Цугцванг

«Чародейкою зимою околдован, лес стоит…» [1], — пробормотала про себя Анна, подставив лицо зимнему солнцу. Леса, конечно же, поблизости ничуть не наблюдалось, но романтическую и истосковавшуюся натуру Мироновой открывшийся пейзаж большого города по-своему завораживал. Душа требовала перебить впечатление от дурацких стихов Синюхаева чем-нибудь прекрасным, и цепкая память услужливо подсунула ей одно из ее любимых стихотворений, чей ритм так хорошо сочетался со скоростью шагов. Вырвавшаяся на свободу за почти месяц тяжелых испытаний Анна шагала немного более размашисто, чем позволяла ей юбка одного из ее зимних платьев — голубо-серого, с объемным белым жабо. Иногда в особо грустные, или, как она называла их про себя, «злые» моменты ее жизни, когда ссоры с маменькой были особо болезненны, а Яков Платонович положительно невыносим, она думала, что даже современная женская мода настроена против нее и словно бы нарочно ограничивала движения. Порой это ее раздражало: особенно не доставлявшие ей никакого удовольствия бесконечные примерки и подгонки в ателье под материнское щебетание. Тем временем, ближе к полудню светило занялось совсем уж ослепительным ярким светом, отражавшимся миллионами искорок на припорошенных снежной бахромой деревьях, на кованой железной ограде, отделявшей прогулочную часть улицы от довольно оживленной мостовой, снег на которой уже успел из чистейшего белого стать каким-то светло-серым, но все еще приятным взору; на тротуарных тумбах [2] и даже на крышах приземистых по сравнению с сиятельным Петербургом домов, которые своим все же весьма нарядным видом напоминали девушке о родных местах. Ее сердце уже привычно щемило сладким чувством смутного узнавания и в то же время горечью воспоминаний. Отражалось солнце и на поражавших воображение конках, к зрелищу которых Анна пока не сумела привыкнуть. Она с жалостью посмотрела на двух измученных гнедых, пытавшихся тащить по рельсам двухэтажный империал. Этот вид транспорта казался ей каким-то совершенно чужим на московских уютных улицах, кривых и запутанных, но все больше интриговавших девушку, как будто она каждый раз попадала в загадочный лабиринт. Чистопрудный бульвар, на который первым делом свернула Миронова, покинув гостеприимный дом Катерины Федоровой, был удивительно разнородным: например, к трехэтажному дому купца Гусятникова, очень строгому и, как рассказывал Мышлаев, еще «допожарному» (это волшебное слово в быстро меняющейся и хаотично перестраивающейся Первопрестольной было сродни сказочному «жили-были»), прилепился недавно выстроенный каменный дом авторства известного в городе архитектора Фрейденберга [3], во входящем в моду русском стиле с причудливо украшенными резными вензелями, напоминающими диковинные цветы. Фамилия мастера была смутно знакома Анне — Фрейденберга усиленно зазывал в ее родной Затонск богатейший купец Савва Крымов, любивший, помимо кулачного боя, каждый раз перестраивать свое жилище в соответствии с новыми веяниями. Анну несколько удивил тот факт, что оба здания имели совершенно одинаковый адрес. Этот казус сбивал с толку абсолютно всех, кто плохо знал город — и подобное было отнюдь не единичным случаем: во дворе одного скучного на вкус барышни Мироновой четырехэтажного дома просматривались допетровские каменные палаты — приглядевшись, Анна увидела, что и эти здания также были с одним и тем же номером. Девушка поневоле посочувствовала всем посыльным и почтальонам: должно быть, разобраться в таком беспорядке было непросто. А высоко над головой, над всем хаосом Чистопрудного бульвара возвышалась алая Меншикова башня с затейливыми белыми украшениями, нарядная, словно торт из кондитерской, и рядом с ней была почему-то желтая и абсолютно не сочетающаяся по цвету с этой заброшенной колокольней церковь Архангела Гавриила [4]. Но больше всего завораживал Анну пруд. Его идеально ровная гладь была покрыта прозрачным и чистым как слеза льдом, а любители фигурного катания уже совершали на нем сложные пируэты. Восхищенная зрелищем людей, которые словно катались в лучезарной сияющей чаше, где вездесущее солнце отражалось тысячами радуг, Анна, забыв о своих печалях, замерла и остановилась, не в силах отвести взгляд. На коньках она кататься никогда не умела, но воображение легко нарисовало ей прекрасную картину. Она и Яков едут по глади Чистого пруда… Залитые солнцем, счастливые и любящие… Интересно, а умеет ли он кататься? Даже если он не умеет, ему бы она все равно доверилась, уж если падать, то непременно вместе. Вместе… А не одной… Увлеченная своими мечтами, она не заметила, что у церкви Архангела Гавриила за ней следила пара внимательных зеленых глаз. *** Эти зеленые глаза были очень живыми и частенько кормили своего хозяина. Наиболее денежным был, разумеется, их скорбно-печальный вид. В сочетании с грязными щеками и жуткими лохмотьями вместо одежды он приносил немалый доход. Правда, не меньше глаз тут играл роль голос — его надо было делать непременно тонким, противным и визгливым, чтобы ломать волю фраерков было сподручнее. Но самым главным был подход. Сие есть целая система, подход — это вам не баран чихнул. Вот идет в церковь толстый купчина. Как добиться того, чтобы ленивый толстосум открыл свой кошелек и пожертвовал немного убогому на пропитание? Думаете, надо просто канючить и на жалость давить? А вот и нет. Для того, чтобы купчина тебя заметил, нужно, во-первых, попасться ему на глаза, а во-вторых, игра должна быть такой тонкой, чтобы он проникся. Про больную маменьку там рассказать, вдруг субъект шибко семейственный, а некоторых даже стоит шугануть, что если не подашь сирому, то удачи в делах не будет. Они страсть какие суеверные. Ведь поскребешь как следует — небось у каждого по старому обряду иконы припрятаны, ну или кого-то когда-то обокрал богатей, хоть бы рабочих своих, а с теми, у кого совесть нечиста, нужно построже. Строгость необходима и с людьми военными. Для этих у Федотыча был припасен гордый вид и хитроумные приспособления, будто он без руки. Калечного солдатика изображать было не столь весело, но зато беспроигрышно — народ на Москве к солдатикам жалостливый, давали хорошо. В разные дни он прятал то правую руку, то левую, это уж зависело от настроения и от места работы. С бабами тоже просто. Вот этих, напротив, на жалость надо брать: только нужно было сперва догадаться, на что баба клюнет — на историю любви (это если помоложе) или про детей малых (это если постарше). Злые сердца всегда умягчаются у бабешек, если опять же найти верный ключик. Оттого Федотыч и баб больше любил, не только в силу принадлежности к мужескому полу, но и потому, что материал был поблагодарней да поподатливей. Для особо молодых и красивых Федотыч даже тряпицу имел личину протереть: внешне он, конечно, был отнюдь не прынцем хитрованским аки Костик Сахарный — тот знатный «кот» с Подкопаевского [5] — но дамочек прельщать мог. Недалеко от Трубы привечала его, например, Машка Сизая (говорить об этом, впрочем, никому не стоило — опчеству обида [6], зато красиво как в машкиных книжках про итальянскую барышню Жулетту и какого-то там Ромку, ну или про монашку и графа Пуассона), и рожа у нее отнюдь не была под цвет прозванию. Впрочем, на вкус Федотыча, она была чрезмерно мясиста. «Зато лежать мягко, как на перине», — подумал бродяга не без удовлетворения и смешка, хотя смеяться на паперти как раз не стоило никогда, чему он и шкетов учил, что по первости приходили. Ребятишки у него были цельные, не увечные, как у Хивы Серого, этого Федотыч не любил и Хивиным спуску не давал — где это ведомо дитяткам-то горбы набивать да ноги нарочно ломать. Своих, напротив, любить и учить надо, а не грех такой на душу брать. Попадались, конечно, иногда бойкие мальчишки, этих он клюкой по мордасам, да только в ремесло им и так, и так нельзя, только портят всю кумпанию-с. Ну и чесать чужую поляну строго не рекомендовалось, ежели хочешь чуток еще эти прозрачные высокие небеса покоптить. Тьфу ты, епитеты-то какие нашел, царица Небесная, эх! Слово «епитет» он любил. Его он услыхал от одного грамотного, того самого странного, что в октябре месяце сам себе горло у Смоленского рынка почикал. Грамотей все клепал рассказы и пил безбожно, вот и допился. Между прочим, тоже иногда с Федотычем ходил просить и в «Каторге» жрал, треханутый. Сочинителю энтому он все говорил, что бросал бы он в таких местах надираться, да только покойнику ничего нельзя было вбить в толк. Его даже татары не трогали — у них по магометанской вере маджзубов, сиречь блажененьких, трогать нельзя. Когда порезался юродивый, Федотыч, грешным делом, всплакнул, помянул раба Божьего Николая. Даже дал немного денег, чтобы его на Ваганьках схоронили, хоть бы и по последнему разряду. [7] А культурная феня все-таки к нему чуток да прилипла. Занятный это говор: все у образованных не как у людей. По матушке вон как посылают — «епитеты» говорят, а не просто лаются как заведено. Этого попенка, что навязался на его голову, тоже хрен поймешь, вроде и по-нашему говорит, а рожа-то не совсем русская и гляделки зырк-зырк, чисто как у фараонов. Ну, зато энтот точно не порежется, не та птица явно. Хоть и птица подбитая — Федотыч не удержался, хохотнул ещё раз. Ох, все-таки жук Варнава, прости Господи, со своими поручениями! Пусть бы и человек Божий. Где это видано: чисто филера каплюжного из вольного нищего делать, тьфу! Но про отца Варнаву разговор особый. Жилось бы Федотычу весело, и добра бы он наживал в своем нелегком ремесле, но только появился в его жизни этот неугомонный старый поп. Варнава тогда был настоятелем одного храма тут недалеко, рядом с Кузнецким. Храм был богатым, да и модные баре с Кузнецкого подавали от души, потому место было хлебным и благодатным. На нем Федотыч и застолбился, намяв бока всякому бычью, да и Санька Корабль вписался, помог ему за определенную мзду паперть занять. До того Федотычу там нравилось, что он брал с собой на промысел только самых лучших, что каждый день приносили по рупи с полтиной и даже более. А ежели меньше шестнадцати копеек зарабатывали за день, значит, бить, чтоб не ленились, черти. В таком месте — и не заработать! И тут вдруг Варнава этот. Прознал, что убогие, стало быть, под Федотычем ходят, и давай их гнать. Мол, народ христианский обманывают. И где они обманывают? Будто бы у них серебро-злато где припрятано. И потом не грабят же они, это Федотыч запрещал и тоже карал таких: по пальцам за воровство розгами сек и живо обратно на улицу. Пусть к тому же Кораблю в шестерки идут — нечего евонной артели репутацию портить. Но попа было не убедить. Так и разгоралась у них война. Федотыч даже думал грешным делом не позвать ли Корабля попа проучить, да только оба они с Санькой боялись геены огненной и что опчество не поймет такого расклада. А житья-то нет! Но Бог, он все видит. Схватило в позатом году вдруг Федотыча на пустом месте за живот, моченьки не было. И так крутило, так крутило! Думал, что помирает уже, прощай, мол, жисть-жестянка, хороша ты была Первопрестольная и сына своего кормила, но пора и честь знать, как вдруг причапал Варнава. И шаг у него ещё такой чеканный, солдатский. Федотыч даже думал (водился за ним иногда грешок, о человеках рассуждать, стало быть), что потому Варнава его на дух не переносил, что он солдата иногда калечного играл. Неприятно ему было, видать, хотя этой личиной Федотыч гордился: от всех спившихся солдатиков и офицерья непременно подробности о турецкой войне узнавал, чтобы вранье было убедительнее и в образ лучше входилось (это так балакает уже Степа Лавочкин, опустившийся актеришка, тоже Федотыча человечек). А Варнава как увидал, что Федотыч кончается, да вокруг него пацанята визжат как оглашенные (оно понятно, страшно им без него — под кем ходить будут, Хива-то зверюга почище фартовых), тут же его к себе в келью и забрал. Травами поил все, живот щупал. Не будь он попом, Федотыч решил бы, что колдунством инок занимается. Промаялся он так недели две, а потом вдруг как нужду справлял, выскочило из него твердое что-то и враз попустило. Варнава говорил, что то камень был, но попрошайка-то знал, чего оно — это беса инок изгнал, просто скромничает. Да и потом