Ничего не исчезает

А между тем, дни шли один за другим. Листопад-месяц уже сменился груднем, хоть и более мягким в Приморье, чем выше к полунощи, где в эту пору уже выпадал снег. Здесь снега не было, только почти каждый день лил пронизывающий ледяной дождь. Облетевшие деревья зловеще чернели, а по утрам их стволы покрывались серебристой корочкой инея. На море начинались шторма, и все корабли и рыбачьи лодьи заранее оттащили от причала прочь, чтобы их не захлестнули высоченные черные ревущие волны. Приближалась зима. Но прежде чем она вступит в права, положено еще было, по обычаю, поблагодарить Макошь за дары прошедшего года, чтобы и на будущий она не хуже одарила их богатством. Праздник Макоши, справедливо распределяющей земные блага и сплетающей людские судьбы, как бы подводил итог осенних хлопот и открывал дорогу зиме. В этот день женщины водили двойной хоровод: один круг по движению солнца, второй наоборот. А также полагалось всем миром печь огромный пирог, отдавая Богине ее долю, такой пирог, чтобы за ним целиком скрывался человек. По обычаю, кто-нибудь из волхвов стоял у противня, наблюдая, как растет пирог, и люди переставали добавлять к нему новые слои теста и начинки, когда за пирогом скрывалась и макушка волхва. И в этом году, как обычно, приморяне собирались чествовать Макошь. Правда, многие, наученные горьким опытом, опасались и на сей раз происков неведомого злодея в костяной маске. Детей держали при себе, мужчины не откладывали оружия далеко. Впрочем, многим теперь казалось, что опасность миновала. Людям трудно все время жить в тоске и тревоге, и они охотно принимали любую передышку за возвращение мира и покоя. Они заверяли себя, что Костяная Маска наверняка убрался подальше из Приморья, где его так ожесточенно преследовали. Жаль, конечно, что не доведется приморянам своими руками проткнуть его, как упыря, осиновым колом, но хоть удалось избавиться, и на том спасибо. Ведь не напоминал же о себе Костяная Маска на свадьбе княжича Звенислава, чего многие опасались. Нет - все прошло благополучно, и оттого люди охотно убеждали себя, что коварный неуловимый убийца покинул их края. Правда, Ратмир и Ярина, порознь друг от друга, все еще продолжали искать по всему Приморью его следы, однако напрасно. А между тем, княжество продолжало жить своей жизнью. Готовились ранней весной выступать на войну. Каждый день на площади тренировались княжеские дружинники и воины-ополченцы: соревновались в рубке мечом, в метании копья и стрельбе из лука, во владении топором и булавой. Отличившимся воинам следовали награды, их успели приветствовали рукоплесканиями. Нет да нет в город прибывали пополнения из бывших пахарей, кожевников, гончаров, рыбаков, ловчих, готовых стать воинами. Хоть и трудно семьям отпускать своих кормильцев на войну, но и лестно: значит, велика в них нужда князю Ростиславу, если призывает ополчение, не надеясь победить одной своей дружиной. И вот, теперь ополченцы осваивали боевые навыки под руководством опытных воинов, время от времени осыпавших бранью неопытных новичков. На поле клубилась пыль и слышался топот: там объезжали коней для войска. В оружейных мастерских от зари до зари горели горны и стучали молоты: войско нужно было вооружить надлежащим образом. Сколько забот, оказывается, задает война и тем, кто на нее идти не собирается! Хорошо еще, что до весны довольно времени, успеют приморяне подготовиться как следует. Князь Ростислав вместе с сыновьями, как и обещал, объехал все свои владения, на месте глядя, как выполняются его распоряжения. Следил, как собирают ополчение. Наказывал бояр, если те с неохотой отпускали людей и припасы для войны. Больше месяца князь с сыновьями не бывали дома, мотаясь по всему Приморью. Отощали, точно весенние