Ничего не исчезает

Очнувшись, Листава почувствовала, как болит и ноет все тело. Она попробовала шевельнуть руками, и поняла, что они связаны, как и ноги. Даже открыть глаза было больно, но тут же ее голову стремительно прострелило воспоминание: вот мечутся на обезумевших конях ее спутники, пораженные колдовством из засады, вот падает наземь ее игреневая кобылка... Вспомнив все, девочка застонала. Стало быть, она в плену, как и прежние жертвы Костяной Маски! Открыв, наконец, глаза, она огляделась по сторонам. Маленькая бревенчатая избушка, ветхая на вид, так что полусгнивший пол, на котором она лежала, перекосился. Почерневшие от старости стены покрывали пятна зеленого светящегося мха. Никаких окон не было, помещение освещалось единственной лучиной, горящей прямо на полу. Да еще в одном углу, прямо среди кучи засаленных шкур и тряпок, сложен был маленький каменный очаг. Над ним что-то варилось в котле, и вокруг курился едкий туман. Никаких больше предметов жилого обихода не было видно. Впрочем, и единственная лучина, и огонь в очаге давали так мало света, что и разглядеть здесь что-то было трудно. Ясно, по крайней мере, что внутренность хижины не располагала к тому, чтобы ее хотелось разглядывать. Может быть, ее обитатель видел в темноте не хуже, чем сама Листава и другие дети Влады? Удушливые клубы дыма расплылись по всей избушке, дотянулись до Листавы, и она закашлялась. В тот же миг нечто, показавшееся ей грудой шкур возле очага, обернулось к ней. Стремительно выросла фигура в мохнатом полушубке, подпоясанном веревкой. На его свалявшуюся грязную шерсть падала нечесаная седая борода, плеч касались пряди седых волос. Пронзительный взор глаз с красными белками заставил Листаву оцепенеть. Лицо же... его вовсе не было! Его скрывали гладкие белые кости человеческого черепа, и казалось, что под ними нет никакого другого лица. Лишь приглядевшись, Листава разглядела в просветах между костями грубую темную старческую кожу. - Костяная Маска! - прошептала девочка, стуча зубами, как в ознобе. На одно мгновение страх окутал ее, как мутная вода, сердце забилось часто-часто, на глазах невольно выступили слезы. Она уже готова была разреветься, как самая обыкновенная девочка, попавшая в лапы жестокого убийцы. Ей никогда раньше и в голову не приходило, чтобы кто-то, в лесу или в городе, мог причинить ей вред. Но минута слабости быстро прошла. Унаследованный ли от матери дар или горячая кровь предков-князей помогла ей, но Листава одолела страх и постаралась рассуждать здраво. Ее спутники должны поднять тревогу, и сейчас ее наверняка уже ищут. Смогут ли разыскать, куда унес ее колдун? Ведь прежде он не оставлял следов. Если бы отец и братья, и те, кого они пошлют, знали, где искать ее! Листава сосредоточилась, представляя себе следы ее похитителя на мягкой болотной земле. Вот они всплывают вновь, как бы ни старался колдун их скрыть! Костяная Маска молчал, нависая над девочкой, и думал, конечно, что она насмерть перепугана, как все предыдущие его жертвы. Наконец, обратился к ней. При этом нижняя челюсть черепа, искусно укрепленная, так что двигалась, точно живая, открылась, и под ее крепкими зубами мелькнули в провале рта свои, обломанные и потемневшие. - Ты боишься, правда, девочка? Кого бы ты хотела позвать на помощь: отца, мать, или, может, ваших Богов? Только никто из них все равно не откликнется! - Ты хочешь убить меня? - дрогнувшим голосом спросила Листава. Черный провал стал еще шире, а потом колдун затрясся, как в лихорадке. Пленница решила, что его бьет падучая, а потом поняла, что он просто смеется, даже хохочет во все