добрый поп ребятишек лечил по малости — кому от соплей даст отвара, кому ногу вправит: и для здоровья пользительно, и подавали с костылями лучше. И до того Федотыч благодарностью проникся, что был отныне Варнавиным другом. А чего. Фараонам и прочим сволочам поп вроде не помогает, да и сам настрадался — с прихода-то у Кузнецкого его турнули за то, что одного такого же треханутого, как тот сочинитель, в святой земле велел зарыть, несмотря на то, что тот над собой учинил. До того осерчали те, кто приход этот пас, что отправили попа аж в Крутицы. Но опчество-то все помнит. Опчество уважает. Вот с неделю тому и попросил Варнава помочь какому-то послушнику, со столицы, говорит, приехавшему. Сыскать ему бабу одну на Москве надо было, а для чего, мол, не Федотыча печаль. Варнава редко о чем просил, ну как тут отказать Божьему человеку? Он, конечно, сразу понял, что дело нечисто. Послушнику — и бабу сыскать, нашли дурака в сказки такие верить! Да Яков энтот походил на монашка как Федотыч на государя амператора. И за бок иногда он хватался точно как Жоржик Аленький, когда его деловые с Грачевки порезали. Но и на деловых прислужник личиной не сходил. Так и оставалась личность энта, стало быть, для Федотыча загадкой, но до того Яшка суров был, что хитрованец быстро понял, что расспрашивать его не стоит. Еще и слухи ходили, что он самого Игната Ужа знакомый, а с этим питерским быком залетным (не любил же столичных Федотыч, наглые такие морды у них!) связываться себе дороже: на ленты порежет, и вся недолга. Проще бабу сыскать, как велено, тем более, что дело это малое. И все бы ничего, да только баб молодых в Первопрестольной как грязи. Сперва Федотыч отрядил Ваську, из бывших его пацаненков, что теперь во фраеры пошел и в посыльных служил, побегать по гостиницам, поискать маруху. Без толку: ни в захудалых номерках, ни в каком-нибудь «Дюссо», «Англии» или, чего доброго, в «Челышах» [8] подобная девица не останавливалась. Трубу и ихние заведения Федотыч сразу отсек. Барышня, хоть, Яшка говорил, и храбрая, и с характером (бродяга даже заочно зауважал ее, он такую только Катю Спицу знал, она бордель один держала в Малом Ивановском — Федотыч бы сам с ней столковался, да не мил он был ей), но в таких местах селиться вряд ли будет, не у «Ада» же ей жить, вроде не сумасшедшая какая. Значитца, живет она у кого-то в гостях, а энто трудно — в чьем-то дому сыскать. Вот Федотыч и повел себя как заправский каплюжник. Да и служка энтот сомнительный еще подсказал, что делать. Описал Яшка Федотычу и всем его работничкам, стало быть, что за баба, и отрядил по разным приходам. Дело нудное, ненадежное и долгое, конечно, но должна же она рано или поздно на улицу выйти да мимо церквы пройти. Баба все-таки. Тут-то ее и примут, голубушку. За судьбу ейную Федотыч не переживал. Что худого ей не сделают и что грех он на душу не берет, он был уверен. И Варнава бы на зло не подбивал, и Яшка с таким придыханием о бабе говорил, что Федотыч окончательно убедился, что враки все это и машкерад один, с рясой его. Интерес-то червовый. А хоть бы и так. Меньше знаешь — крепче спишь. Церковь Архангела Федотыч окучивал уже несколько часов, пока часть его пострелят и инок-затейник взяли в оборот Николу Большой Крест [9], что у Ильинских ворот и обжорки — там у Варнавы настоятель Игнат знакомец был, вот он Яшку туда временно и определил. Федотыч любил Большой Крест: и пожрать есть где — там ведь и рынок, и добродушный отец Игнат нищих подкармливает; и люд толпится всякий, да и храм пятиглавый, радостный, с саженным крестом, вызывал у него почему-то счастье и улыбку на лице. Надо сказать, церква и Яшке энтому нравилась, он даже самую малость разговорился надысь, и Федотыч не без облегчения признал, что Яшка точно свой, местный, даром, что Ужа знавал. Да и по говорку было слышно: он нет-нет, да с культурной фени съезжал, как с ним, хитрованцем, балакал. Только жил раньше он, видать, на Покровке — подозрительно хорошо ту местность знал. Ясно дело, там и публика почище. Антиресную барышню Федотыч приметил с четверть часа назад. По описанию вроде сходилось все — не шибко высокая, сложением худая, глаза голубые, волос русый, нос маленький. Загвоздка была в том, что по таким приметам подходило пол-Москвы — поди там у баб под шляпками разбери, что за физия в подробностях, да и пачпорт оне всем встречным-поперечным не показывают. Он бы, может, ее вовсе даже бы и не заметил, да только взгляд у нее был больно удивленно-восторженным. Значит, не местная, свои обычно так не радуются: в Москве ж все-таки живут. А это уже что-то. Барышня начала удаляться, достаточно широким и быстрым шагом идя вдоль бульвара. Федотыч понял, что надо что-то предпринять, не то уйдет голуба, столь подозрительно ему подходящая, потому испытал свой самый опасный прием — кинулся девушке буквально кубарем под ноги с истошным воплем: — Помоги ради Христа, барышня красивая! Не погуби ты душу христианскую, подай на хлебушек! Девица с ужасом вскрикнула и отшатнулась, уставившись на незнакомца. Взгляд у неё был настороженным, но все равно открытым и светлым. Федотычу даже стало чуть теплее на душе и очень совестно, что он такую милую барышню напужал. — Вы кто?! — чуть на повышенных тонах воскликнула она, заозиравшись. — Не трогайте меня! — Барышня, ну пожалей ты убогого, — продолжил канючить Федотыч, вцепившись в рукав ее клетчатого серого пальто. — Дай на хлебушек! А я спою для тебя, вот те крест! Федотыч сам не понимал, что за околесицу он несет, до того ему нужно было ее задержать. Кто-то из прохожих оглянулся на них — дело было плохо, могли кликнуть городового, а барышню следовало разговорить, и побыстрее. — Споете? — недоуменно перепросила барышня. — Это что-то новое, такого я еще не слышала. Она неожиданно самую малость улыбнулась, осознав, что ей ничто не угрожало, а вымогательство было довольно оригинальным и даже забавным. Да и нищий на вид был самый обыкновенный, лет около тридцати, сгорбленный и вроде увечный, с заросшей черной бородой. Глаза только были уж больно горящие, видать, юродивый, а этих ведь только