Цугцванг

Больше всего на свете Андрейка любил лошадей. Нравилось ему в них решительно все — и шелковистые пушистые гривы, и теплые мягкие бока, и умные большие глаза под густыми ресницами. Были они добрые, сообразительные и послушные, никогда не предавали и не обманывали, ласково прижимались к нему своими славными мордами и смотрели порой преданнее собак. Страсть к этим благородным животным обуревала его с самого детства, потому стоило Андрею Кузнецову чуть войти в возраст, он так и заявил своему папаше — что хочешь делай, а приставь меня к лошадям. Папаша почесал репу и пристроил его в извозчики — и от родного их Ростокина [1] недалеко (всего-то в Москву ездить, чтоб семейству помогать), и лошадей сколько хочешь. Кузнецовы, хоть были и семьей крестьянского происхождения, но не самой лядащей, потому пристроился Андрейка ни в какие-нибудь ваньки, а все-таки в живейные [2], брал за поездку не меньше рубля, а то и два, и три давали. Свою милую гнедую клячу Маруську, спокойную, терпеливую и ласковую старушку, Андрей очень любил и старался ее не загонять, даже если попадались какие-нибудь охочие до быстрой езды пьяные купчишки гильдией поменьше, которым не хватало на лихачей и коих в Первопрестольной было много. Не любил он такого обращения со своей Маруськой, и потом каждый раз извинялся перед ней в конюшне, словно она и не лошадь вовсе, а сестра родная, а то и супружница. Впрочем, своей семьи у кучера Андрейки двадцати девяти лет от роду пока и так, и так не было. За свою почти десятилетнюю извозчичью карьеру навидался он всяких мужчин и женщин, и чем дольше жил на белом свете, тем больше понимал, что Маруська, пожалуй, лучше всех будет. Уж она-то точно ни скандалит, ни пьянствует, ни торгуется почем зря, ни сбегает, не заплатив. Часто очень Андрейку нанимали у трактира «Яр» [3], потому публику видал он такую, что не приведи Господь, и все больше и больше убеждался, что жизненное кредо его верное. Извозчик — человек маленький, но глазастый и приметливый, ведь частенько, не стесняясь кучера, люди, благородные и не очень, обсуждали свои дела и поверяли в его скромном экипаже свои сердечные тайны, и порою он все секреты ихние прекрасно слышал. Посему считал себя Андрейка по-своему знатоком не только лошадиной души, но и человеческой. Но в этот раз кучер был изрядно сбит с толку, ибо такого он ранее не видел. В тот зимний день он работал на Ильинке, куда его завезла одна купчиха, возвращавшаяся с покупками домой из модного дамского магазина на Кузнецком. Остановился Андрейка недалеко от церкви Николы, что на углу с Черкасским переулком, и очень сильно пожалел об этом — он чуть не столкнулся с каким-то полоумным купцом, гнавшим экипаж так, будто он торопится на встречу с самим Господом Богом Саваофом. Да и сборище попрошаек, обедавших недалеко от святой обители и кинувшихся вслед за брошенными купцом на дорогу монетами, явно не добавили ему солидности своим беспокойным соседством и, пожалуй, только распугали тех, кто мог бы поехать из приличных. Чутка постоял Андрейка рядом с местной толкучкой, где какие-то не менее полоумные, чем купец, бабы говорили, что по Ильинке бегают страшные иноки и скоро, стало быть, конец света. И думал было молодой извозчик плюнуть на эдакую неудачу (не толкаться же с попрошайками за копейками — стыдоба! — и не слушать же дурных бабешек) да двинуть в сторону Замоскворечья: как вдруг откуда ни возьмись появилась действительно престраннейшая и очень торопившаяся парочка. Барышня, возрастом около двадцати, была весьма хороша собой и прилично одета, но по всему было видать, что совсем из провинции, уж больно по сторонам головой вертела и чуралась слишком шумных звуков базара. Лицо у нее было доброе, какое-то чересчур открытое, а голубые глаза ее чем-то придавали ей сходство с Маруськой. Такие барышни обычно ездили в сопровождении маменьки али тетушки по магазинам, богомольным местам да иногда всяческим ресторациям и заведениям для людей благочинных и воспитанных. В месте, где остановился Андрейка, такую могла бы только церковь и заинтересовать, но с чего бы красавице юной да к бродяжкам соваться? Не иначе благотворительница. И так бы Андрейка и решил и смутился бы не так сильно, но сопровождающий у барышни был мужеска пола и уж больно колоритный. Он даже призадумался пускать ли такого субъекта в пролетку. Был это очень странный мужик с темной, плохо растущей клочковатой щетиной на лице, и, судя по серебряным нитям волос на голове, что были прикрыты видавшей виды большой шапкой, не столь молодой, как казалось по его проворным движениям. Глаза у незнакомца были пронзительные, светлые и какие-то не очень приятные (добротой они светились разве что при взгляде на барышню), а одет он был в поношенный тулуп, из-под которого видна была не самая чистая ряса или какое-то тому подобное рубище. В такой одеже в родном Андрейкином Ростокино ходил разве что юродивый пьяница Васильич, по слухам беглый монах, о буйном нраве которого слагали легенды — говорили, что он, дескать, и в хлыстовстве [4] замешан был, и на каторге бывал-с. С чего бы эдакому отребью шататься по приличным