медведи, загорели и пропахли дымом походных костров. Особенно Звениславу жаль было расставаться с молодой женой, с которой всего-то три дня после свадьбы и довелось пожить вместе. Порой хотелось отпроситься у отца, пустить Жемчуга галопом и съездить домой хоть на один денечек, повидать мать и сестер, и свою Снежану. Вместо него Остромир разобрался бы во всем нисколько не хуже. Но нельзя; княжич чувствовал, что такой просьбой разочаровал бы и отца, и дружину. Ведь он наследник, ему не пристало пренебрегать своими обязанностями! Наконец, к празднику Макоши они собирались уже вернуться в Белгород Приморский. Там как раз готовились печь праздничный пирог, и у княгини Влады тоже было множество домашних дел. Правда, ее, помимо того, тревожило еще нечто иное, о чем приморяне даже не догадывались. Владу издавна называли Лесной Княгиней, но никто по-настоящему не понимал, что ее лес - действительно ее владения, точно так же требующие пригляда, ласковой или твердой материнской руки. В особенности же это важно в переходное, неопределенное время, каковое приближалось теперь. Владу беспокоило, что она не сможет навестить лес этой осенью. В ее тревоге ведунью поддерживала лишь младшая дочь, Листава. Она всегда была задумчивой и чуткой, не похожей на других девочек, но с матерью они всегда друг друга отлично понимали. Вот и теперь Листава, придя к матери, говорила о лесе и его жителях, словно о людях: - Мама, я чувствую, лес заждался нас! Он вздыхает, думая, что ты забыла его. Деревья тяжко стонут под ветром: "Неужели мы брошены? Летом мы раскидывали для нее наш зеленый чертог, а она выбрала другой, сделанный из наших умерщвленных тел". И звери зовут тебя. Волки, собираясь в стаю, воют жалобнее, чем обычно. Твоя любимая медведица хочет с тобой попрощаться, прежде чем уйти в берлогу. Недавно забрел олень, раненый стрелой. Его мучает рана, и некому помочь ему. Девочка застала мать у кладовой, где княгиня собиралась проверить, достаточно ли меда и сушеных яблок для начинки большого пирога. Сейчас она повернулась к дочери, и из ее рук выпала тяжелая связка ключей, обыкновенно носимая на поясе. Влада побледнела, лицо ее было печальным. - Зачем ты упрекаешь меня, дочь? Разве это я виновата, что не могу сейчас отлучиться из города? Лес и мне снится по ночам, зовет и плачет. Трудно мне все эти годы разрываться пополам... - Я это знаю, мамочка, - проговорила Листава, взяв руки матери в свои. - Знаешь, в детстве я жалела, что отец - князь, и не может оставить город и жить с нами в лесу. За нами-то дело бы не стало. Даже старшие братья могли бы остаться в лесу, хоть и были, наверное, другими, если бы не забивали голову княжеством и войной. А вот отцу с нами быть никак нельзя. Как же я не любила тогда Белгород Приморский! Конечно, это плохо, теперь-то я понимаю... - Дочка, - вздохнула Влада, ласково прижав к себе белокурую голову Листавы; та была почти уже с нее ростом. - Теперь-то ты ведь все понимаешь. Так нам судили Боги. И я тоже не могу по своему желанию вернуться в лес. Мне отец поручил править здесь, пока он не вернется. И приморяне не поймут, если я их оставлю ради леса. Я знаю, там я тоже нужна. Кажется, полетела бы туда прямо сейчас, без крыльев. Там дышится легко, там очищаешься телом и душой от всей грязи, что налипает здесь. Но придется подождать. Слушая мать, впервые говорившую с ней настолько откровенно, Листава согласно кивала ей. Но при последних словах выпрямилась, ее зеленые глаза ярко блеснули. - Если ты не можешь, то я пойду в лес. У меня получится его успокоить. Да и мне самой нужно отдохнуть от города. Может быть, поживу там до весны. Влада взглянула на дочь, словно не узнавала ее. Что ж, конечно, взрослеют дети, как и мечтали они с Ростиславом. Недавно только