Часть VI. Глава 25. Мрак сгущается. Свят - Аня - Чара
8 ноября 2022 г., 14:00
Все кончается, как и начинается — сном. Мы просыпаемся, чтобы начать, а потом умираем. Резко, мягко и неспешно, в ожидании или страхе. Я даже не понял, что умер, если случившееся можно назвать смертью. Холод под спиной, обжигающий жар, обхватывающий грудь, живот, даже плечи и ноги и писк в ушах, который слышен только в тишине. Кажется, я упал на снег и в меня что-то врезалось, огромное и добела раскаленное, как кочерга. Я утонул в этой боли, закрыв глаза, позволил не слышать, не видеть, не чувствовать.
А потом понял, что жив, и надо мной лицо Пернатки, беззвучно двигающего губами и блуждающего руками с кривыми длинными пальцами по моему телу. Пытался что-то сказать, но забыл, как говорить, или чем-то подавился. Он обратил на меня внимание, и этот взгляд его глаз поразил в самое сердце. Они были синие, как само небо, и горели, как когда он использовал магию. Кажется, это был не Пернатка, это был ангел, и он пришёл за мной, чтобы забрать в Рай или куда попадаются людские души, застрявшие в сломанной игре авторства божественной пушистой псины.
Я снова научился видеть через несколько секунд, когда меня пробрал сырой холод и в нос ударил отчетливый запах рыбы. Тошнота встала комом поперёк горла, хотелось очистить желудок и понять, что же все-таки случилось. Я как-то резко отключился, дважды просыпался и также отключался вновь. Мысли блуждали, спутанные, отравленные болью и покромсанные чьим-то острым ножом. Кто я? Я Свят, но я не мог вспомнить полное своё имя и свою фамилию, как не мог вспомнить, что за люди мне мерещатся: какой-то толстяк с узкими глазами на улыбчивом лице, коренастый кареглазый красавчик в спортивной форме, смугленькая девочка со схваченными в два хвоста тёмными волосами и мягкой игрушечной полярной совой в руках. Пытался понять, при чем здесь девочка, у которой фамилия начиналась на Г и которая, кажется, ссорилась с Дашей, да и кто эта Даша вообще такая…
Смерть — странная штука. Она что-то забрала у меня, в том числе меня самого, но кто-то пришёл, дал ей леща и завёл мое сердце. Я вспомнил ту боль, когда чувствительность вместе с кровью потекла по моему телу, и желтый свет озарил голубое небо. «Ты не умрешь, — твердил голос, смутно знакомый. — Не сегодня». Я собрал себя и вынырнул в месте, которое дышало той рыбой и чей воздух на ощупь был сырым и холодным. Вспомнил, кем являюсь, что девочку Г зовут Саша Горлач, Даши, Даши Кравцовой, больше не было, и те дети — мои одноклассники из школы, где мы с этой Сашей и познакомились.
Тоби Фокс лежал у меня под боком. От его серой от грязи клочковатой шерсти веяло теплом. Я разлепил высохшие, потрескавшиеся губы, приподнял голову и снова откинул — лёгкое движение шеей отозвалось в остальном теле яркой вспышкой боли. Пёс навострил уши и уставился на меня.
— Пару раз Чара заходила, — заметил Тоби. — Ставила на то, что уже завтра ты откинешь копыта, но, поделюсь секретом, шутила да слёзы прятала. У тебя че, гарем?
Щеки запылали, и я удивился, что я вообще понял, о чем этот почти бессмертный хрен говорит. Это было трудно — соображать.
— Извини, наверное, ты отупел, пока валялся трупом, — фыркнул он.
Я смог посмотреть на себя со стороны. Без рубашки или того, что было рубашкой, только голая хилая грудь, торчащие ребра и почти ни одного живого места. На том месте, где родилась боль, унёсшая меня, туго намотали высушенных водорослей. Дышать было сложно — то ли самодельные бинты мешали, то ли возвращающиеся ко мне воспоминания. Выстрел. Вздох, вырвавшийся из меня. Темнота. Но надо мной не небо Сноудина, под спиной не его снег. Я на столе. В чьём-то доме. И со мной лежит собачий аватар взрослого мужика.
Обожаю свою жизнь.
Стоило мне об этом подумать, как я вспомнил об Ане и Саше, о Блуднике и Яростной, о Вариэль и её головорезах, и показалось, что череп сейчас расколется от волнения и ужаса.
— Где… — начал я. Разбухший сухой язык чуть не падал в глотку. Я задыхался. — Где все?