экипажам с барышнями — для Андрейки была загадка. Еще больше извозчик обомлел от речи оборванца. — Любезный, — обратился мужик чуть хрипловатым голосом и слегка поморщился, будто у него что-то побаливало, — Гони до Крутиц, два рубля плачу. — Два рубля? — недоверчиво переспросил Андрейка, который даже и не знал, как себя вести рядом с чудо-барышней в компании весьма сомнительного субъекта, говорившего при этом столь покровительственным тоном. — А деньги-то у тебя есть? А ну пошел отседова! Для отрастки он неуверенно попытался замахнуться хлыстиком, но был Андрейка нрава незлобивого, даже скорее напротив, боязливого, потому сделал это крайне неловко. Да и перед барышней было неудобно. — Вот видишь, Анна, что делает непрезентабельный внешний вид, — совсем уж неожиданно усмехнулся мужик, повернувшись к девушке и чуть обнажив чересчур хорошие зубы для столь неприглядного облика. — Не бойся, деньги имеются, не обеднеешь. — Мы торопимся очень, — вступила в диалог барышня, схватившая своего странного знакомца под локоть, нарушая тем самым все правила приличия, что были известны Андрейке. — Вот, вперед платим. Она робко принялась доставать красивый кружевной кошелек. — До Крутиц? Далече, прибавить надо, — хмуро попробовал поторговаться Андрейка, но быстро передумал это делать, заметив насмешливый взгляд серых глаз чуднОго мужика. — Ладно, полезайте, чего уж, только смотри, не напачкай мне тама, — буркнул он оборвышу, отчего тот хмыкнул, чуть не рассмеявшись. С той минуты любопытство закралось в душу Андрейки, и решил он прислушиваться к разговору в пролетке как можно сильнее, уж больно загадочная история разворачивалась на его глазах. Однако напряжение слуха не особо помогло: странная пара мало того, что приподняла верх экипажа — оно понятно, так и теплее, и досужих взглядов меньше — так еще и говорила вполголоса, не разберешь особо. Один раз, поворачивая через Юшковский переулок на Варварку, Андрейка не выдержал, оглянулся назад — и едва не свалился с облучка и не отпустил вожжи, раскрыв рот от зрелища мужика, нежно взявшего в руки изящную ладошку спутницы и говорившего ей явно что-то, не предназначенное для посторонних. Тут кучер совсем уж растерялся и чуть было не пропустил Псковский переулок. Зарядье, грязное, бестолково застроенное и по-своему дурацкое и бесприютное, Андрейка не любил. По дороге сновала всякая беднота, еврей-старьевщик истошно кричал, предлагая какое-то тряпье на продажу, оборванные дети чуть не забрались под копыта Маруськи, а один мальчишка даже кинул в экипаж снежком. Повсюду, несмотря на мороз, была суета и неприятный запах, и даже пара в пролетке ненадолго смолкла вовсе в надежде привлекать поменьше внимания. Проклятое место, одним словом. С облегчением Андрейка добрался до Мокринского переулка и, перекрестившись на Николу Мокрого, выехал на Москворецкую набережную, неспеша покатив на юго-восток в сторону Малого Устьинского моста [5]. На мосту с экипажем Андрейки вышла небольшая заминка — внезапно Маруська была атакована очередным московским обитателем: очень пьяным молодым человеком, впрочем, приятной наружности и более-менее прилично одетым, по всему видать из подгулявших мещан. — Мильпардон[6], — икнул он, обдав Андрейку неприятным запахом, когда тот резко закричал «тпру» и в ужасе остановил пролетку, чтобы избежать столкновения. — Мое почтение прекрасной даме, — насмешливо продолжил повеса, приветственно приподняв помятый котелок. Прекрасная дама мельком посмотрела на юношу широко раскрытыми, испуганными глазами и схватила своего странного сопровождающего за руку. Лицо мужика брезгливо исказилось, и он чуть заслонил барышню собой. А Андрейка уже было набрал воздуха побольше с готовностью облаять пьяницу от души. — Что стоишь, трогай! — резко, как будто привык отдавать приказы крикнул мужик прежде, чем Андрейка осквернил свой рот площадной бранью, и извозчик, с трудом сдержавшись, припустил дальше. — Экий пассаж! — крикнул вслед пролетке молодой пьяница, истошно захохотав. — И даже не помашете платочком на прощанье, прекрасная! Экипаж проворно скрылся за поворотом и покатил по набережной на юг. А спустя десять минут после дурацкого происшествия на мосту с молодым человеком произошла разительная перемена. Внезапно он перестал быть пьяным и шатающимся и довольно быстрой уверенной походкой зашагал в сторону одного из узких, бесконечных дворов Зарядья, где его ждала загадочная фигура в черном пальто, спрятавшая лицо под светло-серым шарфом грубой вязки. *** «Кого бы я ни вез, а простой все равно будет», — тем временем тоскливо подумал Андрейка, пытаясь согреть свои чуть посиневшие от холода пальцы горячим дыханием. У Крутиц мужик сунул ему два рубля и столь же начальственным голосом велел Андрейке никуда не отлучаться, а ждать его с барышней здесь, и юркнул за ограду монастыря. Любопытный молодой извозчик уж было хотел спросить, мол, а как же барышню пустят в мужскую обитель, но не успел — двое исчезли в воротах по-прежнему быстро и таинственно, впущенные на монастырский двор долговязым перепуганным монашком примерно возраста привезенной барышни. Красота вокруг была