Светозар сообщил родителям что хочет уйти странствовать, "искать мудрость". А теперь вот и всегда кроткая, покорная Листава сама принимает решения, как взрослая. Рано определила свой путь. Другие ее сверстницы еще шьют поневу да о женихах мечтают. Но Листаве, похоже, Боги готовят иную судьбу. Если так, то, конечно, родителям не следует вмешиваться. Вот только отчего вдруг тревожно затрепетало сердце ведуньи Влады, какое неясное предчувствие повеяло холодом? - Листава, может быть, подождешь праздника? Увидишься с отцом и братьями... - Нет, мама, - девочка решительно мотнула белокурыми косами. - Мне лучше не медлить. Когда приедут, поцелуй их от меня тысячу раз. А зимой приезжайте в лес, я вас встречу. Звенислав обещал Снежане показать наш лес. Вот и побываете, когда выпадет снег. Будем бегать на лыжах, кататься с горки... - Я непременно побываю раньше. Тебе еще рано на полгода оставаться одной, - ревниво пообещала Влада, оберегая свой титул Лесной Княгини. - Я сейчас отряжу с тобой десяток воинов. - Зачем воинов-то? - удивилась Листава. - Мама, меня совсем не надо водить за руку! Ни люди, ни звери мне не страшны. - Ты забываешь о том, что страшнее и человека, и зверя, - вздохнула Влада. - Мне мнится, что не так уж он и далеко... Словом, воины проводят тебя, и не спорь. Можно будет вздохнуть, лишь когда злодей в костяной маске будет пойман. - А мне его жаль, - задумчиво проговорила Листава. - Мне кажется, ему всегда грустно и одиноко. Вот он живет в лесу один, кормится чем попало, потому что с ним лес не делится щедро всем, что имеет, как с нами. Прячется и от людей, и от зверей, чужой для всех. Несчастный... - У тебя доброе сердце, готовое пожалеть каждого. Может быть, оно поможет тебе, - сказала Влада, крепко обняв дочь. - Но, если уж тебе понадобилось ехать, то я буду спокойна, лишь когда ты будешь в нашем лесу, куда не прийти чужому. В тот же вечер княжна Листава выехала из города под охраной десятка воинов. Те зорко оглядывались по сторонам, держали луки наизготовку. Им было велено держаться настороже. Стоит лишь кому-нибудь подозрительному мелькнуть поблизости и не отозваться на зов - тяжелые боевые стрелы-срезни вмиг изрешетят любую цель. Только сама Листава, верхом на тонконогой игреневой кобылке, маленькой и резвой, была совершенно спокойна. Она возвращалась домой. Если не пела при этом и не смеялась от радости, то потому что слишком бурные выражения чувств вообще были не в ее характере; но, тем не менее, она всем своим существом чувствовала огромную радость. Все ближе был ее родной лес, ее первый и единственный дом. Ну где же тут беспокоиться о чьих-то злых глазах?! А злые глаза, между тем, уже заметили ее. В густом, хоть и облетевшем, подлеске скрывался, завернувшись в мохнатый балахон, усыпанный ветками и опавшей листвой, тот, кого приморяне называли Костяной Маской. Много дней подряд он, наметив себе жертву, высматривал ее изображение в болотной воде, узнавал ее мечты и желания, искал, с какой стороны нанести удар. Таким же образом узнал, какой дорогой она поедет. И скрылся здесь, в засаде, тщательно заметя все следы своего пребывания. "Милая девочка, красивая девочка! Но и тебе все равно не уйти от власти Великой Госпожи, как не уйти и никому на свете. Так какая разница, когда именно? Сейчас, по крайней мере, твоя жертва призовет подлинно великие силы. Дочь ведуньи, юная княжна - как раз то, что нужно. День Макоши лучше всего подходит для главной жертвы, после которой люди раз и навсегда поймут, кто на самом деле достоин поклонения". Он поднес к губам, скрытым в прорези черепа, скрывавшего его лицо, большую изогнутую морскую раковину, и дунул. Сперва послышался пронзительный вой, похожий на завывание ветра в горном ущелье. Затем звук перестал