горло, только совершенно беззвучно. - Нет, не просто убить, - голос у него был хриплый и дребезжащий, может быть, из-за прилегающих к лицу костей. - Тебе уготована великая честь! Ты станешь решающей жертвой, что восстановит в мире справедливость. Это случится завтра, когда вы отмечаете праздник Макоши. Прядильщица Судеб! - презрительно усмехнулся колдун. - Да, именно завтра народ узнает, кто в самом деле властен над нашими судьбами! У Листавы вновь мурашки побежали по коже. Жутким холодом и смрадом повеяло на нее, точно из могилы нечестивца, чья душа гниет вместе с телом, не умея подняться ввысь. - Но я не хочу так умирать! - вырвалось у нее. - Не имеет значения, чего ты хочешь, и чего хочу я. Все живое уже с момента рождения идет к одной окончательной цели. Но люди глупы и легкомысленны, они об этом забывают. Барахтаются, как щенки в воде, что-то ищут, борются между собой, чего-то достигают, хоть на малый срок. Пляшут и поют, прославляя Богов, лишь бы те им помогли продержаться на плаву чуть подольше. - И ты убивал детей, чтобы доказать это людям? - в ужасе воскликнула Листава. - Я приносил их в жертву Всевластной Госпоже, да не просто так, а в дни ваших самых почитаемых праздников, чтобы люди видели, что ваши Боги не могут или не хотят вам помочь! Стало быть, они недостойны поклонения, и вам же лучше, если вы осознаете, как это сделал я, какой силе вправду следует служить! Выкрикивая эти слова, колдун не стоял спокойно, а метался по всей избушке с энергией, невероятной для старика, которым он казался под маской. Казалось, что гниющие бревна не выдержат, раскатятся прочь от его стремительных шагов и взмахов рук. Схватив из висящего на груди мешочка пригоршню какой-то травы, колдун бросил ее в свое варево, отчего оно сильно забурлило. Наконец, с последними словами обернулся к Листаве и снова зловеще уставился на нее. А той вспомнилось, как она сама сказала матери о Костяной Маске - неужели это было только сегодня или, может быть, вчера? "Он одинокий и несчастный... мне его жаль". Будто предчувствовала, что ей суждено столкнуться с ним. И, как только вспомнила, поглядела сквозь глазницы черепа уже иначе. Перед глазами замелькали образы, вначале неясные, затем все более яркие и определенные. ...Тоже лес, и в нем - святилище Богов, но больше, чем в Белгороде Приморском, и богаче украшено. Похоже, возле большого города. Идет праздник, и он - волхв в бурой медвежьей шкуре, тогда молодой и крепкий, приносит требы Велесу: ловким ударом закалывает свинью и мажет ее жиром губы деревянному изваянию, вешает ему на шею золотую гривну. "Будь милостив, Скотий Бог! Пошли нам благополучие, и умножь нам здоровье и силу, и приплод стад наших, и золото в наших домах!" ...А потом, после жертвоприношения, спешил домой, и дверь открывала белокурая румяная молодая женщина с младенцем на руках, а двое детей постарше всегда бросались наперегонки - кто первым встретит отца? А на столе уже ждала миска густых наваристых щей, только что сваренных женой. И, не дожидаясь, пока он поест, в окошко уже стучали просители: у одного посмотреть корову, у которой пропало молоко, другому бы найти пропавшую кубышку монет... "Нет тебе покоя ни днем, ни ночью, Зимогорушко", - говорила жена. - "Все уже прослышали, каким благословением новый волхв наделен, только к тебе за помощью идут". ...