Тоби нахмурился.
— Тебе память отшибло? Ах, прости, ты же не в курсе…
— Святослав! — дверь отворилась, и я поднял голову. В полутьме, прерываемой лишь сиянием водопадческой травы, виднелся серо-полосатый мех, знакомый мне — теперь я понимал это и ощутил крупинку света в дырявой груди, — как мои пять пальцев и собственные мысли. За Яростной следовал такой же живой и невредимый Блудник, а за ним — Чара, Пернатка, Белый Волк и Эхо. Меня пробрал холод.
— Серьезно? Никто не накинул на мальчонку хоть что-нибудь тёплое? — выйдя из оцепенения, возмутилась Эхо и на негнущихся, будто кости её одеревенели, ногах поплелась ко мне, снимая лёгкую шубку со своих плеч. — На, не простудись.
— Здрасьте, — сказала Чара гнусаво и высморкалась в руках своего несчастного свитера.
Я был смущен и ошарашен таким вниманием к своей, в общем-то, непримечательной персоне, но оно отвлекало меня от тягостных мыслей о том, что же все-таки случилось и что я пропустил. Холод ошпарил меня и стал ощутимее, когда Эхо накинула на меня свою одежду. Эхо была такой высокой, что её шубка спрятала даже мои ноги, которым требовалось только вспомнить, как ходить. Зуб на зуб не попадал. Меня мучали голод и жажда. А ещё, кажется, я обоссался. Я хотел заговорить и снова не смог — горло ранило, как мечом, но изнутри.
У меня было много вопросов. В меня выстрелили. Вытащили ли пулю? А если она вышла из спины? Куда она точно мне попала, насколько близко к сердцу, досталось ли легкому? И почему я чувствовал себя так, будто действительно умер?
Кто-то взял меня за руку. Пернатка.
— Ты чуть не погиб, чувак, — сказал он. А потом сказал, не крича, чтобы его точно услышали: — Блудник, принеси воды. Только осторожнее.
Меня начали вводить в курс дела постепенно, не как Фокс — с места в карьер. И в тот момент я чувствовал, что моя тревога, ледяная, как пальцы смерти, была не случайной. На плече Яростной сидел ворон, который словно ждал, когда я обращу на него внимание, и моя удручённость превратилась в настоящее уныние. Девочки пропали, их забрал Санс. Сердце мое остановилось, но Яростной удалось его запустить. Вот уже вечер, я пролежал целый день без сознания, и по Водопаду ходят слухи, что замок Столицы атакован. Едва налаженная работа полиции встала в тупик — никто не знает, что делать, потому что это поразительный прецедент — чтобы полиция шла на помощь, по сути, правящим, но не до конца — просто шайке чертовски опытных и непокорных воинов.
Иными словами, хочу сказать — все настолько непонятно и плохо, что здесь требуется какая-нибудь команда героев или чудо свыше. Мы многое пережили, но я был убеждён, сегодня на героев мы не тянули. Так, отщепенцы, которым хорошенько надрали зад. И все-таки Подземелья требовались спасители.
Мои друзья выглядели несчастнее, чем когда-либо раньше. Даже когда Блудник проснулся после комы, хрупкий, сломанный, и узнал о смерти своего брата, он не унывал. Даже когда Яростная вернулась в Чёртову Дыру и встретилась с призраками прошлого, она держала посох ровно, а Сила вокруг неё гудела. Теперь этого не осталось. Они были разбиты не столько телесно, сколько душевно, и печальную картину их хмурых лиц и поблекшего меха добавляли скорбящая по возлюбленной Эхо, больная Чара, свергнутый бог, Белый Волк, у которого когда-нибудь кончатся патроны, и Пернатка, подозрительно задумчивый и неразговорчивый.
— Чей это дом? — спросил я, прерывая молчание.
Яростная выдохнула:
— Да семейки одной, Скейлсов. Когда мы охотились за Ключом Храбрости, глава семейства соорудил нам костюмы, благодаря которым мы проплыли реку Сноудина незамеченными. Теперь, кажется… — она поёжилась. — Их нет. Мы забыли о них.
Я попытался встать, но сильная, ни на что не похожая боль жаром обдала грудную клетку, легкие, живот, и я, задыхаясь, положил голову обратно.
— Я вытащил пулю, — сообщил Пернатка. — Остановил кровотечение. Но… кажется, я все равно сделал что-то не так. Тебе нужен отдых и нормальный медицинский осмотр.
— Спасибо, я уже понял.