невообразимая — на скованной льдом реке играли лучики солнца, в короткие зимние дни уже предзакатного. Блики отражались повсюду, и свет понемногу слепил молодому человеку глаза. Порою Андрейка позволял себе помечтать о чем-нибудь более захватывающем, чем нехитрый промысел извозчика. «Поскакать бы на Маруське куда глаза глядят», — задумался Андрейка. — «Хоть вниз по Волге, до Астрахани-города. Сказывают, там летом бывают невообразимые ягоды, размером с пушечное ядро, об том Васька Старицкий болтал» [7]. И не мог извозчик никак признаться себе в том, что при всей страстной любви к лошадям давно уже его живой ум желал нечто большее, нечто яркое и приключенческое — то, о чем он с трудом, плохонько и по складам, но иногда читал в разных дешевых книгах в обтрепанных переплетах. В особенности его восхищали истории Александра Шкляревского [8], где ловили всяких душегубов. «Кстати, о злодеяниях», — нахмурился Андрейка. — «А не фартовых ли я часом везу? Ща как на Хитровку скажуть ехать». От такой жуткой мысли бедного кучера пробрало до костей безо всякого январского мороза, и романтическое воображение паренька стало не без кровавых подробностей рисовать разные ужасы. Когда он думал уже, струхнув, дать деру и мчать прочь от Крутиц, ворота приоткрылись, и вновь на улице появилась барышня. Однако в этот раз сопровождающий ее мужик, все еще столь же неопрятного вида, уже был одет по крайней мере в поношенный и сильно великоватый ему черный костюм той моды, которую из господ уже давно никто не носил, об чем знал даже Андрейка, даром, что его никак нельзя было записать в охочего до барских обновок. «Все это очень по-до-зри-тельно», — хмуро подумал он, выслушивая новое приказание своих странных пассажиров — в этот раз везти их в Большой Харитоньевский переулок, — «Надобно энтих людей запомнить хорошенько и, ежели что, уряднику сказать». В этот раз в течение долгого пути барышня и непонятный господин ехали молча, а выражение их раскрасневшихся лиц, что заметил бы Андрейка, будь он чуть проницательнее и опытнее в любовных делах, свидетельствовало о недавней небольшой размолвке и о каком-то состоявшемся между ними в обители не самом приятном разговоре. Каждый из них, чуть отвернувшись, смотрел на пока еще оживленные московские пейзажи, которым предстояло быть столь шумными уже недолго, благо в зимние короткие дни москвичи разбредались по домам довольно раненько, и бедному Андрейке приходилось долго бесцельно гонять свою подружку Маруську в надежде подцепить желающего прокатиться с ветерком. Неизбежно в самый поздний час его прогулка заканчивалась у какого-нибудь богомерзкого трактира, а посему было одной из его мечт побольше содрать денег утром и днем, пока работать было еще не столь опасно, как с безнадежными пьяницами и гуляками у рестораций. Но эти двое мало того, что воспламеняли в нем самые жуткие подозрения, еще и отняли немало времени на длительные поездки и это бесконечное ожидание у Крутиц (Андрейка был готов поклясться, что пробыли они в обители около часа, никак не менее). Наконец, пролетка подкатила к двухэтажному, немного аляповатому на вкус кучера особняку недалече от Чистых прудов. Барышня подала руку своему сопровождающему, и тот, нахмурившись, помог ей спуститься. Девушка постучала в тяжелую дверь. Словно завороженный происходящим Андрейка никак не мог сдвинуться с места — любопытство и, если бы он знал такие слова, «гражданский долг» не позволяли ему уехать. Дверь открыла сравнительно молодая горничная с чуть сбившейся набок заколкой. — Барышня, — ойкнула она. — А Катерина Михайловна и Иван Павлович вас уже обыскалися, думали коляску за вами закладывать…. Голубые глаза служанки широко раскрылись при виде сопровождающего барышни, однако она не успела ничего сказать, поскольку ее, очень порывистым и проворным движением, оттолкнул невысокий и довольно-таки приятный и приличный с виду молодой человек примерно Андрейкиного возраста. — Анна Викторовна, ну разве так можно… — начал было он и осекся, как пораженный самим Господом Богом Саваофом в сердце при взгляде на спутника барышни. Любопытный Андрейка, отличавшийся очень чутким слухом и достаточной музыкальностью, позволяющей ему иногда скрашивать свою жизнь немудреными ямщицкими песнями об ихней тяжелой судьбинушке, и то сразу уловил удивительную схожесть интонаций голоса этого молодого человека с голосом чуднОго мужика, которого вот уже несколько часов он катал по Первопрестольной. Хотя он не мог подобрать правильных слов для описания, нечто неуловимое в выговоре, чуть отрывистое произнесение фраз, какие-то нотки в голосе — все наталкивало на мысль, что тут, кажись, разворачивалась не фартовая, а некая семейная драма. Глубоко задумавшимися и потрясенными выглядели и барышня, и горничная, которой какая-то еще красивая молодая дама, смотревшая обеспокоенно и весьма удивленно из-за спины молодого человека, что-то шепнула на ухо. — Здравствуй, Ваня, — просто и очень неловко, как-то потупив глаза, улыбнулся мужик, чуть дернув плечом. Далее произошло совсем уж неожиданное — молодой человек схватил странных Андрейкиных пассажиров за руки и