И новая картина, спустя некоторое время, совершенно иная. В деревне вокруг святилища пусто; если и остался кто живой, ни за что не выглянет наружу. Над воротами вьется черное знамя - знак не ездить дальше. Но, не обращая внимания, только что вернувшийся домой всадник снес ворота на скаку, бросился к своей избе... Поздно! Печь остыла, тела женщины и троих детей лежат вповалку. У всех лица обезображены страшными черными язвами. У вошедшего потемнело в глазах, все завертелось перед ним, и пол бросился навстречу... Придя в себя, он вышел из избы, закрыл дверь и ставни и поджег свой бывший дом, обратив в общую могилу вместе со всем и всеми, что осталось там. Долго глядел, как пламя пожирает его прежнюю жизнь. А потом обратил взор к небесам, и снова к земле. И закричал страстно и убежденно, как прежде произносил молитвы Богам: - Вы, кто якобы царит в Ирие и повелевает нашей жизнью! Если на свете все совершается по вашей воле, то зачем вы допустили такую несправедливость? Зачем погубили молодую цветущую женщину и троих детей, никому не делавших зла? Я вижу теперь, что все, чему нас учили - наглая ложь! Вы либо не благи, либо не всемогущи, иначе бы не допустили зла! Вы - жалкие куклы, придуманные людьми себе в утешение, а единственная настоящая сила - боль и смерть! Он бросился на землю, корчился, как раненый зверь, выл и стонал, царапая землю ногтями. А потом пришла мысль, ослепительно-четкая, и он выпрямился, уже молча глядя на остатки своего догорающего дома. Только что извивался в агонии один человек, а поднялся на ноги уже другой. - Теперь я понял все, - даже голос бывшего волхва стал иным, чужим и холодным, хотя убежденность звучала в нем сильнее, чем когда-либо. - Единственная непобедимая сила на свете - смерть! Люди боятся ее и хотят отсрочить любой ценой, и смеют подвергать осмеянию на своих глумливых праздниках. Ей, Всемогущей, нужно, чтобы люди почитали ее всегда, всю свою жизнь. Великая Богиня выбрала меня и показала свою силу, чтобы я открыл глаза другим. Благодарю тебя, Могущественная, и клянусь служить Тебе, пока Ты не пожелаешь отозвать меня! Хотя никакое ощущение внутри не отозвалось на его решение, как бывало прежде, все же он почувствовал себя удовлетворенным. Бывший волхв сорвал с шеи знак Велеса, с изображением переплетенных ветвей Мирового Древа, и швырнул в огонь. Затем ушел, не оглядываясь назад... Долго еще, когда череда видений прошла перед глазами, Листава лежала молча, и из ее глаз струились слезы. - Бедный, бедный дедушка Зимогор! - прошептала она и, кажется, хотела протянуть руки к своему похитителю, не будь они связаны. Бывший волхв стремительно обернулся к ней. Глаза из прорезей черепа сверкали яростью. - Зачем ты вспомнила это имя, глупая девчонка?! Оно давно мертво! Уже много лет, как никто не произносил его! - Тебе не посчастливилось в жизни, и ты решил, что Морана сильнее всех Богов, - в ее голосе не было ни упрека, ни осуждения, одно лишь печальное сочувствие, словно в устах человека гораздо старше нее. Но Костяная Маска не пожелал и слушать. - Ничто не свете не может воспротивиться ее воле: и мошка-однодневка, и тысячелетний дуб склоняются перед ней рано или поздно! Служа Ей, я много раз убеждался в этом. Чтобы я творил Ее волю, Она одарила меня возможностями, каких не было прежде. Ты сама убедилась, и те, что напрасно ищут меня по лесам - тоже! И снова Листава грустно улыбнулась, словно и не лежала в путах у колдуна, собирающегося принести ее в жертву. - Это вовсе не Она даровала тебе новые возможности! Дар у тебя был всегда, от светлых Богов, как и все на свете. Он лишь переродился, когда изменился ты сам. Никогда Морана не принимала твоей службы! Она тоже часть сущего миропорядка. Без смерти нет жизни, без зимы - лета, без ночи не будет дня! Никогда Она не принимала твоих жертв, и не стремилась превзойти других Богов, все это сказал тебе твой больной