пожалеть. — Сколько тебе дать? У меня мало, — сказала она, перейдя на ты. — А мне многого и не надо, — засуетился Федотыч, которому девушка даже начала нравиться. Кажется, клюнуло! И бояться перестала, это хорошо. — Вы только скажите, за кого мне молиться и кому свечку ставить, барышня хорошая. Хитрый ход сработал. — За рабу Божью Анну, — улыбнулась чуть шире барышня. Неужели она?! Вот удача, ежели так! Ай да Федотыч, сукин ты сын, фартит тебе, кажется! И всего-то несколько дней ушло, он-то думал до весны искать будут, что иголку в стоге сена, и то если она тикать с Первопрестольной не соберется! — А вы не местная, не с города нашего, — заюлил Федотыч, продолжая корчить юродивого. Ну-ка, голуба, что ты на это скажешь? — А и верно, — удивилась Анна. — А что, так бросается в глаза? — Бросается, — авторитетно закивал головой Федотыч. — Вы ходите осторожно, а то разуют. Тут вам не Затонск какой-нибудь, здеся не везде можно гулять. На упоминании Затонска глаза барышни чуть округлились. Ай да Федотыч! Ай да фарт! Вот что значит правильно закинуть удочку. — Затонск… Как странно, что ты упомянул, — растерянно произнесла Анна, доставая мелкие монеты для нищего. — Бывали там? — хитро сощурился одним глазом Федотыч. Второй поглядывал, нет ли кругом бдительных господ да городовых, но вроде, убедившись, что барышня спокойно говорит с оборванцем, все заспешили по своим делам. Не она первая, не она последняя — многих так попрошайки в беседы втягивали. — Да, я оттуда родом, — кивнула головой Анна, а потом спохватилась: — А тебе что за печаль? Ты вообще кто? Она словно стряхнула с себя наваждение и подозрительно уставилась на убогого. Полтора года расследований в Затонске и в особенности история с Магистром постепенно учили ее осторожности, хотя стать такой же бдительной и внимательной, как Яков пока не получалось. Но она старалась. Тем более, что это было важно в связи с предстоящей миссией — не болтать с каждым встречным, да еще и столь сомнительного вида. — А ну-ка отойдем, барышня, — тихо и веско сказал Федотыч, и раньше, чем Анна успела вскрикнуть, потянул ее за собой в незаметную с улицы нишу, сбоку церкви Архангела. Вновь испугавшаяся Анна уже была готова ударить нищего каблуком в какое-нибудь чувствительное место и бежать, как вдруг он быстро шепнул: — Не пужайтесь, вас ищет ваш знакомец. — Кто меня ищет?! — вскинулась Анна, вцепившись в оборванца. Неужели… — Да не визжите вы, а то меня заметут. Я вам ниче плохого не сделаю, — чуть обиженно заметил Федотыч. — Послушник один. — Послушник? Какой послушник? — зашептала в ответ Анна, быстро сообразив, что лишнее внимание сейчас и впрямь им было ни к чему. — Звать Яковом, — ответил Федотыч. — Больше ниче… Раньше, чем он успел закончить фразу, девушка бросилась на него и чуть не задушила в объятиях. От такого поворота событий нищий даже оторопел и смутился. — Миленький ты мой, не знаю твоего имени-отчества, — горячо заговорила Анна, чуть не плача. — Где он?! Он живой?! — Вестимо, живой, раз ищет, — буркнул оборванец. — Вы эдак меня задушите, барышня. — С ним все в порядке? Он ведь был ранен?! — Был вроде, но нонче довольно бодр, — пожал плечами Федотыч. — А насчет порядка у него сами спросите, я к нему в душу не лезу и знать не хочу, что у вас там за дела. — Веди меня к нему скорее! — требовательно заявила барышня, вцепившись Федотычу в руку. Вот это хватка, и впрямь чисто как у Катьки Спицы. Что ж за знакомцы такие у Варнавы странные? И все-таки Москва — большая деревня, это ж надо, нашел! *** — А ну-ка, православные, очередь создайте! — не очень зычно, но как-то весомо заявил худой служка у церкви Большого Креста, что у Ильинских ворот. — Затопчете друг дружку ведь. Оборванцы, столпившиеся вокруг его черной фигуры, замотанной в легковатый для нынешних холодов тулуп, что явно был ему великоват по размеру, и в шерстяной шарф чуть ли не до самого длинного тонкого носа, засуетились. — Что сегодня будет, отец? — выкрикнул какой-то мальчишка. — Вроде суп, — задумчиво ответил послушник, с сомнением помешивая отвар в большом котле, что он, пыхтя, вынес с кухни. — Сейчас проверим. Он дернул шарф чуть вниз, обнажив неровно растущую темную клочковатую щетину, и залихватски зачерпнул себе порцию, чуть остужая ее — впрочем, на таком морозе долго студить и не пришлось. Мальчишки и старики, пьяницы и калеки с интересом смотрели на эту картину. — Вкусно. Даже похоже на рыбу, — сделал краткое резюме чернец. — Вот что значит слуга Божий, с нами есть не гнушается, — шепнул старенький Митрич увечному Федьке Хмурому, блаженно втягивая носом идущий от котла запах. — Еще бы гнушался. Гляделки вон проглядели все, пока какую-то бабу ему ищем, а за каким лядом — пес знает, — буркнул Федька в ответ, оправдывая свое прозвище. Новый послушник определенно ему не нравился, хоть он свое послушание выполнял исправно и всю кумпанию часто подкармливал с поповской кухни — настоятель у Николы, отец Игнат, был шибко сердобольным и завсегда кормил нищих, хоть и раз в день (по престольным праздникам даже два). Во взгляде новенького было нечто такое, отчего Федьке, потерявшему ногу, когда у него пошел антонов огонь [10] после пули одного фараона, ловившего их лихую нижегородскую банду, становилось страшно неприятно. Будто все-то служка про его ногу знает и даже сам в нее стрелял. Ишь глазами своими серыми смотрит, холодными такими гляделками пронзительными. — Отдай, гаденыш, это мое было! — завизжал Клим, бесноватый неопределенно молодого возраста, который мастерски умел пускать пену изо рта, когда ему было надобно. — Да пошел ты, Клим, знаешь куда, — начал в ответ Миха Рыжий: у него не было одного глаза — по пьяни на Арбате вышибли. Дело грозило перерасти в драку. Клим схватил Миху за грудки своими грязными руками с изъеденными пальцами — была у него омерзительная привычка обгрызать свои почти черные ногти чуть ли не до мяса. Психический, что с него возьмешь. — А ну базар прекратили, — спокойно и жестко заметил послушник. — Здесь всем хватит. — Ага, всем хватит, вишь ли! Он поперед меня полез! Слышь ты, гнида сучья, щас