буквально затолкал их в дом. — А ты чего здесь? — подозрительно буркнула Андрейке, раскрывшему рот от странных событий, что происходили с ним сегодня, горничная — единственная оставшаяся на крыльце, пока все остальные скрылись внутри дома. — Езжай себе с миром. И хотел было кучер уже и впрямь сбросить оценепение и поехать далее, по своим делам, как вдруг девушка, смягчившись, остановила его. — Стой, — сказала она и сунула обомлевшему Андрейке в ладонь еще рупь. — Никому ни слова, что видал сегодня и кого вез, понял? А не то, — и она вдруг зашипела, схватив беднягу извозчика за рукав (и как на грех никогошеньки в энтом Харитоньевском нет, а еще приличное место, сказывают!) — Худо будет, понял? — Да понял я, понял, — испуганно выдохнул извозчик. — То-то же, — хмыкнула девица, чуть сверкнув своими голубыми глазами, и быстро вновь изобразила простодушие. — Тебя как звать-то? — Андрейка я, — сглотнув, сказал кучер. — Кузнецов сын. У «Яра» часто работаю. — Смотри, Андрей-Кузнецов-сын, может, ты еще и пригодишься, ежели умеешь держать язык за зубами, — рассмеялась служанка и пошла прочь в дом. А обомлевший Андрейка только и смог моргнуть глазами, глядя как по-своему аппетитная фигура горничной исчезла в особняке. «Чудны дела твои, Господи», — перекрестился он и на всякий случай поплевал под ноги. Наваждение окончательно померкло, и, в кои-то веки не думая об усталости Маруськи, погнал Андрейка быстрехонько прочь, в сторону Замоскворечья, как и собирался. Ну его энти тайны господские, пропади все пропадом! *** Просто ненадолго куда-нибудь пропасть и перевести дух — вот что было ей остро необходимо. Ведь иногда, когда в твоей жизни происходит большое число событий и ты лишь подхвачен их бурным водоворотом, наступает момент, когда ты сдаешься и перестаешь воспринимать происходящие перемены. Тело в такие моменты сковывает странное оцепенение, голоса окружающих звучат так, будто тебя с ними разделяет огромная толща воды. Но самое ужасное, что исчезают эмоции, ты чувствуешь себя опустошенным и потерянным, даже если должен радоваться и парить от свалившегося счастья, осознавая, что самое заветное желание сбылось, что кошмар окончен, что наконец-то все встает на свое место, как стежки на хитроумной вышивке. Подобное жутковатое чувство настигло и Анну, когда первый восторг от встречи с Яковом чуть отступил на второй план. Обессиленная и какая-то внезапно обмякшая, она слушала его нежные успокоительные слова в пролетке, пока ехала до Крутиц навстречу замечательному отцу Варнаве, сделавшему так много для их воссоединения и счастья, но никак не могла пошевелиться в ответ — такая усталость вдруг накатила на нее волной после этого почти месяца переживаний, тревог и сожалений. Единственное, что по-прежнему приковывало ее внимание — это то, как Яков морщился изредка, хватаясь за свой раненый бок, и все ее оставшиеся в голове мысли были только о том, что кабы рана не открылась, кабы не оказалось там все гораздо хуже, чем он говорит. Немного вывел ее из оцепенения и тот пьяный хам на дороге, от которого с трудом увернулся их кучер (кстати, кажется, извозчик был моложав и с каким-то умным и любопытным взглядом, но более Анна ничего в его лице не запомнила). Почему-то весь залихватский вид чуть не угодившего под лошадь пьяницы и его грубоватые слова в ее адрес вызвали у нее ужас и дурное предчувствие, и вновь, как сквозь пелену, она услышала обеспокоенное «ты в порядке? ты что-то видишь?» Якова. Он был здесь, рядом с ней, из плоти и крови, столь любимый и столь живой, но ощущение липкого страха, что сейчас она проснется и весь этот день и в самом деле окажется сном, и вновь будет над ней потолок комнаты в особняке в Харитоньевском (а то и своей уютной спаленки в Затонске), и снова Якова не будет, а будет лишь звенящая пустота на месте сердца, никак не оставляло ее. Она даже не очень понимала, что он ей говорил, пока они не оказались где-то в Крутицах, где он представил ей высокого немолодого монаха, с очень добрыми и умными синими глазами, в уголках которых были маленькие морщинки. — Так вот какая вы, раба Божья Анна, — ласково улыбнулся он, от чего морщинки стали чуть глубже. Внезапно Анна ненадолго обрела покой, и ей вдруг смертельно захотелось есть. Ее покормили достаточно скудной, но при том удивительно вкусной пищей с монастырской кухни, пока Якову отец Варнава одолжил какой-то костюм, который непонятно каким образом остался то ли у него, то ли у кого-то из братии еще с мирских времен. Костюм был явно рассчитан на кого-то крупнее Штольмана и был ужасно старомоден; такие Анна видела на дагерротипе, где ее папенька был очень молод и еще только ухаживал за маменькой, тогда богатой купеческой дочерью Марией Тимофеевной Кержановой. А потом меж ней и Яковом состоялся тягостный разговор, в котором он пытался убедить ее, что лучшее, что она может сделать сейчас — это невзирая на Варфоломеева и все те обязательства, что она теперь тоже на себя взяла, поехать прямо от Мышлаева и Федоровой домой в Затонск, к родителям. При одной мысли о том, что он предлагает им снова разлучиться, Анна скинула с себя усталость