разум. Да и Ее власть не беспредельна: после смерти души людей и животных отдыхают в Ирие, а затем рождаются вновь в новых телах. Я пока еще не ясно помню свои прежние жизни, но припоминаю их, одну за другой, и знаю, что это я. А Морану мы тоже почитаем не меньше, чем прекрасную Ладу и справедливую Макошь, но и не больше! На мгновение бывший волхв невольно похолодел, слушая ее гневную отповедь. Неужели он ошибался? Ведь и впрямь ни разу не слышал ясного отклика от Той, чье имя - Неизбежность, и только мечтал хоть раз услышать Ее голос в награду за службу, подавлял непрошеные сомнения... Но слишком долго он носил костяную маску и слушался только болезненных вывертов собственного сознания. Он грубо встряхнул Листаву за плечи и грозно зарычал: - Много болтаешь, девчонка! Завтра на рассвете я вырежу твое сердце и сожгу в дар Неумолимой! Этим зельем, что варится сейчас, будет окроплен алтарь. Тогда Она отзовется на мою молитву и явит всем свою силу, как явила мне. Тогда уже никто не сможет усомниться, и все поймут, кого людям вправду следует почитать! Но Листава не была бы собой, если бы не попыталась еще раз образумить своего похитителя. Проговорила тихо и ласково, словно обращаясь к тяжело больному: - Если ты одумаешься, дедушка Зимогор, я помогу тебе вернуться к людям. Клянусь Лелей, Богиней Весны, я уговорю своего отца оправдать тебя. Ты творил зло не по своей воле, а по безумию, тебя можно простить. Тебе больше не придется носить этот ужасный череп, ты сможешь отдохнуть, помыться в бане, поесть человеческой пищи и поговорить с людьми! Отпусти меня, и пойдем со мной, дедушка Зимогор! На одно мгновение сердце бывшего волхва болезненно сжалось, и слезы выступили на глазах, чего не бывало с того дня, как он похоронил в огненной могиле тела своей семьи и свое человеческое прошлое. Всего лишь на миг он почувствовал ворвавшийся вместе с Листавой запах первой весенней зелени, первых цветов и березового сока, речной заводи, согретой солнцем. Вся красота жизни, участие людей, от которых он отгородился много лет назад, теперь ясно встали перед его глазами. Только на один короткий миг бывшему волхву страстно захотелось вернуться обратно, к человеческой жизни. Но тут же он понял, что нет пути назад. Конечно, там его казнят, как он казнил их детей, похитил княжескую дочь. Она говорит, чтобы выкрутиться, ничего его там не ждет! А здесь он еще увидит торжество Владычицы Мораны, которую наглая девка посмела порочить! И он, распаляясь злостью, с силой ударил Листаву в лицо. Переносица хрустнула, по лицу девочки побежали струйки крови. - Ты лжешь, проклятая! Завтра, на рассвете, Морана явит свою силу раз и навсегда, как явила ее мне! Завтра я вырву твое сердце и сожгу на Ее алтаре! Завтра взойдет черное солнце, и Светлица потечет кровью! Завтра начнется зима, чтобы не закончиться уже никогда! Листава молчала, дыша ртом, потому что сломанный нос не давал дышать. Она не сводила глаз с Костяной Маски и готовилась выдержать все, чему еще мог ее подвергнуть убийца, мстя за попытку пробудить в нем человека. Сначала принесет ее в жертву, а уж потом поймет, что все напрасно, когда Морана не отзовется. В одном дочь ведуньи была полностью уверена - безумным планам не суждено сбыться, даже если она падет его жертвой. Ратмир стремительно ворвался в хижину, снося в прыжке ее ветхую дверь. Мгновенно увидел на полу связанную, окровавленную Листаву, а над ней - колдуна в медвежьей шубе и костяной маске, точно такого, как его описывали немногочисленные очевидцы. Волкодлак прыгнул молча, не подавая голос. Но Костяная Маска уже стремительно обернулся к