слышаться простым ухом, зато в воздухе повисло и все сильней продолжало давить невероятное напряжение. Сам колдун, готовясь действовать, залепил себе уши воском, и все равно чувствовал, как некая зловещая сила пронзает голову, будто гнилой орех, сдавливает все тело, буквально подбрасывает на лесной площадке. "Повелительница, дай мне силы это вынести!" - мысленно взмолился он. Колдун испугался, что не выдержит сам своих чар, умрет, не успев принести решающей жертвы. Воззвание и предельное усилие воли помогли. Прошла боль и дрожь во всем теле, вызванные звуком чудовищной раковины. Переведя дыхание, Костяная Маска приготовился действовать. Кони первыми почувствовали неладное, вдруг захрипев и отказываясь идти дальше. Но вокруг не было ничего подозрительного, и приморяне принялись их взбадривать шпорами. Игреневая кобылка под Листавой пошла легче, но и она, ступив несколько шагов, остановилась как вкопанная, вся в мыле, тяжело дыша. Но тут уже и самим людям сделалось не по себе. Храбрые приморские воины сидели в седле, бледные как смерть, не понимая, что происходит. У одного носом хлынула кровь, другой схватился за голову, словно ее пронизывала дикая боль. Стонали сквозь зубы воины, испуганно ржали кони, метаясь кто куда. Листава не успела ничего понять - почувствовала, как и ее некая невидимая сила стягивает с седла, одновременно скручивая, как пеньковый жгут. Не успев выставить хоть какую-то защиту, она была уже вышвырнута наземь, а рядом билась в агонии ее кобылица; из ее ушей, ноздрей и глаз текла кровь. В тот же миг из леса показалась большая косматая фигура, ухватила девочку за талию. Оглушенная и разбитая Листава успела лишь крикнуть. Кое-кто из приморских воинов, сами еще не оправившись от вражьего колдовства, сумели с трудом повернуть насмерть перепуганных коней, рвущихся удрать подальше. Десятник Вепрь, будто во сне ворочая онемевшими руками, даже сумел выхватить из тула стрелу и натянуть лук. Но движение было неточным, стрела пролетела недалеко и улетела в кусты. А меж тем похититель Листавы, ухватив ее одной рукой, другой вновь достал свою раковину и протрубил в нее. Снова не послышалось ни звука, однако кони, все, какие были еще на ногах, страшно заржали, словно смертельно раненые, и помчались прочь, так что уже никому было не совладать с ними. Не теряя времени, колдун скрылся в лесу, унося сомлевшую Листаву. В этот же вечер вернулись в город князь Ростислав с сыновьями. Их встречали на крыльце терема соскучившиеся за время отсутствия женщины и вся челядь, празднично одетая по такому случаю. Княгиня Влада сама подала мужу еще горячий каравай, только что из печи, накрытый вышитым рушником. Она весь день, с тех пор, как отправила дочь в лес, не находила себе места: ее мучило предчувствие, что что-то должно случиться. Но, встречая мужа с сыновьями, она постаралась скрыть от них свое состояние. Соскочив с коня, Ростислав крепко обнял жену, словно не виделся с ней долгие годы. Рядом с ними Звенислав закружил в объятиях Снежану, презрев торжественность момента, и она смеялась, шутливо отбиваясь от его рук. Червень, выбежав навстречу, бросилась на шею отцу, как в детстве. Он легко подхватил ее, погладил ее роскошную золотистую косу, из которой выбилось несколько прядей. - Хочешь сломать шею старому отцу, моя стрекоза? - ласково усмехнулся князь. - И совсем ты не старый! И вражеским саблям не сломить тебе шею, а куда уж мне, - со смехом отвечала Червень, ласкаясь, как кошка. Рядом стояли рука об руку Остромир с Моряной. Им не приходилось разлучаться, потому что они объезжали Приморье вместе, как собирались вместе по весне идти и на войну. Они ничего не объявляли, но внимательный взгляд мог заметить, что Моряна больше не выглядела несчастной, даже сделалась более