и дала ненадолго волю своему гневу и обиде на то, что несмотря на все произошедшее меж ними и все то, что произошло уже без него в ее жизни, он по-прежнему не воспринимает ее как взрослую женщину, которая давно в состоянии сама решать свою судьбу. Яков раздраженно посмотрел на нее. — Анна Викторовна, вы все-таки до конца не представляете, во что вы ввязываетесь, — язвительно сказал он, вновь перейдя на вы, и Анна в ответ чуть насмешливо улыбнулась — это было очень похоже на старые, гораздо менее романтические отношения меж ними, которые, казалось, безвозвратно остались в прошлом. — Так расскажите мне, во что. От чего вы собрались меня оберегать на этот раз? — деланно-невинно посмотрела она на него, поддержав холодный тон, и он уже было открыл рот — то ли для раскрытия своей части правды, которую она так жаждала наконец услышать, то ли для того, чтобы сказать ей, что она несносна (об этом ярко свидетельствовали его выражение лица и чуть вздернутые брови: по его гневу, оказывается, она тоже страшно скучала) — но тут в помещение протиснулся инок Пафнутий с какими-то бесконечными рекомендациями насчет повязок. Их Анна внимательно слушала, пока Яков активно и не без досады отмахивался от несчастного пропахшего чесноком инока, старательно избегающего даже смотреть в глаза девушке. «Какие же все-таки мужчины дети», — подумалось Анне, глядя на попытки Штольмана выглядеть здоровее, чем он был на самом деле. А потом пришел отец Варнава. Он посмотрел на них с легкой улыбкой, которая внезапно вызвала плохо скрываемое раздражение что у Анны, что у Якова. «Милые, милые дети, и с таким похожим выражением лиц, на которых читаются все эмоции как на ладони», — весело подумалось Варнаве, от проницательного и опытного взгляда которого не скрылась явная размолвка между влюбленными, чем-то напоминавшая небольшое грозовое облачко в солнечный ясный день. — Когда вы найдете в своем сердце покой, дети мои, — лукаво заметил пожилой инок. — То рекомендую вам обратиться к отцу Александру, что служит в церкви Николы в Хамовниках. Уж скоро пост, а батюшка Александр человек мне знакомый, достойный и несуетный, хоть и сан его лишь иерея [9]. Да и храм этот для таких обрядов считается удачливым у нас на Москве. А еще ваш извозчик, кажется, начал замерзать. Анна не сразу сообразила, на что, едва удерживаясь от неподобающего его сану смешка, намекнул Варнава со своим советом обратиться к батюшке Александру, а когда поняла, зарделась до корней волос. Яков же почему-то ужасно погрустнел, и этот факт не скрылся от Анны и тут же вызвал у нее еще большую досаду. В таком напряженном состоянии они и доехали до дома в Большом Харитоньевском. Оба они думали о своем, и разговаривать не особо хотелось, хотя еще утром Анна была готова поклясться, что если вновь увидит своего Штольмана, то не будет умолкать целый месяц. «А мой ли он? Будет ли он вообще когда-нибудь чьим-то до конца?» — закралась ей вдруг в голову подлая и мерзкая мыслишка, когда она уже стучала в дверь и сочиняла какие-то слова для Мышлаева и Федоровой, которым явно нужно было дать объяснения происходящего. Дверь открыла горничная, но раньше, чем девушка закончила свои причитания, к Анне бросился Мышлаев и, начав бросать ей упрек, резко умолк, глядя пораженно на Якова. — Здравствуй, Ваня, — сказал Яков, как будто ничего особенного не произошло, и от этих слов Анна обернулась на него. Только сейчас, когда они оба стояли так близко от нее и их образы пересеклись, Анну вдруг осенила потрясающая мысль, что дело было не в наваждении и не в тоске по Штольману, а в их действительном сходстве. Они говорили с одинаковыми интонациями, одинаково их губы кривили сильные эмоции, которые они едва сдерживали, у них был одинаковый внимательный взгляд, хоть и глаза их были разного цвета, а черты лица Ивана Павловича все же немного мягче. «Это сон, это глупость какая-то… Откуда все-таки они могут друг друга знать, да еще и быть на ты?» — потерянно думала Анна, все еще боясь признаться себе в открытии, которое, кажется, должно было в очередной раз переставить все с ног на голову в ее в последнее время полной сюрпризов жизни. Мышлаев молча затолкал их в дом. За его спиной стояла Екатерина Михайловна. Глаза ее были широко раскрыты, как будто Анна привела в дом не Якова, а кого-то из своих духов во плоти. Губы Федоровой тоже нервно прыгали, и в кои-то веки даже эта насмешливая молодая женщина не могла произнести ни слова. — Так и будем молчать? Хороша встреча, — прервал шоковое состояние хозяев дома в Харитоньевском переулке Штольман и, чего уж Анна вовсе не ожидала, широко улыбнулся. — Яков, ты знаешь, что ты дурак? — первой ожила Екатерина Михайловна и со слезами на глазах бросилась к нему в объятия. — Какой же ты дурак! Разве можно так внезапно исчезать?! Анне казалось, что она сошла с ума, до того эта сцена совершенно не вязалась со всем тем, что она знала об этой троице. Она отпрянула назад и уперлась в стену. То, что происходило на ее глазах, никак не вписывалось в рамки разумного. Мышлаев молчал и отчаянно смотрел на Якова, но не подходил к нему, и только принялся нервно теребить