Ком встал поперёк горла. Я сжал желтый камень на своей груди, будто он мог сказать, что со мной. Насколько я мог судить, Вариэль целилась мне в сердце и промахнулась. Я проснулся, я выжил благодаря тому, что мои друзья, привыкшие к беспределу в Чертовой Дыре, могут сами себя подлатать. И этого было недостаточно. Может, пуля разрывная, и Пернатка достал только осколок? Нет, пахло порохом. И, если я что-то понимал в огнестреле, разрывные пули в револьвер не поместятся.
— Нам нужно убежище понадёжнее, — сказал я.
— О, это точно. И это все, что у нас пока есть, — фыркнул Блудник.
Я хотел спросить, есть ли у нас план, и не стал. Просто понял, что нет. Никто не знает, как быть. В комнате, несмотря на сырость, стало душно от царившего в ней недоверия. Чара и Блудник зло косились друг на друга, Яростная нервно стучала когтем по столу, Белый Волк осматривал свою наспех перевязанную лапу. Мне подурнело.
В итоге я полночи не мог заснуть, пальцами трогая водоросли на груди. Крови не было, но боль, будто изжога, только выше живота, была и была невыносимой. Я будто стал этой болью и понял — я не смогу подняться, я не смогу ходить, потому что, если сделаю усилие над собой и согнусь, просто умру. На уроках Gate! Андайн я неплохо поднял анатомию, и мог примерно определить, куда пуля врезалась, мог даже предположить как и насколько глубоко. И понял, что, либо Вариэль слеповата, либо это чудо.
Я думал о Даше, как бы это глупо ни звучало. Я представлял, что она здесь, в этом заброшенном речном домике, и это просто ещё одно наше опасное приключение, из которого мы выберемся живыми. Но с тех пор, как я вернулся из Кода, нечто изменилось. Будто тому кукловоду, игравшему нами, разонравилось смотреть, как мы самодовольно выбираемся из любой даже самой безвыходной ситуации сухими из воды, оставляя за собой лишь след погибших друзей. Так мои мысли перетекли к монстрам. Я подумал о чемодане Охотника, который мы отдали жителям Чертовой Дыры, о тех крохах знаний, которые он успел мне вручить, и о бесценном опыте общения с мёртвыми. Возможно, я был даже более особенным, чем хотел бы — я первый установил контакт с Кодом и существующими в нем душами. Я хотел уснуть, желая очутиться там, найти Охотника и спросить совета, но сна не было, а все размышления тянуло к одной точке в моем мелком подростковом умишке — к Дашке, её сестре и, наконец, к моей отбитой рыжеволосой подруге.
Затем я заметил ворона и помахал ему рукой. Я поднял её только до локтя и все равно испытал холодную ломоту, как если бы в меня влили воду из проруби. Если честно, так и не понял, как он оказался здесь. Вроде же всегда ошивался неподалёку от Нового Дома… ах да. Он же пророк. Он подлетел ближе, цапнув изогнутыми чёрными когтями край стола, и уставился на меня своими тёмными глазками. Я знал, он умел говорить, просто не любил этого делать.
— Как ты?
— Нор-р-рмально, — прокаркал ворон и расправил огромные пернатые крылья. И с языка сорвался вопрос, беспокоящий меня больше всего:
— Я выживу?
— Все мы в конце умрем, — он поклевал свои перья, отводя взгляд. Ответ мне совсем не понравился, был он тревожным, как мой сон, пока сердце не билось, и размышления о своём не самом удачном прошлом. Да, рано или поздно мы умрем. Но я говорил о той ситуации, в которой я находился сейчас. Выживу ли я и перейду ли к новой опасности? Я посмотрел на ворона, и тот, перестав клевать под крылом, уставился на меня. Все мы в конце умрем. Может…
Может, когда все это кончится, и мы найдём Вариэль и остановим её, смерть придёт за всеми нами? Все, кто находился в этом доме, все, кто сейчас был в Столице, погибнут.
Я обречено вздохнул. Захотелось плакать.
— Как… как ты это понимаешь? — спросил я. — Это как, ну, путь, по которому ты идёшь?
— Самая близкая дорога. Но есть и другие, — он тряхнул крыльями, смахивая что-то с горбатой спины. — До них сложно дотянуться, — он развернулся ко мне, прося помочь, и я снял тонкий, как свадебная фата, слой паутины. — Но если сделать их ближе, я увижу.