зубы будешь по всей Ильинке собирать! Прочие оборванцы, не спешившие вступать в перепалку, с любопытством перевели взгляд на нового послушника. Отец Игнат, который на днях захворал и выходил редко, уже бы проповедь прочитал да ругался бы, что они у святого храма эдак выражаются. Но новенький мало того, что еще раньше всех удивил знакомством с Федотычем, который строго-настрого приказал, помимо обычного промысла, искать какую-то девицу и привести ее к этому монашку, так еще и сейчас не стал ничего говорить, а просто подбежал к Климу и рывком отбросил его в сторону, схватив за шиворот как котенка за шкирку. — Я что-то непонятно сказал?! — рявкнул послушник. — Сейчас оба покатитесь отсюда со свистом. Еще и суп разлили, бестолочи! Чуть успокоившись и тяжело вздохнув, послушник поднял миску, которую в пылу ссоры Клим с Михой уронили прямо на снег. От наклона слуга Божий совсем слегка поморщился — видать, сам чем-то хворал. По белому пушистому снежному ковру теперь расплывалось желтоватое пятно с мелкими кусками овощей. — Нельзя так, — вдруг заблеял Клим. — Мы же убогие, нам помогать надо. Иисус так завещал. — То-то и вижу, что умом вы оба скорбные, — усмехнулся монах. — Мое обещание оставить вас обоих без обеда в силе. Еще раз что-то подобное увижу — и будете лететь аж до Питерской. Все притихли. Клим было открыл рот, но слов не нашел и счел, что лучше заполнить его едой, чем препираться с суровым чернецом. Миха же сплюнул на снег, недобро сощурив свой единственный глаз. — Больно вы, отец, жестко стелете, — процедил он. — Ниче, успеешь еще отлежаться на перинке, — грубо парировал послушник с теми же интонациями, вернувшись к раздаче съестной милостыни. — Кстати, твоя очередь. Или сразу выливать? Миха хмуро взял свою миску и тоже притих, а Федька Хмурый еще больше укрепился во мнении, что монашек ему был неприятен, и особа его была крайне подозрительной. Отвернувшись от Божьего слуги, он принялся вглядываться в панораму Ильинского толкучего рынка за церковной оградой, очень многолюдного и шумного, как вдруг увидел знакомую крошечную фигурку Тольки — вихрастого и ужасно тощего белобрысого мальчишки лет девяти, что когда-то удрал из приюта и прибился к нищим. Тольку уважали и любили все за его сметливость и глазастость. Да и Федотыч его выделял и часто посылал с поручениями или важными новостями по своим полянам. — Федотыч бает, что нашли, нашли! — запыхавшись, выпалил он, едва добежав до церковных ворот. — Нашли?! — как-то резко выдохнул послушник, замерев с миской в руке. Его лицо одновременно выражало и надежду, и счастье, и почему-то смущение, и жуткое беспокойство. Такую палитру эмоций Хмурый на его физии видел впервые, как и то, что этот смурной, злой и издерганный чернец, оказывается, был способен радоваться. — Где она?! — Да ведут, отец, — махнул рукой мальчишка и принялся канючить с профессиональными интонациями: — Ой, а можно мне тоже супу, Христа ради, с утра маковой росинки не было. День не хлебный нонче, даже у Николы в Ямах плохо подают. [11] Послушник рассеянно налил супа в миску, а Толька чуть не запрыгал от своего нехитрого счастья. Взгляд чернеца теперь тоже был прикован к площади, а сердце его бешено скакало в груди. Господи, он не видел ее почти месяц. Что он ей скажет? Сразу вывалить все, что он знал, чтобы вместе с ней решить, что делать дальше? Или сперва просить прощение за долгое отсутствие и отвратительное и непорядочное по всем меркам исчезновение? Или сначала сказать о том, как он ее любит? А ведь он так не хотел ее покидать в ту ночь! Он вспомнил, как она, уставшая и обессиленная после всех испытаний, как неприятных, так и сладостных и прекрасных, лежала рядом с ним. Лицо ее тогда было чуть разрумянившимся, а от длинных темных ресниц на ее милые нежные щечки падали тени. Тогда она показалась ему особенно хрупкой, юной и беззащитной, и, наблюдая за тем, как она ровно и мерно дышит, он понял, что никогда в жизни не сможет оставить ее одну. Даже если бы она его не любила и прогнала прочь. Даже если бы вышла замуж за Беклемишева, Буссе, Шумского, Разумовского, всех них сразу или за самого черта лысого и он чудом не убил бы никого при этом, включая себя. Все равно, что бы она ни сделала и что бы с ней ни случилось, он бы так или иначе следовал за ней и оберегал бы от всех бед, от каких только мог ее спасти, просто потому, что не умел более по-другому показать свою любовь. Яков и сам не ожидал от себя такой собачьей преданности и рыцарства — над этими своими качествами он раньше в глубине души подтрунивал, считая их немного смешными и наивными при его работе и биографии — но Анна была действительно особенной женщиной. Он не был в состоянии ей сопротивляться, хоть и не мог вспомнить, в какой именно момент он настолько упустил контроль над собой, что безумно влюбился в это чудо, которое непостижимым образом делало его лучше, чем он есть (конечно, исключая те моменты, когда они были в очередной ссоре). Иногда ему казалось, что это был постепенный неспешный процесс от простого очарования неиспорченной нежной красотой и живым умом до серьезной нерушимой связи, а порой ему романтически думалось, что на самом деле он всегда ее любил и искал всю свою сознательную жизнь. В ту самую счастливую ночь он едва коснулся рукой ее худенького плечика, такого обожаемого и такого мягкого на ощупь. Он понимал, что должен разбудить ее и объяснить все и про себя и свою вину, и про Брауна, и про Нину, и про Разумовского, и про опасность, нависшую над Затонском, и про то, что надо как-то всех спасти, но он не смог нарушить ее покой. Вдобавок она тогда сильно замерзла, как ему показалось, и он постарался как можно осторожнее, чтобы не будить ее, натянуть на нее ее ночную сорочку, которую он нашел в тумбочке рядом с кроватью — хорошо, что там были очень удобные застежки спереди и что у него был подобный опыт: отец иногда просил его помогать фельдшерам с лежачими больными, в том числе спящими. Его бедная Анечка так устала и так крепко спала, что она даже не проснулась, когда он аккуратно и нежно приподнимал ее. А ему было