки никто не слышал того, как Веру Григорьеву убивали? Она ведь, наверное, должна была хотя бы поначалу оказывать сопротивление, а в этом доме очень много жильцов. — Это все из-за Авдеева, — поджала губы управляющая. — Он тромбонист, знаете ли, тоже на третьем этаже живет, только площадкой ниже. Каждый день репетирует, иногда еще и со своими друзьями из оркестра. С этими звуками не слышно ничего. Давно собираюсь его выселить, но руки никак не доходят. На него все жалуются, а он говорит, что это его хлеб и пусть терпят. На выходе из квартиры Вороновой Штольман и Дударов чуть не столкнулись со Свиридовым. — Нашли, Яков Платонович, нашли! — Паспорт? — Да! И более того, там не только это… Заинтригованные Дударов и Штольман поспешили обратно в нехорошую квартиру. — А непростая была у нас покойница, — протянул Сотников, выразительно глядя на коллег. На столе были выложены находки: помимо паспорта, это была приличная сумма денег, при виде которой Дударов невольно присвистнул, а Яков взметнул брови, а также билет на трансатлантический рейс, который должен был состояться в самом начале апреля, с открытием навигации. Не менее поразил и небольшой набор каких-то реактивов, колб и склянок. — Это мы из одного шкафа извлекли из спальни, — пробурчал Васильев. Не очень хорошо знакомый с последними научными достижениями в химии Яков осторожно принюхался, но вроде подозрительных запахов не было, да и вряд ли девушка стала бы так небрежно хранить взрывчатые или ядовитые вещества: на сумасшедшую или самоубийцу она не была похожа. Штольман принялся изучать документы. И билет, и паспорт были действительно на имя некой Веры Александровны, только фамилия покойной была не Григорьева, а Эпштейн, а уроженка она была Казанской губернии, двадцати одного года от роду. — Эпштейн? Еврейка? — удивился Дударов. — По-видимому, из выкрестов, вероисповедание указано православное, — ответил Штольман. В паспорт была вложена фотография покойной девушки, с которой на него смотрело милое открытое лицо с умными глазами. — И опять Казань. Во что же ты впуталась, Вера Эпштейн? И чем ты занималась? — Экая ведьмина кухня, — покосился Васильев. — Бомбистка, что ли. — Только этого еще не хватало, — тоскливо протянул Дударов, чуть не схватившись за голову при виде всего этого добра. — Боюсь, нам лишь предстоит узнать ответ, — Яков стал мрачнее тучи. — Очень не хотелось бы такого варианта, это усложнит дело донельзя. Если тут политика… — Это вовсе не ведьмина кухня, господа, а между прочим, очень даже неплохая походная лаборатория, — заметил Иванов с легким воодушевлением, внимательно осматривая какой-то порошок. — Вы ведь позволите мне забрать и изучить эти улики? — Разумеется, Михаил Ферапонтович. — Не каждый день такое увидишь во всех смыслах, — грустно заключил Иванов. *** Убедившись, что свидетельница Рыльникова действительно спит, а ее очень расстроенная мать о произошедшем и о знакомой своей дочери почти ничего не знала, Яков понял, что настало время покинуть это скорбное место. Когда Штольман, Сотников и Дударов, наконец, смогли выйти, растолкав толпу зевак, а урядники под руководством Иванова вынесли тщательно прикрытые простыней останки несчастной Эпштейн и погрузили тело на специальные подводы, через толпу вдруг пробрался один молодой человек, очень высокий, худой и с каким-то бледным носатым лицом. «На цаплю похож», — удивленно подумал Яков. — Простите, господа, вы ведь из полиции? — Разумеется, откуда еще. Чего вам, любезный? — недружелюбно буркнул Дударов. — Меня зовут Авдеев. Я студент Консерватории, на тромбоне играю. Я живу… жил рядом с… — сглотнул молодой человек. — Да, ваша хозяйка жаловалась на шум, что вы производите, — чуть съязвил Яков. — Я хочу вам заявление сделать. Не знаю, поможет ли. Но я видел незнакомого молодого человека. — Что за молодой человек? — настороженно спросил Штольман, а Сотников нахмурился. — Знаете, я сейчас репетирую из Бетховена, финал пятой симфонии [15], у нас скоро концерт. И вчера я вот играю и вдруг слышу: кто-то прямо под моей дверью рядом с лестницей под нос поет. Неприятно так поет. У меня абсолютный слух, я хотел даже выйти и сказать ему, чтобы прекратил, так сбивал меня. Что ни пауза, так его пение! А то все жалуются на то, что я шумлю, а сами-то хороши. Содом и Гоморра: одни поют, другие играют, третьи пляшут, четвертые еще чем занимаются. Вера, кстати, напротив — очень хорошая