тому, кто сумел каким-то невероятным образом разыскать его здесь. Глаза его в провалах черепа злобно сузились. С первого взгляда колдун понял, что перед ним оборотень. За много лет своих одиноких скитаний ему доводилось сталкиваться с разными существами, и он держал при себе надежные средства на любой случай, зная, что у всякого есть своя слабость. Выхватив из складок шубы серебряный нож, такой светлый, что он, будто молния, блеснул в темной хижине, метнул его в Ратмира. Оборотень отчаянно взвыл. Его порода недаром боялась серебра, причинявшего им страшную боль. Кроме того, оружие из серебра ранило оба их обличья, и эти раны очень плохо заживали, и природная живучесть ничем не могла помочь. В скольких сражениях побывал Ратмир, каким только оружием не владели его противники, но он никогда особенно не берег свою шкуру, зная, что даже самые страшные раны быстро заживут. Но теперь! Словно ледяное пламя прожгло ему плечо, стало разливаться волнами по всему телу. - Ратмир! - крикнула Листава в ужасе, увидев, что ее защитник ранен. Ей не доводилось раньше видеть оборотня в другом облике, но по рассказам старших она безошибочно узнала огромного черного волка. Ратмир все-таки закончил прыжок, настиг колдуна и повалил наземь. Но раненое плечо подвело: лапа подкосилась, и он не сумел сразу стиснуть зубы на горле колдуна. А потом тот уже не давал ему такой возможности: хоть и придавленный тяжелым телом оборотня, бывший волхв продолжал бешено сопротивляться. Безумие придавало колдуну силу, невероятную для его старческого тела, и Ратмиру никак не удавалось вцепиться в горло. Рык оборотня и самая грубая брань Костяной Маски смешались в ужасный шум. Противники катались по полу, налетая на стены, и вся избушка ходила ходуном. Теперь уже казалось, точно она не выдержит, рухнет, похоронив под обломками их обоих вместе с Листавой. Вот кто-то из дерущихся зацепил кипящий над огнем котел, и зелье вылилось прочь, потушив огонь. Точно завороженная, следила Листава за зрелищем битвы, содрогаясь в ужасе, но боясь пропустить хоть миг. Она вся извертелась, пытаясь освободиться от пут, однако пеньковые веревки держали крепко, врезавшись в локти и в колени. И девочке оставалось лишь молить Богов за своего защитника: "Великие, помогите Ратмиру победить! Перун, победитель нечисти, пока ты не ушел на зиму в Ирий, помоги ему осилить колдуна!" Казалось, что по полу катаются два зверя, сцепившихся в смертельной схватке. Кругом была кровь и шерсть - черная волчья и бурая, от медвежьей шубы. Наконец, показалось, что борьба подходит к концу. Бешено метавшийся колдун стал слабеть, его движения замедлились, по седой бороде потекла из-под маски слюна, смешанная с кровью... Но тут он, наконец, смог достать серебряный нож, застрявший в плече оборотня. Выхватив его, ударил снова, пронзая бок оборотню. Тот страшно закричал, так что Листаве хотелось заткнуть уши. В этом вопле смешались и человеческий стон, и вой гибнущего зверя. Горячая струя алой крови хлестнула из раны. На мгновение оборотень ослабел, и тяжело сполз наземь, отпуская врага. - Нет, Ратмир, нет! - простонала Листава, глотая слезы и кровь. Ее крик придал сил раненому волкодлаку. Он взглянул на девочку, которой, кроме него, некому было помочь, вспомнил обещание Червени... И прыгнул вперед, собрав последние силы. Серебряный нож вновь полоснул его по животу, но Ратмир этого уже не замечал. С торжествующим рыком он, наконец, плотно прижал колдуна и вцепился ему в горло. Бывший волхв Зимогор, убийца в костяной маске, считавший себя слугой Мораны, наконец, вытянулся и затих. Некоторое время в избушке