А потом я надолго застыл, переваривая его слова. Я тёр пальцы друг о друга, пробуя на ощупь налипшую к ним паутину. Ворон не врал. Его пророчества не врали, разве что насчёт Вариэль. Как там звучало? Я напряг память. «В пламени зари вечерней… Леди в красном полегла… Это был мятеж последний… Против власти короля».
На самом деле я не был уверен, что это про неё, но слова о мятеже и леди, которая пыталась противостоять власти короля… навели меня на некоторые мысли. Но она не погибла, плетя интриги против Эррора, и выжила, когда мы подняли восстание против Инка.
— Кто умер вместо Вариэль? — спросил я. — Ты видел?
— Королева Солнца. У них был союз. Но Королева Солнца глупа, а Вариэль нет.
Во рту пересохло. Хотелось пить, да звать некого — все спят. Звать громче — значит, дать понять, что в доме кто-то есть. Даже если никто не услышит. Я облизнул потрескавшиеся губы и поморщился. Вместо меча в горле насыпали очень много соли. Я подавился густой горькой слюной, ту, что нашёл под языком, и зашёл я в приступе кашля. Чтобы никто меня не услышал, я из последних сил повернул торс и, превозмогая боль в рёбрах, отвернулся и закрыл рот рукой.
На ладони осталась кровь.
Ворон продолжал сверлить меня взглядом, будто видел на мне того, чего быть не должно. Я испугался крови, хотел, чтобы не пугать друзей, вытереть её и понял, что оставленный след все равно заметят. Тогда я просто слизнул собственную кровь, давясь тошнотой и омерзением. Я никогда не испытывал с этим трудностей. Я совал раненый палец в рот, смахивал языком кровь с обкусанной губы, но никогда ещё не проделывал подобного — забирал столько обратно.
А потом он прокаркал мне в самое ухо, так что я оробел:
— Древнее зло горы трясёт…
Дыхание испуганно задрожало в груди.
— Повтори, — шепотом попросил я, утыкаясь щекой в холодную, как наст снега, поверхность стола, и, кажется, всадил занозу. Тошнота сильнее стиснула мои рёбра, боль огненным шипом вонзилась в лёгкое. Ворон смотрел на меня тем же взглядом, и наконец стало понятно, каким конкретно. Так когда-то смотрел мой одноклассник на нос, который разбил Саше — на то, что, видимо, невозможно спасти. Только страха в глазах птицы нет.
«Холод и мгла вас ждут, Дети Адама и Евы. Там, откуда растут гроздья гнева Придет мстительный дух. Древнее зло горы трясёт, Из темноты беззвёздной зовя. Бойся, хранитель, двуликую тварь, Бойся, ибо Буря Мечей грядёт!»
— Это… что это? — спросил я робко. Но ворон не ответил — лепестком, унесённым ветром, он оторвался от стола, выпорхнул за дверь и растворился в сумраке.***
У всего есть срок годности, и, к сожалению, одушевлённое и бездушное в этом похожи. Кинжалы, свитера, чудесные амулеты или мечты и сны, в которых эти мечты сбываются. Моей мечтой какое-то время было не говорить того, что я, кажется, столько месяцев назад сказала Саше. О том, как хочу вернуться, как скучаю по приключениям. Будто отмена этого желания вернёт все на свои места. Потом глубоко во мне задребезжала надежда выбраться живой. Мы могли бы вместе с подругой сходить на четвёртую часть «Мстителей», которую с нетерпением ждали в следующем году, или скупить все книги в ближайшем «Читай-городе», пока деньги не кончатся. Увы, все это иллюзии. Нет гарантии, что я вернусь и вернётся ли кто-то вообще. Я не представляла, как посмотрю в глаза матери и сообщу, что по моей вине умерла моя двоюродная сестра. Если честно, я плохо представляла этот момент или вообще пропускала, проносясь по проекции возможного будущего дальше. Там я и Саша, уже совсем взрослые, пьём что-то, и я, пьяная, в порыве вдохновения произношу, поднимал бокал: «За тех, кто уже не с нами!». Как никогда раньше, будто в зеркале, я видела: мы начались больше десяти лет назад и мы, вероятно, скоро закончимся. Я приняла это. Смирилась, но это смирение заканчивалось там, где я видела будущее — вот я старая вожусь с оравой капризных внуков, вот одинокая я, шелестя подолом длинной пёстрой юбки, выгуливаю пса по имени Папирус, или вот я, пока ещё молодая, порчу спину и глаза за компьютерным играми… Мы покинули укрытие час назад. Медленно