женственной и не такой резкой, как раньше. Да и Остромир ничего не сказал насчет "телячьих нежностей" такой бурной встречи, как мог бы прежде. Тем не менее, именно его внимательный взор заметил первым нехватку среди женщин, вышедших встретить их. - Мама, а где Листава? - удивился он. Влада тяжело вздохнула, поправляя сбившийся головной убор, расшитый жемчугом. В последнее время она стала носить гладкий убор, как полагалось женщине, чьи дети выросли, и уже неуместна была рогатая кика, знак защиты материнства. - Отпустила я ее в лес, под охраной десятка воинов. Лес позвал ее, и нельзя было отказаться... - нельзя, но отчего же в сердце снова кольнула острая боль? Но тут во двор въехали неудачливые охранники Листавы. Но в каком виде! Все до одного - бледные, как мел, понурые, разбитые телом и духом. У некоторых на лице запеклась кровь, иные держались в седле неловко, словно страдая от боли. Подъехав ближе, они неуклюже спустились наземь, шатаясь, словно ноги отказывались их держать. Кони у всех выглядели еще хуже, и, едва освободившись от всадников, укладывались прямо на деревянную мостовую, будто загнанные насмерть, хотя не могли уехать далеко. Кстати, коней было только семь на десяток воинов, так что трое из разгромленного отряда приехали в седле позади своих спутников. В наступившей тяжкой тишине все увидели, как десятник Вепрь, шатаясь, подошел к князю Ростиславу и прохрипел, не поднимая головы: - Не уберегли княжну Листаву! Костяная Маска ее утащил и нас околдовал! Казни нас, как тебе угодно, княже! - он рухнул на колени, явно готовый, что князь прямо сейчас обрушит меч на его голову. Рядом страшно вскрикнула Влада. Где-то загомонили сразу несколько голосов, но их слова не доходили до Ростислава. Кровь отхлынула от его сердца, и он покачнулся, будто земля уходила из-под ног. - Костяная Маска? Похитил мою дочь?! Не может быть! Но Вепрь подтверждал каждый его возглас кивком головы: так может, и так и есть. - Но вы хотя бы сражались? - совершенно не своим, срывающимся и резким голосом воскликнул Звенислав, заметив жалкий вид воинов. - Вы выглядите так, словно на вас пол-леса повалилось, у многих видна кровь. Не хватает трех коней. Скажите, что вы хотя бы защищали княжну, сколько могли! Однако Вепрь замотал головой, по-прежнему стыдясь поднять глаза. - Он колдун! Одолел нас мерзким чародейством, не дав даже приготовиться к бою. Такая мука! Кажется, у тебя внутри все разрывается, а в голову вбиваются гвозди. Три наших коня и кобылица княжны пали почти сразу, да и мы, думали уже, поляжем на месте. Я все-таки стрелял в колдуна, но что толку? Он утащил княжну, а нас кони понесли - и не совладать. Во время этого рассказа князь Ростислав несколько раз хватался за меч, но так и не смог поднять руку на горевестника. Поглядев на жену, подхватил ее под локоть, крепко обнял, чувствуя, как она дрожит. Пусть и ведунья, она прежде всего была матерью, и в эти первые страшные мгновения весть об исчезновении дочери вытеснила все остальное. Лицо княгини застыло, как у мертвеца, и такое же бледное. - Неужели... наша дочь погибла? - прошептала она севшим голосом. - Нет, нет, Влада! Я не верю! Вепрь ведь говорит: ее утащили живой, - успокаивал Ростислав жену. А самому вспоминалось, в каком виде нашли в лесу тело мальчика, убитого на Осенний праздник, и других детей, пропавших ранее. Теперь мало убийце детей смердов, княжескую дочь утащил! Есть ли еще надежда найти Листаву живой? Князь постарался сосредоточиться на надежде, как его учила жена, отгоняя жуткое видение изуродованного тела девочки. - Мы найдем ее! - прохрипел он, оглядывая собравшихся вокруг воинов. - Где это случилось, Вепрь? - У Кривой Сосны, возле Журавлиных Болот, - отвечал тот, еще не веря, что его, кажется, собираются