манжету левого рукава своей рубашки, словно он был застигнут врасплох и раздумывал, что сказать. В этом непроизвольном жесте было столько неповторимо-штольмановского, что наконец-то пораженная Анна начала понимать, в чем дело. — Анна, голубушка, — отстранилась от Штольмана Федорова, каким-то невероятным образом соединяя свою обычную озорную улыбку со слезами, выступившими на ее огромных глазах, оказавшихся почти одинакового цвета с глазами Якова, — Поскольку эти двое всегда отличались огромным тактом и неповторимым воспитанием, позвольте тогда уж мне вам заново представить моего двоюродного брата — Якова Штольмана, старшего брата этого молчаливого буки в углу. Уж не знаю, откуда вы знакомы с Яковом… В этот момент Анна поняла, что ее ничто более в жизни никогда так не удивит, а ее выдержка больше не справляется с нервными потрясениями. И, хотя это было ей не вполне свойственно, затонская духовидица провалилась в спасительную темноту. *** Когда она очнулась после обморока, он поначалу побоялась открывать глаза. Ей казалось, что если она их снова распахнет, то ничего случившегося с ней не будет. Не было ничего, лишь дурацкая игра отчаянного воображения. К ней пристал на улице оборванец и привел к Штольману, кормящему нищих у церкви на Ильинке? Немыслимо! Штольман — родной брат Ивана Мышлаева? Этого просто быть не может! У них даже фамилии и отчества разные, бред, чушь, наваждение… — Аннушка, дорогая, — услышала она над собой обеспокоенный голос Екатерины Михайловны. — Вам хоть немного лучше? Вы нас так перепугали! В нос ударил резкий запах нюхательной соли, и Анна, чихнув, все же открыла глаза. Она лежала на своей кровати все в той же комнате, в которой начала свой день, и в той же кровати, в которой сомлела после встречи с духом странной пожилой женщины из прошлых времен. Ни Мышлаева, ни Якова рядом не было. Федорова тоже отметила повторение ситуации и совсем слегка улыбнулась. — Я определенно чувствую себя ужасной хозяйкой, ведь моя гостья уже во второй раз лишается чувств, и это только за сегодня. Боюсь представить, что будет после общества моих родственничков через месяц-другой. — Так это был не сон и это правда? — сипло выдавила из себя Анна. — Иван Павлович и Я...Яков… — Два моих дражайших кузена, которым я потом устрою такую трепку, что все их тати, которых они столь таинственно ловят, просто содрогнутся, — сердито заметила Федорова. — Клянусь вам, я не знала, что они настолько бесчувственные! — Как такое могло выйти? — по-прежнему недоумевала Анна. — Я тоже иногда не понимаю, как эти два чудовища, столь ужасно напугавшие вас, с вашей-то тонкой душевной организацией, могут быть моими братьями, если вы об этом, — иронично подняла бровь Екатерина Михайловна. — Но Мышлаев… И Штольман… Фамилии… — Анна попыталась уцепиться за единственный логический довод против такого шокирующего факта. — Иван вот уже несколько лет живет под другим именем, — мрачно заметила Федорова. — Их с Яковом деда по материнской линии звали Павлом Егоровичем Мышлаевым, так что его, так сказать, псевдоним даже имеет под собой некую почву и не такое уж ему чужой. А я в девичестве была Добронравовой, но моя мать урожденная Штольман. — Почему он живет под другим именем? — Анна слабо приподнялась на кровати. Екатерина Михайловна покачала головой. — Как же вы бледны, Аннушка, — вздохнула она. — К сожалению, он мало посвящал меня в подробности своего переименования. Это было связано с тем, что он был замешан в некой истории. На самом деле я знаю немногим больше вашего. — И что же вы знаете и не сочли мне нужным сообщить? — немного зло спросила Анна. — Я знаю, кто такой Петр Александрович Варфоломеев и то, что его ведомство занимается разведкой в пользу нашей с вами державы, — мягко заметила Екатерина. — Знаю, что и Ваня, и Яков работают под его началом, и иногда вынуждены выполнять его просьбы, если это можно так назвать. Несколько лет назад Ваня оказался замешанным в очень темном и ужасном деле и внезапно съехал со своей казанской квартиры, пока я проводила со своим тогда новоиспеченным мужем медовый месяц в Ницце. Я знаю о произошедшем лишь обрывочно, так как подробности этого дела ни он, ни его братец никогда мне не рассказывали, хотя, уж поверьте, я очень интересовалась. Факт, что Ваня чудом остался жив и не на каторге. И с тех самых пор у меня появился кузен Иван Павлович Мышлаев, человек всесильного Варфоломеева, а у Вани с Яковом большие тайны от меня. А недавно Яков, по словам его братца, вовсе пропал, и я — не поверите! — несколько за него беспокоилась, все-таки они оба мне не чужие люди. Но эта парочка считает, что все эти их зловещие секреты должны остаться секретами «ради моего спокойствия, безопасности и невмешательства в государственные дела». Они полагают, должно быть, что я собираюсь за чашечкой чая поделиться ими с Синюхаевым! Федорова удивительно смешно и точно спародировала Якова, произнося фразу про «спокойствие и невмешательство», и Анна разозлилась на себя, до чего она была слепа и не замечала ее штольмановской породы, которая теперь была просто очевидна. — Поверьте мне, милая Аннушка, — умоляюще