соседка, она тихая… была. — Вы ее навещали? — спросил Штольман заинтересованно. — Нет, что вы, — замялся Авдеев. — Но здоровался. Один раз у нее свечами одалживался, у нас, знаете ли-с, с электричеством перебои бывают. — И что же все-таки было давеча? Вы вышли пожурить этого немелодичного человека? — совсем слегка улыбнулся Штольман, кажется, впервые с тех пор, как побывал в Малковом переулке. — Хотел. И увидел… молодого человека, который поднимался к Вере, она на пролёт выше... жила. Не того, который иногда к ней приходил, а другого. И какой-то этот мужчина лихорадочный весь был, взвинченный, ругался с ней шепотом, потом он ее в квартиру втолкнул. Я пожал плечами и пошел дальше играть, ведь затихли же. Надо было вмешаться…. — Этого видели? — нахмурился Дударов и показал портрет. — Похож немного, — неуверенно сказал Авдеев. — Темно было очень. Не разглядел, он ещё стоял так, в полуоборот. Но голос этот запомнил. Я так виноват, — вдруг жалобно сказал он. — Знал бы, что так все выйдет, обязательно бы к ним подошел! — В котором часу это было? Вы не слышали, как она к нему обращалась? — Около половины одиннадцатого. Я еще удивился, что визиты в такое время. А последнее, каюсь, не слышал. Но они точно друг друга очень хорошо знали. — А того, который часто к ней ходил, вы знали? — спросил Штольман. — Нет, что вы. Она ведь совсем недолго тут жила, я не успел свести знакомство с ее другом, да они и не стремились к тому… А теперь и не сведу уже, наверное. — Описать его сможете? Авдеев задумался. — Невысокий вроде, худой. Молодой. Пальто такое черное, потрепанное немного. Кудрявый. Знаете, вашего типажа, пожалуй, господин следователь. Дударов и Сотников удивленно переглянулись, а Яков чуть смущенно хмыкнул. — Спасибо, господин Авдеев. Если что, мы вас вызовем в участок, — кивнул Штольман, приложив пальцы к своему котелку. — Вы только убийцу найдите, — виновато сказал Авдеев. — Вера хорошая была. Я же с ума сойду от чувства вины! — Не сойдете, не переживайте, — успокаивающе хлопнул по плечу его чуть растаявший Дударов. — Да и не виноваты вы ни в чем. Откуда вы могли знать, чем все обернется? — Спасибо, — прошелестел в ответ Авдеев. *** Когда этот тяжелый день кончился, Яков был искренне рад тому, что он оказался дома. Перед глазами у него все еще стояла картина с несчастной Эпштейн, от которой кровь стыла в жилах, и ему явно требовалось успокоение — книга, рюмка коньяку, теплая постель. В кои-то веки, хотя бы в свой день ангела, Штольману очень не хотелось ночевать в своем кабинете в участке, до поздней ночи изучая протоколы дел, а мечталось провести этот вечер дома, наедине со своими мыслями. Однако уже на пороге он понял, что несмотря на то, что Марфа Григорьевна уехала проведать дочь в Кострому, в одиночестве этот вечер ему провести не удастся — возле своей двери он обнаружил переминающегося с ноги на ногу и почему-то кусающего чуть обветренные губы гостя, которого Яков больше всего хотел и в то же время меньше всего ожидал увидеть. — Это ты? Не может быть, — изумленно выдохнул Яков. Он не мог поверить своим глазам. — Да. Здравствуй, — глухо ответил гость. — Решил все-таки ответить на приглашение и навестить? Ты бы хоть предупредил заранее, что едешь, я бы подготовился. — Прости, что неожиданно. Не хотел тебя пугать. — Пугать? Ну что ты, не говори так! Знаешь, а твой приезд для меня лучший подарок. Ты проходи, располагайся как дома, чай, не чужие люди, — и он подтолкнул гостя в прихожую. Только когда на лицо мужчины упал электрический свет, Яков понял, что случилось что-то страшное — на лице его собеседника не было ни кровинки и его бил озноб, при этом руки его буквально дергались, а сам он был близок к истерике. Штольману стало по-настоящему жутко — таким испуганным и несчастным он его не видел очень давно. Терзавшие Якова с утра дурные предчувствия сбывались на глазах, и он внезапно начал догадываться, что могло случиться, но очень, смертельно не хотел, чтобы это оказалось правдой. Казань. Конечно же. А он еще отмахивался от Дударова, дурак. — Яков, прости, что я скверно себя с тобой вел, хотя ближе тебя у меня, наверное, никого и нет более, — дрожащим голосом сказал гость, едва сдерживая слезы. — Я до последнего момента очень не хотел впутывать тебя во все это, особенно с твоей карьерой и особенно сегодня, в твой день ангела. Но мне очень нужна помощь, потому что со мной приключилась большая беда.