и осторожно, как напуганная добыча, наш маленький отряд двигался вдоль стен. Вечерело. Алый густой свет дребезжал, раздроблённый, на стеклась и растекался, будто лужа крови, по полу. Солнце садилось быстро, наверное, оно отвечало нашему страху. Нам тоже хотелось скорее смыться. Ужас сжимал живот так сильно, что я задумалась, а не начались ли у меня на нервной почве месячные, и я, не выдерживая, сгибалась. Я чувствовала свое сердце, большое, сильное, на пределе своих возможностей. Оно билось во мне, из меня. Пусто. Тихо. От того ещё страшнее. В полутенях тонули тела, оторванные конечности и прах, столько праха и крови хватило бы на яростное сражение у Сноудина несколько месяцев назад. Ноги ступали по скользким, как пролитое масло, участкам, края штанов отяжелели от пропитавших их грязи. Только глубокое, неспокойное дыхание товарищей заглушало бешеное, звучащее, как удары набата, сердцебиение. Мы прошли коридор, весь заляпанный чернилами, и я поняла — это все, что осталось от убитого демона. Прошли мимо комнаты, в которой погибла Сьюзи, и Бузина нехотя разрешил Лансеру забрать её секиру. Каждый шум воспринимался, как удар грома, и когда сверху послышался хохот и перестук костей, я чуть не подскочила. Мурашки покрыли вспотевшую кожу. Дыхание сбилось. Голова закружилась. Чтобы не потерять связь с реальностью, я сунула руку в свитер и коснулась своей теплой фиолетовой души. Не крича от злости, абсолютно спокойно, Крис подскочил к безликому одноглазому монстру, нависающему над чьим-то трупом, и вогнал меч в его спину. Он умер, как убил его мальчик — бесшумно. Затем мы резко остановились, так как совсем рядом, за углом, донеслись голоса: — Я чувствую их запах! Они совсем близко! — Нашёл! Вопль оборвался. Лохматик хотел выйти вперёд, но тут Шут положил тонкую руку на его плечо, и он застыл. В то же мгновение, даже не зная, сколько там врагов, я вылетела вперед. Только удивлённое «Что?» выстрелило в идеальную тишину. Они, не шевелясь и бубня что-то в заклееные рты, попытались выбраться из моей паутины и погибли, когда Саша и Андайн закончили дело за меня. Страж, неся тело бездыханного изуродованного Туманника, крякнул, и его тщедушная спина хрустнула. Санс толкнул его, Бузина взял Туманника. Фроггит подозрительно оглядывался по сторонам, трясясь со страху, как на морозе. Краем глаза я заметила, как Саша подходит к Стражу и что-то спрашивает одними губами, а тот только пожимает плечами. Из-под капюшона, подсвеченные закатом, выглядывали очертания лица — бородавок и волдырей, маленьких жутких глаз, уродливого рта и впалого носа. Шут, как и я, смотрел на этих монстров с искренним состраданием, и сейчас, в этот опасный момент, я не понимала — почему мы сделали их таким… такими?.. Неслышный вздох. Не время. План состоял в том, чтобы покинуть Новый Дом через второй выход из Подземелья, чего, как мы надеялись, Вариэль не ожидала бы (в случае, если кто-то выживет). Восхождение до Поверхности слишком трудоемкий процесс. Никакому сумасшедшему не взбрело это в голову. Кроме, разумеется, самых отчаянных. Через Поверхность мы надеялись добраться до первого выхода, а уже оттуда махнуть на поиски друзей. По крайней мере, это был наш план. План для всех остальных — сигануть в Чёртову Дыру, путь к которой мы с Сашей проложим, и зализывать раны. Никто не задавал вопросов. Пока что. Но я знала — кто-то видел, как Свят и Саша покидают Новый Дом, кто-то понял, что нет и меня. И в тот же день, какое совпадение, пропал Инк. Вряд ли получится ответить: «Я-то откуда знаю?». По крайне мере, мне так казалось, потому что я не смела надеяться легко отвертеться от случившегося. Единственный, кто все знал, это Лохматик. Обижался ли он, что мы не посвятили его в заговор? Разумеется, но не показывал своей обиды, ведь это глупо, ссориться теперь, когда все висит на волоске. Но перед этим нужно было сделать кое-что ещё. На этом настояла Саша, и я не смогла отказать, тем более сейчас, когда нам так требовалось что-то, за что можно держаться. Мы проникли в покои с четырьмя порванными кроватями, в которые, видимо, несколько