немного жаль, что белая ткань закрыла от него такую красоту — ее точеное тонкое тело, которое он давно желал — но она ведь столько времени провела на морозе, не хватало еще, чтобы она простыла. А потом, налюбовавшись ей вдоволь, он за каким-то чертом решил воспользоваться тем, что ему — вероятно, от перевозбуждения — не спалось. Он понимал, что ему необходимо уехать, возможно, даже забрав ее с собой, и задумал завершить все свои срочные дела, пока она спит, чтобы не тревожить ее лишний раз и не тратить на это время утром, а сразу собираться в дорогу, как Анна проснется. Как же это было опрометчиво и глупо! Если бы он только мог вернуться назад во времени и сделать все по-другому… Но тогда он решил первым делом поговорить с Ниной и объяснить ей, во что ее втянули и чем ей все это грозит. Какая же она все-таки дура! Неужели, воруя со стола Брауна бумаги и копируя его расчеты, она не понимала, ЧТО за вещи он создает и чем это может кончиться! Изыскания англичанина были воистину чудовищны. Яков еще во время разговора с ученым осознал, что оружие Брауна, а точнее, оружия, никогда не должны попасть ни в чьи руки, даже к своим. Штольман с ужасом представлял, что можно сделать, пусть бы и с благими намерениями, обладая подобными вещами. Как этим могут распорядиться генералы, особенно те некоторые, которых он знавал в столице по роду своей деятельности — чванливые, недалекие и безнравственные, которым ничего бы не стоило применить подобное против своих же по глупости и небрежению. Как на распространении этой гадости и ее побочного продукта будут делаться деньги и кто-то будет наживаться на чужих страданиях и смертях, пусть врагов Отечества, но ни один человек, даже враг, не заслуживал такой… мерзости. Чокнутый англичанин все повторял, что его разработки — шаг в грядущий век, но если двадцатое столетие будет таким, то во что же превратится этот чертов мир? Зачем он, столь технически развитый и при том насквозь аморальный, вообще нужен? И в такое будущее он поведет за собой Анну, никак не остановив этот кошмар?! Но самым ужасным было увидеть среди прочего на листах фамилии тех, кто, сами того ни желая, подготовили Брауну почву для подобных изобретений. Особенно одну из них — англичанин даже не заметил ее, ведь никакие люди, кроме разве что Нежинской, его не интересовали. Фамилию, заставившую Якова просто гореть адским пламенем. Как же он был виноват в той истории. Упустил всех и вся… Нина была бледной и близкой к истерике, она вдруг начала курить, чего он давно уже не видел. Несла старую чушь про то, что ей становится тяжело его спасти, что он должен довериться ее покровителям. Господи, ну неужто она не соображала, чего добиваются ее покровители? Неужели в ее пустую голову никак не могло прийти, что тем более он не хочет, чтобы эти бумаги оказались в Англии? Неужели она не понимала, ЧТО англичане могут сделать с сотнями, тысячами невинных людей в своих колониях? А если в войнах против России?! Какая же она была гадкая в их последнюю встречу! Раньше ему было самую чуточку совестно перед ней — как-никак у них были отношения, вдобавок однажды она спасла ему жизнь, а в другой раз принесла деньги, когда он проигрался Гроховскому. В благодарность же он притворялся и врал ей, будто все у них по-прежнему и порой грыз себя изнутри в эти моменты, чувствуя, что он предает то самое человеческое и хорошее, что в нем было — его любовь к Анне — и что он ведёт себя как грязный аморальный тип вроде Буссе. Впрочем, он оправдывал себя тем, что Нина с ним не менее предательски поступила и, оказывается, еще и подставила его с этим польским шулером, а Анна… Он так хотел вывести ее из-под удара, ни в чем неповинную наивную девочку, не знавшую, в кого она так по-детски влюбилась, что был готов на любую подлость или безумие. Сказали бы руку отрезать — отрезал бы, лишь бы ее никто не тронул. А тут всего лишь терпеть Нежинскую. Нужно было просто зажмуриться и представить, что это не она… Но в ту ночь он просто возненавидел Нину и не понимал, где были его голова и сердце, когда он позволил себе увлечься этой змеей и даже думать, что он ее любит. По-видимому, он вообще не знал, что такое любовь ранее, пока не встретил чудесную затонскую духовидицу. Его хрупкого ангела, без которого он, вполне очевидно, не сможет существовать. Если она погибнет, то и он не будет жить, ведь зачем такая жизнь, без души? Логично же? Логично. Для себя он это решил давно, но так об этом ей и не сказал… Он ей столько всего не сказал! Неужели у него появился шанс исправить дело? Да. Боже. Она шла рядом с Федотычем по площади. Ее пальто он узнал бы из тысячи других, как и эту чуть порывистую походку, и поворот головы, и худощавую ладную девичью фигурку. Он столько раз представлял ее. И вот он вновь ее видел. Руки Штольмана задрожали. В кои-то веки он не знал, что ему делать. — Отец, те плохо, что ли? — обеспокоенно дернул его за рукав тулупа один из мальчишек, тот самый, что спрашивал насчет сегодняшнего, так сказать, меню.  — Нет, — рассеянно ответил Яков. — Мне хорошо. Только… Он растерянно оглянулся на оборванцев, которые вдруг перестали есть и подняли на него глаза. Многие смотрели на него с испугом, а кое-кто с издевкой и недоверием. Особенно последнее касалось одного одноногого неприятного мужика — кажется, его звали Федором — Яков сразу наметанным глазом определил, что он из бывших бандитов. Господи, ну не здесь же с ней говорить, при них? Анну, конечно, это не смутит, он-то ее знал, но все же… — Отойти мне надо покумекать с девицей, что вы сыскали вродь, — Яков перешел на просторечный говор, в очередной раз вспомнив свое отрочество и деда Павла Егорыча, лавочника с Покровки — помогал гимназист Штольман в свое время не только отцу. — Иди, слуга Божий, — неожиданно спокойно сказал Митрич. — Я за всем послежу, не майся ты. У нас тут и так счастье, скажи, ребя? — Дааа, суп отменный, — протянул Вася Великан, отличавшийся почти карликовым ростом. И даже Хмурый и Миха не возражали и закивали вместе со всеми остальными. Яков благодарно кивнул Митричу и уступил ему черпак. — Не