пощадить. - Значит, сперва туда! Потом будет видно... - тут же услужливо вспомнилось, что прежде на месте преступлений Костяной Маски не находили следов. Ратмир тут же подскочил, едва не обернувшись волком при всех. - Тогда это мое дело! Я успею первым и, будьте спокойны, найду колдуна! - Мы тоже поедем! - встрепенулся Звенислав, кивая своим братьям. Они вместе с Червенью собрались вокруг матери, ласкались к ней, как в детстве, пытаясь успокоить. Но теперь старший брат, воспрянув духом, отстранился, поглядел на нее, без слов прося благословения. Влада поцеловала в лоб пригнувшего голову юношу. - Ступайте, и да помогут вам Боги! И тебе, Ратмир, - она протянула волкодлаку оберег с когтистой медвежьей лапой. - Мама, может быть, я провожу тебя в покои? Заварю тебе кошачьего корня или сон-травы? - заботливо спросила Червень, когда отец с братьями бросились собирать дружину. Но Влада покачала головой. - Нет. Ступай, Червень... Здесь есть те, кому помощь больше нужна, чем мне. Она, еще бледная, как мел, спустилась с крыльца к сгрудившимся, как овцы, воинам, подвергшимся колдовству Костяной Маски. Она переходила от одного к другому, улавливая их ощущения, и направляла на них ладони, заживляя последствия встряски, восстанавливая вновь внутренние повреждения. Влада знала еще от своего отца, что кровь и составом, и вкусом походит на морскую воду. Обычно она спокойна, но и в ней, как в настоящем море, порой происходят шторма, и тогда последствия возможны любые, от простой головной боли до обширных внутренних кровотечений, вызывающих смерть. Такой внутренний шторм и вызвало колдовство Костяной Маски, и теперь ведунья боролась с его последствиями. Светозар, увидев, чем занята мать, присоединился и стал помогать ей. Исцеленные воины кланялись им и падали на колени, не веря, что вместо наказания о них еще заботятся. - Благодетельница! Матушка всемилостивейшая! - воскликнул один из них, целуя край платья княгини. - Ну, полно! Хватит вам ползать, ни к чему то, - говорила Влада, немного ожившая в своих заботах. От людей мать с сыном перешли к коням. Те пострадали от чародейства еще сильнее, на что Влада обратила внимание сына. - Конь гораздо крепче и сильнее человека телом, но ему не дано такой силы сопротивления, как и большинству животных. Человек, когда случается беда, сознает, что она означает, и пытается ее преодолеть, сколько хватает сил. И порой даже не самый сильный человек может выдержать невероятные лишения. Животное же, если не удается ни победить того, кто причиняет боль, ни спастись от нее, смиряется и умирает. В обычное время Светозар не упустил бы случая продолжить такую занимательную беседу. У него и сейчас вертелось на языке, например: относится ли такая человеческая особенность только к телесной жизни, или людской сущности вообще свойственно стремиться выжить в любых обстоятельствах? Но если так, то что же, и любую подлость можно извращенно истолковать, как ту же "силу сопротивления"? Нет, нет: если человеку дано лучше всех понимать свою судьбу, то ему же и дано понимать, какую цену он платит за каждый свой поступок!.. Но сейчас говорить об этом было не время, и младший княжич лишь тихо коснулся руки матери, без слов выражая свою поддержку. А между тем Ратмир уже пересек двор, ища место поукромнее, чтобы перекинуться волком и тогда уже пуститься на поиски Листавы. Но в дальнем углу сада, где росли вишни и малина, его позвал чей-то голос, и навстречу вышла Червень. - Ратмир! - тихо позвала она. - Червень, у меня мало времени. Дорого каждое мгновение, - произнес он, сам против воли не сводя глаз с девушки, яркую красоту которой горе сделало, пожалуй, еще более одухотворенной. - Я знаю, - торопливо ответила она. - Я только хотела тебя проводить и