раз вонзили копье, и увидели, в какой хаос погрузилась наша комната. В этом бардаке мы быстро, внутренне вопя, подгоняя тела двигаться быстрее, а глаза искать лучше, стали рыться. Я достала из завалов свою потрёпанную, чуток подгоревшую тетрадь с заметками и маленькими рассказами. Пролистала, убедившись, что ничего не потревожено и даже осталось немного места, сунула в рюкзак вместе с заначкой бутербродов. С удивлением нашла, как мне думалось, давно утерянный серебристый кинжал, полученный от Пернатки. Нашла зелёный камешек на верёвочке. Саша попросила меня помочь. Я тихо закрыла дверь, выглянула в окно и вместе с ней подвинула платяной шкаф. Застыли. Мне показалось, нас слышал весь Новый Дом. — Слава богу, — прошептала Саша и что-то сунула в свой рюкзак. Она заметила мой шкаф и, натянуто улыбнувшись, хмыкнула: — Не ссы, я не тебя рисовала. Я вообще рисовать не умею. — Прозвучало странно, но ладно. Последним, что мы забрали, были наши книги — «Чужак» и «Чернильное сердце». Я знаю, глупо это, когда тебя пытаются убить и тебя ждут друзья, которые тоже находятся в опасности, так невыносимо и страстно, касаясь припыленных, смятых и поцарапанных обложек, захотеть погрузиться во внутренний мир книги. Мало ли, думала я, вдруг в последний раз? Я подозвала к себе Сашу, и мы, сев на пол, склонились над зелёным томом Макса Фрая. Я зашептала, даже не глядя на пожелтевшие, грязные страницы, ведь знала их наизусть, только любовно потирая истасканный корешок: — Никогда не знаешь, где тебе повезёт. Я — крупный специалист в этом вопросе. Первые двадцать девять лет своей жизни я был классическим неудачником. Люди склонны искать (и находить) самые разные оправдания своим неудачам. Мне даже этим заниматься не приходилось: причина была известна. С младенческих лет я не мог спать по ночам. Зато сладко дрых по утрам, а именно в это время суток, как известно, и происходит распределение удачи. На утреннем небосклоне огненными буквами начертан девиз несправедливейшего из миров: «Кто рано встаёт, тому бог дает» — так ведь? — У тебя язык больше не заплетается, — заметила Саша. — Когда тренировалась? Я пожала плечами. — Как-то раз Даше приснился кошмар, и, чтобы её успокоить, я стала читать ей. На следующую ночь все повторилось, и опять двадцать пять — я ей читала «Чужака». Это было ещё на старой базе в Ядре. Она… ей снился Король Солнца, — воспоминания отлетели от моего сознания, как стая насекомых, и я заставила свои чувства застыть. Никакой боли. Только спокойствие. Время передышки кончилось, хотя я бы сидела и сидела, пока не дочитала всю повесть. «И это… оно… разрастается… вот здесь. Я это чувствую, и мне так страшно…». Стоит нам выйти за эту дверь — и пути назад не будет. Это последняя остановка. Дальше — дорога, вперёд, вперёд, в новое сумасшедшее, но отнюдь не веселое приключение. Встать и идти. Всего-то! Но почему так трудно сделать такое лёгкое движение? Поднять задницу с пола, пересечь рубеж! Саша твёрдо посмотрела на меня и, подхватив с земли ножны с мечом, который она могла держать без амулета, подошла к двери. Я поборола озноб, откинула сомнения, в конце концов, потому что неправильно кидать подругу снова. Я встала, прижимая «Чужака» к груди, будто, если мне вырвут сердце, он его заменит. Мы дружно затаили дыхание. Саша положила ладонь на ручку двери и спросила выразительным взглядом: «Готова?». Я кивнула. Хоть на край света, подумала я в то мгновение, или за этот край, или в края другого света. — Я всегда буду рядом, — сказала она, окончательно срывая с меня лозы страха и неуверенности. Она открыла, и я выбежала в непроглядную темноту. Секунду назад мое сердце пело, теперь оно остановилось. Мгла вместо коридора, чернота вместо вечернего алого заката, будто за время, что мы провели в комнате, наступила ночь без звёзд. Я попыталась вдохнуть, и не смогла, посмотрела на место, где стояла подруга, и не нашла её. Обернулась к двери, двери не было, только тьма. Широкая и узкая, просторная и тесная. Все чувства разом нахвалились на меня, но все их заглушила паника. Я не в замке. Я где-то