выдавайте, мужики, — добавил он для сохранности своей монашеской личины. Черт, личина! Штольман с ужасом подумал о том, как он сейчас выглядит — заросший, в монашеской одежде не по размеру, с заживающим, но еще отдающим болью боком, но, отбросив эти мысли, Яков шмыгнул за ограду церкви, ожидая Федотыча и ее. Он страшно хотел к ним подойти, но сдерживал порыв. Ведь он сделал ей больно и только напугает… Анна остановилась как вкопанная. Она наконец-то увидела Штольмана. Даже несмотря на странный вид Якова, который немало ее удивил, она узнала его без колебаний — ведь для того, чтобы понять, что это он, ей вовсе не нужно было пальто, котелка и гладко выбритого лица. Достаточно было его фигуры, его глаз, его рук, по которым она так тосковала все эти бесконечные, черные, тянувшиеся дни. Между ними было буквально несколько саженей, но оба они не двигались. — Ой, у вас что, кормят сейчас? — чуть недовольно нарушил молчание между ними Федотыч, почувствовав запах. — Эдак, если мои все сразу напехтериваться будут, работать некому станет. Развели тут, ишь. Ни Яков, ни Анна не шелохнулись на его слова. Федотыч с удивлением смотрел на эту странную молчаливую встречу потрепанного послушника и симпатичной провинциальной барышни. — Поди, пожалуйста, Федотыч. Спасибо за помощь, — наконец разомкнул пересохшие губы Яков. Анна дернулась от его голоса, который, кажется, стал чуть более хрипловатым, чем она его помнила. Он простыл? Ну, конечно, в таком легком тулупе ходить! От таких мыслей она чуть мотнула головой, рассердившись на себя. Ей нужно было столько всего ему сказать, а на ум лезла только глупость. Ну какой голос, какой тулуп? Судьба решается! А Яков тем временем изучал ее лицо и с тяжелым сердцем отметил, что она осунулась, а под ее сияющими глазами залегли темные тени. Это полоснуло его острой болью. Он понимал, что должен кинуться к ней, но ноги его не слушались. И опять же, что после всего того ада, в который он ее отправил, нарушив данное самому себе обещание никогда не оставлять ее, он мог бы ей сказать, чтобы не получить заслуженное презрение в ответ? Федотыч чуть обиженно пожал плечами. — Пойду к своим, балакайте, а то че, зря искал я барышню, что ли, — буркнул он и отправился к церкви. Яков и Анна остались одни — вроде и наедине друг с другом, но при этом посреди шумной суетливой Ильинки. — Тут есть место потише, — по-прежнему не слушавшимся голосом сказал Яков. — Не на улице же мы так и будем стоять. Господи, ну что за околесицу он несет?! Почему он вообще говорит об этом вместо того, чтобы броситься к ней, сбивая всех и вся с ног, как он хотел целый месяц?! — Действительно, как-то глупо, — дрогнув, ответила Анна. На глазах ее начали выступать слезы. — И странно. Стоят два таких соляных столпа посреди улицы… Анна закусила губу, чтобы не разрыдаться. Она не видела его почти месяц, не знала, что с ним, весь мир превратился для нее в пепелище, и о чем они говорят? Где ее былая отвага и решительность? В этот раз Яков не выдержал первым. Молча он подбежал к ней, чуть не сбив с ног какую-то толстую бабу, тащившую на санках свои дурацкие дрова — баба с изумлением посмотрела на спятившего послушника — и, схватив Анну за руку, буквально потащил ее за угол, в один вечно пустой и тихий двор в Большом Черкасском переулке, где ни одна душа бы им не помешала. Анна не сопротивлялась и не произнесла ни звука, лишь успевала волочить онемевшие ноги. Она боялась поднять на Якова глаза, из которых уже капали слезинки, одна за одной, прямо на снег. Как странно… Как в той немецкой сказке, где брат и сестра, чтобы не потерять путь домой, бросали на землю крошки хлеба… Достигнув нужного двора и какого-то уединенного глухого места, где кругом были стены с неровной кирпичной кладкой и где навряд ли бы их кто-то услышал или увидел, он рывком развернул ее к себе лицом и нежно взял за запястья. — Руки холодные у тебя. Ты без перчаток? — сглотнул он. — Согрей, — прошелестела в ответ она, даже не заметив, что они как-то не задумываясь и естественно перешли на ты. Эмоции, которые прорывались у обоих лавиной, больше не могли быть сдержаны ничем. Анна разрыдалась и кинулась к нему в объятия, сжав его так сильно, что он на долю секунды поморщился от боли, но в данный момент это было совсем неважно. В ответ он обнял ее не менее крепко и начал нежно гладить ее вздрагивающую спину. Яков про себя отметил, что она даже немного похудела, и от осознания этого факта он обнял ее еще ласковее, словно пытаясь защитить хотя бы сейчас, раз не удавалось в последние дни. С его губ еле слышно сорвалось «прости», но Анна услышала это, и ей захотелось плакать ещё пуще. — Ты… почему… ушел? Я тосковала. — Анна захлебнулась от рыданий и принялась беспорядочно целовать Якова в щеки, губы, нос, скулы, заросший колючий подбородок, а мужчина не менее отчаянно и с какой-то болью ответил ей и целовал без устали ее лицо, пытаясь поймать текущие по любимым щекам соленые слезы, словно если бы хоть одна попала на землю, случилось бы нечто ужасное. В таком состоянии Яков видел ее в третий и, он надеялся, что в последний раз в своей жизни — сперва она рыдала, что она ошибка, когда думала, что за ней охотится сумасшедший математик, затем в таком отчаянии она билась, когда на нее навел морок Магистр, которому он от души желал жариться в аду на самой большой сковороде. Теперь Яков не мог понять, как в эти предыдущие два раза он сдерживался от ласки по отношению к ней, его неповторимой, его самой любимой женщине на свете. Каким же он был…бездушным? — Я… не… знала… что и думать… Он с сожалением остановил поцелуи, впрочем, не разжимая объятий. Анна прикрыла глаза и чуть выдохнула — с каждым его прикосновением ледяная корка, сжимавшая ее сердце, таяла, а потому ей стало физически неприятно от внезапно исчезнувшего тепла. — Я записку оставил. Ты разве не получила?! — с неподдельным ужасом спросил Яков. — Про папку? — Анна тут же открыла глаза и посерьёзнела. — Мне передал филер. Тот, который остался живым. Яков, объясни мне, что происходит! — она вцепилась в рукав его тулупа. — Жука убили те же люди, что