и сочувственно взглянула на нее Екатерина Михайловна, перестав комиковать. — Если бы я хоть что-то знала сверх того, что я вам сказала… Да если б я знала, что тот человек, ради которого вы стольким пожертвовали и которого так любите, мой брат Яков, я бы призналась вам в том, что я его родственница и раскрыла бы вам секрет Ивана! Но вы ведь даже не упомянули имени своего возлюбленного и не раскрыли мне обстоятельств, которые привели вас сюда. А Иван… ох уж этот Иван! Я ему устрою! Конспиратор! Шпион выискался! Екатерина Михайловна чуть побледнела от вспышки гнева и раздраженно и упрямо мотнула головой, от чего ее сходство с братьями только усилилось, но буря очень быстро утихла. — Я надеюсь, вы не сердитесь на меня и не держите зла? Чувствую себя очень непорядочно. Как будто я вам лгала, хотя это не так, клянусь, — и она покаянно опустила глаза. Анна нашла в себе силы улыбнуться. — Нет, Катерина, на вас нет. Но они…. Лицо Федоровой просияло. — Мои кузены несносны, я же вам говорила, — она развела руками и ухмыльнулась. — Так стремятся оберегать всех своих женщин, что в результате приводят в бешенство. Моя мать всегда жаловалась, что ее племянники не имеют ни малейшего понятия о чувствах других и чрезмерно скрытные. Признаться, раньше я всегда думала, что маменька преувеличивала, но, кажется, с возрастом я стала находить в ее словах резон. — Надеюсь, они прольют свет на происходящее. Мне ужасно надоели все эти недомолвки! — раздраженно воскликнула Анна, окончательно приходя в себя. «Он мог бы и упомянуть хоть раз, что у него есть младший брат, который еще и не последний человек во всей этой истории, а уж Мышлаева я никогда не прощу», — обиженно подумала Анна, но тут же оборвала себя, — «С другой стороны, мог ли Яков раскрыть его, если тот живет под чужим именем и агент Варфоломеева? Мог ли Мышлаев мне все сказать? Очевидно, Иван Павлович, то есть Иван Платонович, и без того очень сильно рискует. И почему Яков вообще должен был говорить о своем брате?». Внезапно Анна осознала, что она никогда не интересовалась семьей Якова Платоновича и наличием у него родственников в Петербурге или где-либо еще. Никогда она и не спрашивала Якова о его детстве и юности или о чем-то, не очень таинственном и романтическом, но позволяющем узнать человека и его окружение немного лучше. Казалось, что он всегда был элегантным столичным следователем в ссылке, интересным холостяком намного старше ее с некой тайной в прошлом, и никак не мог быть самым прозаическим гимназистом, студентом или чьим-то сыном, братом или старым другом. Как будто он, в своем темном котелке, пришел ниоткуда, как один из ее духов, и исчез столь же загадочным образом. И вот так действительно не бывает. «Так стоит ли винить его за то, что он ничего не рассказывал, если мы, поглощенные своими расследованиями и взаимоотношениями, никогда не говорили о чем-то более обыкновенном?», — подумала Анна, и ее лицо немного разгладилось, а в душе шевельнулись непонятно откуда взявшиеся горечь и чувство вины. Она ведь действительно многое у него даже не подумала узнать. — Хуже редьки их таинственность, не так ли, — тем временем согласно кивнула головой Екатерина Михайловна. — С вами у меня теперь хоть есть надежда, что и я наконец-то узнаю, зачем мне вот уже несколько лет приходится покрывать Ивановы мутные делишки и всем лгать, что он простой преподаватель естественной истории, когда мы оба оказываемся в Москве и ему нужна моя помощь как сейчас, со знакомством с Шютц. — Ничегошеньки я о Якове, оказывается, не знаю, — прикусила губу Анна, не сразу осознав, что произнесла свою горькую реплику вслух. — Зато вы с ним точно провели гораздо больше времени вместе за последние полтора года, чем я, — попыталась утешить ее Федорова. — Не волнуйтесь, вдвоем мы уж точно заставим их выложить все карты на стол. Вот увидите. Тем более, если мы тоже, выходит, теперь под крылышком Петра Александровича. Раньше на меня не возлагали такую большую роль, как с этой интригой насчет Шютц, так что, думаю, и я имею право услышать всю правду, а не ее ничтожную часть. Давайте спускаться к моим братцам, раз вам стало лучше, и устроим им форменный допрос, как они любят. Я хоть в кои-то веки оправдаю свое примечательное родство. Анна не выдержала и рассмеялась. — А вы тоже играете в карты? — неожиданно спросила она, уцепившись за одну из фраз Екатерины Михайловны, которая определенно становилась ей все более симпатичной. Внезапно ей стало очень интересно восполнить все свои лакуны в знании о жизни Якова Платоновича и его близких. — Очень редко, слишком азартна, — ухмыльнулась в ответ Екатерина Михайловна в совершенно штольмановском ключе и озорно подмигнула Анне. — Кажется, это еще один фамильный недостаток. *** — Как ты мог, скажи мне, позволить Варфоломееву так рисковать ей?! — услышали Анна и Екатерина, еще стоя на лестнице, ведущей вниз в гостиную, голос Якова. — Тебе мало захватывающих событий вокруг? Жизнь бесцветна? — То есть ты хочешь сказать, что я еще и во всем виноват! Видать, в Затонске вы просто гуляли и слушали пение птичек, — зашипел Мышлаев в ответ. — Твой