в другом месте. Я в Антипустоте. Кровь схлынула с лица, стало холодно, как зимой, и захотелось что-то сделать, но что? Я здесь, все там. Я здесь, в этой пустой темноте, и отсюда нет выхода. И, наконец сделав вдох, чуть не закричала. Тогда я увидела знакомую фигуру и услышала знакомый голос — этот голос был моим сном, моей верой, моим вдохновением. — Прости, — извинилась Мика. — Пришлось ввести тебя в транс, чтобы рассказать, в чем дело. Она подошла ко мне на шаг ближе, а я назад, до боли стискивая пальцами свой амулет. Второй рукой я, оказывается, держала веревочку, на которой висел амулет Даши. Мика, заметив мои страх и растерянность, только недовольно покачала головой. — Где я? — Там же, где всегда была, когда мы говорили. Во сне, — девочка поправила очки на переносице и протянула ко мне руку — слишком широкую для ребёнка, которым она умерла, но для меня все равно маленькую. — А теперь не двигайся. Мое тело и моя подруга совсем далеко, и непонятно, что успело произойти за эти короткие минуты. Я испугалась и, развернувшись, собиралась убежать, но уткнулась лишь в Лиззи и Джейсона — они схватили меня за плечи и живот, так что я не успела отреагировать, а когда поняла, что не двигаюсь — стала брыкаться, колотя Джейсона локтем, пока и руку не обездвижил, больно заломив за спину. Мика медленно наступала. Почему я испугалась, почему сейчас, при виде Мики и осознавая, как никогда лучше, что я запечатана в собственном разуме, откуда выберусь лишь когда захотят призраки-хранители, я хотела закричать? Будто зная, то, что она мне покажет, как всегда показывала, будет страшнее всего, случившегося со мной раньше. Я дергалась, вырывая руки, пытаясь дотянуться зубами до кисти Лиззи, прося выпустить. Там сейчас мои друзья. Там сейчас я. Мы все умрем без моей силы. — Нет! Пальцы Мики стали похожи на вороньи когти, изогнувшись, заострившись, обретя иссиня-чёрный блеск. Я увидела все, как есть — зеленоватую порванную плоть, из которой сочился трупный яд и выглядывали сгнившие сухожилия, запятнанные белым туманом глаза. Душа закричала, сердце забилось вновь, в кровь ударил адреналин, только легкие сжало, как изюм. Затем пришло онемение, и все, что я могла — это наблюдать. Мика шла, чтобы убить меня. А потом её когти врезались в мое лицо, как сотни ледяных игл — они вонзились в кожу, прошли через череп, сломали своей силой шею. — Не волнуйся, скоро ты не будешь страдать… Меня отшвырнуло в сторону, как ненужный мусор, и я перестала существовать, погрузившись в захлестнувший меня поток боли, где не могла себя отыскать да и, по правде сказать, не пыталась. Я стала каплей бледных чернил в ревущей реке. Где-то меня звал знакомый голос, но и его смыло, разметало, как снежок, брошенный в стену. Но меня это не волновало. Как и страх, и срок годности вещей, я закончилась. Тень вырвалась из раны в горной породе, и красный дождь, напоминающий искры огня, обрушился на снег, сделав его таким же красным и липким. Пламя бушевало в небесах, плотное, как туча, и огромное, как сама гора Эббот. Тьма расползалась, ширилась, разевая свою бездонную чёрную пасть. Под ликом злобы, что нависла над Подземельем гигантским чёрным лоном, встали плечом к плечу воины, люди и монстры, и их ряды тянулись до гаснущего горизонта. Холодные щупальца вырвались из трещины в пространстве, и, будто оттуда хотел выбраться паук из дыма, облако внутри вспучилось, перекатываясь, и взревело. Это облако — бесчисленное воинство призраков, сотканных из чистой тени, ошибки природы, пустые дьяволы, — стало спускаться. Горные пики, как облитые яшмой когти, блестели. Тысячи, сотни тысяч, миллионы солдат обнажили мечи и закричали, как в последний раз, твердя небу: — Умрите! Вспыхнули факела, загорелся, заискрился от магии воздух. Обступившие гору Эббот защитники, казалось, покрылись оранжевыми звёздами. Призрачные твари летели, вопя и рыча, разжевались из набитые клыками рты и горели безжизненной тьмой глаза, лишь только красные всполохи «Error», будто молнии, разбавляли черноту.«Бойся, хранитель, двуликую тварь, Бойся, ибо Буря Мечей грядёт!»