ранили меня, — кратко ответил Штольман, чуть поморщившись — бок обиженно дал знать о себе. — Аня, зачем ты пошла к Варфоломееву? — Господи, тебе же больно, а я тебя так сжала! Как я могла забыть, ведь мне Харитонов говорил! — охнула внезапно Анна, проигнорировав вопрос про полковника, и высвободилась из его рук. — Прости, прости, родной…. Здесь болит? Она, к удивлению Якова, безошибочно определила место его ранения и ласково погладила его. — Анечка… — нежно позвал он ее в ответ. Как же это хорошо звучало! Правильно звучало… — Все же объясни мне, зачем ты это сделала? Его лицо внезапно изменило выражение, став строгим и допрашивающим, и Анна поразилась тому, какие у него бывают быстрые и резкие перепады настроения. — Тебя найти хотела, — честно и просто ответила она. — Варфоломеев сказал, что ты не в Затонске и предложил мне работать с ним. Я согласилась. Яков прикрыл глаза, но полностью сдержаться не смог и дал себе волю высказаться от души по этому поводу. — Ты же понимаешь, во что он тебя втянет?! Я столько положил времени и сил, чтобы ты осталась в стороне от этого и ты сама лезешь на рожон! Аня! Ну сколько можно испытывать удачу?! А порой ещё и мое терпение!!! — Не кричи на меня!!! — вспылила Анна в ответ. — А что я, по-твоему, должна была делать? Сидеть у окна и ждать тебя как Пенелопа Одиссея? А если бы ты не вернулся?! Ты об этом подумал, о том, как я сходила с ума, проснувшись рядом с коридором в крови до самых стен и не обнаружив тебя?! Хоть кто-то предложил мне действовать, а не делать вид, будто ничего не произошло! В стороне, видите ли, должна остаться! Да как ты не понимаешь, что ты меня втянул в свои дела одним своим появлением в Затонске, потому что я люблю тебя, люблю!!! Она внезапно умолкла, осознав, что только что довольно громко сказала, а Яков пораженно и в то же время столь мягко и нежно посмотрел на нее, что Анна покраснела. — Да уж, на Пенелопу вы, Анна Викторовна, никогда не тянули. Уж скорее на Диану-охотницу или Афину Палладу, — он впервые за долгое время широко улыбнулся. — Если честно, они мне всегда больше нравились. А одну богиню из Затонска я вовсе люблю… Я тебя тоже очень люблю, Аня. Потому и не сдержался сейчас, извини, — он замялся: говорить подобное ему было пока непривычно. Глаза у Анны засияли. Она искренне и радостно засмеялась и обняла своего почитателя — в этот раз, памятуя о ранении, значительно нежнее. Штольман принялся мягко гладить ее по волосам, выбившимся из-под шляпки, и целовать в виски. — Скажи хоть, что он от тебя хочет? — спросил он, с трудом прерывая это очень приятное занятие. — И еще, кровь в гостинице была не моя. Так что прости меня, что я тебя невольно напугал. — А чья же? — Анна, сомлевшая в неге, опять пропустила вопрос про полковника. — Брауна. — Брауна? Того ученого? Но как он там? И я же видела тебя во сне… Ты держался за место, куда тебя ранили… — недоуменно произнесла девушка. Яков слегка отстранился и внимательно заглянул в ее лицо. — Аня, меня действительно ранили, но не в гостинице. Я расскажу тебе все, но чуть после, хорошо? Что от тебя хочет Варфоломеев и почему он не довез тебя до Петербурга? И все ли в порядке с папкой? — Папка у меня, ее никто не видел. Как ты и просил. И я сама не открывала. А Варфоломеев… Анна рассказала о всех своих приключениях, постаравшись все же умолчать о некоторых деталях покушения на нее в поезде, хотя ее преследовали подозрения, что Харитонов и так все рассказал Штольману. — С кем-с кем ты сейчас работаешь? — глаза Якова расширились от изумления по окончании ее рассказа. — С Мышлаевым Иваном Павловичем. А живу у Федоровой Екатерины Михайловны. Вы знакомы? — О, еще как знакомы, — вдруг насмешливо заметил Яков. — Они случайно не рассказали тебе, насколько близко? — Близко? — Вот жуки, — ухмыльнулся Яков. — И я тоже дурак, искал тебя по всей Москве, а ты считай, была у меня под самым носом. — Да что такое? — Анна недоуменно уставилась на него. — О, это пусть они сами теперь объясняются, я им предоставлю такую возможность. Как же я хочу увидеть, как вытянутся их лица, — продолжил ухмыляться Яков. — Но по крайней мере, с ними ты точно будешь в безопасности, хотя ни к какой Шютц я тебя не отпущу. — Яков! Но я должна! — Одну не отпущу, и это не предмет для обсуждений, — Яков невозмутимо поднял бровь. — Знаешь что, а поехали-ка сейчас в Крутицы сперва. Я только забегу в Николу, скажу отцу Игнату, что мой маскарад окончен и он может перестать жаловаться на хвори. — Крутицы? — Это такой монастырь. Я познакомлю тебя с одним очень хорошим человеком, который спас мне жизнь и помог тебя найти, — Яков опять широко улыбнулся. — Я с тобой куда угодно поеду, тем более, по-видимому, к святому, — твердо сказала Анна, взяла его за руки и улыбнулась ему в ответ. В грязном глухом дворике прибавилось счастья. *** А на Ильинке тем временем люди оставались в недоумении. — Вишь, даже монахи с ума спрыгивают нонче, Петровна, — окликнула пострадавшую от столкновения со Штольманом бабу одна ее знакомая торговка на углу Новой площади, также с изумлением заметившая эту страннейшую сцену — монашек уволок девицу дворами в переулок. — Не говори, Алексевна. Честных людей толкают, хватают! А еще в рясе! Вот увидишь, в девятисотом конец света-то и наступит. — Ой, да что ты мелешь, прямо Судный день и наступит! — закрестилась Петровна. — Вестимо, он! На улицу выходить страшно! — А ну, бабы, посторони-и-и-ись! — прервал их эсхатологический диалог извозчик, нахлестывавший лошадей и чуть не сбивший обеих баб. — Наподдай, озолочу!!! Счастье у меня!!! Ох, счастье! Гуляйте, православные, за счет Фомы Прокофьева! — азартно орал вместе с ним пьяный вдрызг купчина, бивший богато украшенной тростью то по спине несчастного кучера, то по лошадям. — Гони, каналья, гони!!! Свободной рукой он рассыпал по мостовой горсть монет и смятых купюр. Зеваки, какие-то приблудные люди с толкучки и уже «напехтеревшиеся» Федотыч и его банда тут же кинулись подбирать богатство, создав толчею и хаос. А счастье в Первопрестольной, такое разное и всем нужное, множилось с каждой минутой.