сказать... верни нам нашу Листаву, пожалуйста! - Могла бы и не напоминать, - нахмурился волкодлак. - Я же обещал Ростиславу. К тому же, Листава - твоя сестра. Это простое обещание было красноречивее любых признаний. Княжна бросилась к Ратмиру, крепко обняла, уже не думая, что тем самым задерживает его. Горячие руки девушки обвивали его шею, как змеи. Он почувствовал на щеке ее обжигающие слезы. - Ратмир, Ратмир! - шептала она, глотая слезы. - Верни нам Листаву, и я выйду за тебя замуж, Макошь мне свидетельница! Он отшатнулся, не веря своим ушам. - Что ты, княжна, - усмехнулся он криво. - Да разве тебя родители отдадут за меня замуж? Одумайся! Червень гордо выпрямилась. Слезы ее высохли, синие глаза загорелись воодушевлением и гневом. - Если ты спасешь Листаву, они согласятся, я верю! Ну, а если нет... Обойдусь тогда и без их благословения! Станешь тайно моим мужем, куда они денутся? Нельзя будет жить в Приморье - уйдем подальше, где нас никто не знает... - Потом, все потом, шальная! - урезонивал ее Ратмир. - Пойми, время дорого! - Ой, да, конечно! - спохватилась княжна, отступив на несколько шагов. Взглянула умоляющими глазами: - Ратмир, молю тебя: будь осторожнее! Ты видел, на что способен колдун... - Будь спокойна! Оборотня не проймешь так легко колдовскими штучками! - усмехнулся бесстрашный волкодлак и, перекувыркнувшись через голову, встал уже здоровенным черным волком. Подпрыгнул всеми четырьмя лапами, и уже на бегу прокричал: - Не бойся! Я верну тебе Листаву! И помчался прочь, не оборачиваясь и не видя, как Червень начертала в воздухе ему вслед знак громового колеса, посвящая покровительству Перуна. Глаза ее при этом были полны слез. А борзолапый оборотень спешил все вперед и вперед. Он знал, что далеко опередит приморских воинов, и не хотел терять времени. И мчался через лес, перескакивая ручьи и овраги, прорезая напрямик сквозь чащу, не огибая лесных зарослей. Вот уже рядом была и Кривая Сосна, где все случилось. Рядом лежала туша павшей кобылицы, и по ней уже деловито расхаживали черные вороны, пытаясь проклевать шкуру. Они взлетели при приближении волкодлака и расселись кругом на деревьях, мрачно каркая. Тщательно осмотрев и обнюхав все вокруг, волкодлак почувствовал совершенно особенный запах, еле уловимый, похожий на запах болотной тины. Поймав его, он почуял и запаховую дорожку на земле, ведущую в сторону болота. Он прищурил глаза и сделал несколько шагов, руководствуясь одним лишь чутьем. Наконец, убедившись, что не ошибся, он открыл глаза. Теперь перед ним открылись и зримые следы. Размытые, полустертые, словно их отпечатки пытались свести; но уж раз на них наткнувшись, оборотень уже не мог потерять. Большие, немного косолапые следы лаптей, а, судя по их вдавленности, идущий что-то нес. "Вот чего мне не хватало все это время в охоте на Костяную Маску!" - думал Ратмир, пускаясь вдоль цепочки следов. - "Прежде-то он тщательно заметал за собой следы, хитрее всякой лисы. Да, но почему же он вдруг начал оставлять следы, чего прежде не было?" - Ратмир задумался, и вдруг его осенило: "Ну конечно, Листава! Это она сняла его защиту, открыла его следы! О-о, убийца в костяной маске, может, и силен, но похитить дочь ведуньи Влады ему - не то что красть детей бедных смердов!" Он бросился бежать еще быстрей, и вскоре след вывел его к лесной избушке, стоявшей на берегу болота, похожей на ту, где они с Червенью пережидали дождь, но другой. Эта была маленькой, покосившейся и подмоченной снизу болотной водой. Неудивительно, что ее бросили, и здесь поселился неуловимый убийца, окружив свою берлогу отводящими глаза заклятиями. Остатки их Ратмир чувствовал и теперь, но, раз уж ему все стало ясно, ничто уже не могло его сбить с толку. Не теряя времени, он бросился вперед.