Забили удары часов, гулкие, полночные, и в ночи встретились огонь и мгла, железо и смерть. Это было её начало. — Нет! Защитники Эббот падали один за другим за другим, пронзённые вражескими когтями и спаленные неподвижным, чёрным пламенем. Под ногами Блудника хрустел снег. Стоя на самом краю, резко уходящем вниз, в море каменных клыков, он размахивал мечом перед наступающей ордой чудовищ. Иней на камнях был темно-розовым, почти красным, от его крови. Саша поднырнула под лапищей плечистого, разъяренного Асгора, кубарём развернулась и, подпрыгнув, вонзила клинок между его лопаток. Яростная шла через толпы врагов, но даже призраки не трогали её — одни рассыпались прахом, лишь оказавшись в метре от неё, другие — умирали струями дыма. Чара кричала, плача и проклиная, и короткий кинжал в её руке ловил лунное серебро, касаясь подступающих со всех сторон монстров. На земле рядом с ней лежало неподвижное собачье тельце. Крис и Лансер ощетинились копьями, опуская покорёженные щиты, и боевым кличем встретили тьму, спускающуюся к ним из туч. А потом гора обрушилась обломками размером с дома, и все погибли. — Аня, очнись! Боже, молю, проснись, проснись!***
Мы ели тихо, не говоря, лелея каждый свою боль. Яростная удалилась в мастерскую бывшей главы дома, вероятно, чтобы что-нибудь бесшумно сломать, если это возможно. Блудник обменивался мрачными взглядами с Пернаткой. Нам приходилось есть сырых улиток, боясь разводить огонь, и пить ледяную речную воду. Мое больное горло этого бы не выдержало, и, сжалившись надо мной, Белый Волк некоторое время грел миску с моей водой и дышал на неё. Это почти не помогало, тем более, потом в воде плавала его шерсть, но мне было приятно, что кому-то такому хмурому и на вид жестокому не плевать на меня. Я пила, кутаясь в плед и перекручивая план, хлипкий и ненадёжный, как шалаш из грязи и палок, построенный в бурю: завтра под покровом темноты пересечь границу с Хотлендом и просить убежища в отеле МТТ, если переворот ещё не добрался до региона. Святослав? Скроем его в тряпье, якобы труп перевозим родственникам, живущим а ныне заброшенном паучьем логове. Что насчёт вашей уникальной внешности, дорогой knight! монстр? Да выкрутимся! Блудник — идиот. Они все идиоты. Даже Тоби, который ни с кем больше не говорил, почти не ел, только обменивался со мной парой слов. Словно все, кто не принадлежал к его вселенной, автоматически становились врагами. Идиот. Все идиоты. Прошлой ночью я вспоминала Фриск и, долго борясь и ненавидя себя, расплакалась. Я думала о её несчастной, героической смерти и мысли, которую та хотела донести до наших друзей. Но её не слушали. Аня, эта тупая свинья, не оставила ей выбора. Но теперь не только Фриск, и Юдиной, и Горлач, видимо, нет. Все сгинули. А я так и не поняла окончательно, кто мы друг другу — друзья или товарищи по несчастью. «Вам же это нужно: чтобы я помогла, но не прикасалась к вам», — сказала я, казалось, вечность назад. Я знала по-настоящему только Фриск. Как она по утрам, пока никто не видит, делает зарядку — привычка из приюта. Как счастливо горела её душа, пока она жила в доме Ториэль, и как это счастье вяло, и рождалось любопытство. Откуда этот полосатый свитер, похожий на мой, отчего эта двенадцатилетняя дурочка всех прощала и так сильно любила. Я думала, как все испортила, заразив Фриск своей злобой, подтачивая её собственную. Она сама убила Ториэль, но эту тьму пробудили Саша и Аня, а я распылила, проверяя, как теперь себя поведёт восьмой упавший человек. Теперь, снова думая об этом, мне было тяжело и больно. Слёзы жгли глаза, сдерживаемое рыдание опаляло, как язык огня, щеки. Затем наступила тишина, ещё большая, чем та, что висела над нами мгновение раньше. Я перестала пить, но держала губы на миске. Блудник перестал ковырять водоросли. Тоби Фокс перевернулся, подставляя негреющему голубому свету пузо. Эхо навострила уши. — Хватит бояться того, чего нет, — наконец произнёс Белый Волк и, фыркнув, продолжил трапезу. — Да, ты прав, — согласился Пернатка. Я вспомнила Азриэля… Блудник вскочил и, будто увязая во времени, помчался ко мне. Я успела лишь понять, что происходит, когда стена за мной взорвалась, и волна энергии ударила меня в спину.