сарказм неуместен и даже неприличен. Ты не имел права ее вмешивать! — Ее вмешал Варфоломеев. Допрашивай Петра Александровича, а меня уволь. Ты не представляешь, как мне было сложно уговорить его сделать так, чтобы она работала со мной, под моей охраной, а не неизвестно с кем. И потом я не представляю той силы, хоть потусторонней, хоть нет, что удержала бы любезную Анну Викторовну от поисков тебя. Ты о ней подумал, о праведный старший брат?! Анна поежилась. Все гневные фразы, которые она, будучи все же обижена, хотела высказать Мышлаеву, сразу стали менее горячими. Екатерина Михайловна прижала палец к губам и выразительно закатила глаза. — Ты всегда был легкомысленным! Нельзя подвергать человека такой опасности! Тем более человека, который мне небезразличен! Это тебе не авантюрный роман! — Но и уберегать никого нельзя вечно! И уж не учи меня, как поступать с теми, кто небезразличен, я знаю об этом такое, что ты даже представить себе не можешь! Внезапно оба они умолкли. Анна не удержалась и, оставаясь незамеченной снизу, бросила на них взгляд. Теперь, когда Яков был как обычно гладко выбрит и одет в один из костюмов брата, их сходство стало еще более заметным. С Мышлаевым (или просто Иваном?) у них, на первый взгляд, была достаточно большая разница в возрасте, однако что-то неуловимое в жестах, манерах держаться, одинаковые фигуры и рост, даже одинаковые кудри — все выдавало их близкое родство. Мышлаев поник, в его глазах почти стояли слезы не то ярости, не то большого горя. Яков расстроенно смотрел на него и молчал. — Я прошу прощения, что вмешиваюсь в семейный разговор, — иронично пропела Федорова, спускаясь по лестнице в гостиную. — Мы вам не мешаем решать нашу судьбу? — Катерина! — раздраженно заметил Штольман. — Ну ты же разумный человек, должна понимать… — Что мы должны понимать, Яков Платонович? — осмелела Анна, выйдя на свет так, чтобы оба брата заметили ее. — Анна, вам легче, слава Богу… — промямлил Яков. Мышлаев, словно очнувшись от тяжелого и печального сна, обеспокоенно подбежал к Мироновой, намереваясь взять ее под руку. Яков напряженно и не без ревности посмотрел на брата. — Как хорошо, что вам полегчало, мы так за вас переживали… — засуетился Мышлаев. — Я заметила, что вы обо мне переживали, — спокойно ответила Анна, увернувшись от руки Ивана и глядя прямо в глаза Якову. — Но, пожалуй, я вправе требовать от вас объяснений. — Каких объяснений? — молодой человек стушевался. — По какому праву вы скрывали от меня, что Яков… Платонович ваш брат? Штольман усмехнулся. — Анна, поймите. Вы бы переживали. Подозревали бы, что я знаю, куда и почему пропал Яков, а я насчет этого… — Мышлаев зло посмотрел на Штольмана. — Тоже не получил пока никаких пояснений. Нам было бы сложнее работать вместе, да и не думал я, что вы настолько привязаны к моему брату, он написал мне буквально пару писем о вас и попросил позаботиться о вашей безопасности… — Ты писал обо мне не только Варфоломееву? — удивленно спросила Анна Якова, сама не заметив, как снова перешла на ты. Федорова и Мышлаев удивленно-иронично вскинули брови, а Яков слегка… покраснел? — Буквально пару строк брату. Давно, — кратко сказал он и потупил взгляд. — Там не было ничего, что могло бы как-то вас задеть или скомпрометировать, лишь восхищение вашим даром и умом. — Мой дорогой кузен-кузнечик, — весело протянула Екатерина Михайловна. — Не узнаю тебя. Куда ты спрятал моего прежнего Якова? Мышлаев озорно ухмыльнулся (как же странно было видеть на похожем с Яковом лице совершенно несвойственное для Штольмана выражение!). — Воздух Затонска просто-таки целебен, — внезапно прыснул он. — С ними невозможно, Анна, — вздохнул Штольман и сам, не выдержав, слегка улыбнулся. — Невозможны тут только мужчины, — закатила глаза Екатерина Михайловна. — Согласна с вами, — насмешливо усмехнулась Анна. — Совершенно не принимают нас за самостоятельных взрослых людей… — Мы ведь уже говорили об этом… — было запротестовал Штольман. — Вы прекрасно понимаете, что и я, и Катерина имеем право узнать от своих близких о том, в чем они оказались замешаны. Я не смогу никак вам помочь, если не буду знать правды. — Вы не должны мне помогать, Анна, это в конце концов неправильно и я… — Да полноте уже рыцарствовать, — насмешливо прервала его Федорова. — Вы оба просто несносны. Как вы предлагаете нам их наказать, Анна? — Худшим наказанием будет, — ухмыльнулась Анна, поддержав настроение своей…будущей кузины? — Если, наконец, вы оба признаетесь нам во всем. — Яков, тебе не кажется, что одного полицейского в нашей семье достаточно? — вздохнул Иван. — Уж ничего не поделаешь. Все мое дурное влияние, — иронично хмыкнул Штольман. — Я могу все рассказать? Или ты сам начнешь? Взгляд Якова переменился, он обеспокоенно и с каким-то острым сочувствием посмотрел на младшего брата. Иван деланно-равнодушно пожал плечами. — Начинай сам. — История будет очень длинной и неприятной, — вздохнул Штольман. — Присаживайтесь, дамы. Итак, почти пять лет назад, когда я еще служил чиновником особых поручений в Петербурге, на Сенной площади произошло очень жестокое убийство молодой девушки…