висела звенящая тишина, невероятная после всего случившегося. Наконец, Ратмир зашевелился, отполз подальше от мертвеца и со стоном перекувыркнулся через голову, принимая человеческий облик. Из его ран продолжала течь кровь, на мертвенно-бледном лице выступил холодный пот. Превозмогая дурноту, он взглянул на Листаву. - Слава всем Богам, ты победил! - воскликнула девочка, сияя радостью, хотя ей еще трудно было говорить. - Пожалуйста, развяжи меня! С трудом поднявшись на ноги, оборотень принялся развязывать стягивающие пленницу веревки. Теперь только девочка с ужасом разглядела, что ее спаситель истекает кровью. - Ратмир, ты весь изранен! Позволь, я попробую полечить тебя. Я умею, меня мама учила... - Лучше нос свой вылечи, - усмехнулся волкодлак, тяжело дыша и здоровой рукой хватаясь за стену. - Беги скорей! Тебя ищут... Твои отец и братья идут за тобой. Но девочка медлила. Вместо того, чтобы скорей покинуть зловещее место, она тревожно взглянула на раненого оборотня. - А ты как же? Тебе помощь нужна! Ратмир скрипнул зубами от боли и досады. Ну зачем упрямая девчонка заставляет его терять время и силы?! - Со мной все будет в порядке. Я же оборотень! - отвечал он, стараясь держаться беззаботно, как всегда. - Ступай, Листава. Это приказ! Передай Червени... Впрочем, нет, ничего не передавай. Девочка кивнула, хоть и продолжала чувствовать что-то неладное. Внутренний голос прямо кричал ей, что нельзя оставлять Ратмира одного. Но она привыкла слушать старших, и не осмелилась возражать теперь. И выбежала из покосившейся избушки, на свет и свободу. Унылое осеннее болото с еще торчащими кое-где клочками пожухлой травы теперь показалось ей прекраснейшим местом на свете. Она глубоко вдохнула ртом свежий воздух и бросилась бежать прочь, спеша скорее найти своих родных. А Ратмир, оставшись один, вновь перекинулся из человека в волка. Новое превращение далось ему еще труднее прежнего, и он некоторое время пролежал неподвижно, собираясь с силами. По густой черной волчьей шерсти продолжали расплываться кровавые пятна. Но выбора не было - только в волчьем облике он мог успеть уйти достаточно далеко, чтобы никому не попадаться на глаза, да и ему никто бы не попался. И, оглянувшись на труп убитого им колдуна, волкодлак выбрался из хижины и пошел на трех лапах прочь, через болото и дальше, в лесную глушь. Он знал, как и любой оборотень, в какого бы зверя не превращался, что раны от серебряного ножа не закроются, и кровотечение не прекратится само собой, как было бы при обычном оружии. Раны были глубоки, и каждое движение отзывалось жгучей болью. Некоторое время присущая оборотням живучесть еще поможет ему продержаться, но не так уж долго. Одно лишь средство еще могло бы помочь, но сейчас не было возможности достать его. Свежая плоть и кровь только что убитой добычи могли подхлестнуть собственную угасающую жизненную силу. Но Ратмир чувствовал, что сейчас ему не поймать и мыши, разве что та сдуру сама сунется под лапу. Плечо наливалось болью, бок словно грызли крысы, а в рану на животе как будто насыпали раскаленных углей. Куда тут кого-то ловить! В стае в таких случаях пострадавшим помогали их собратья, принося свежую дичь. Хоть обычно оборотни, чтобы сохранять разум, питались как люди, не уподобляясь в этом животным, в которых превращались, но ради спасения жизни такое позволялось. Тут свежее мясо и кровь были не пищей, но лекарством, сильным и опасным, однако меньшим злом. Но Ратмиру некому было помочь. Его сородичей не было поблизости, а идти к людям он просто боялся. Боялся не их, а себя. Увидев перед собой средство к спасению - живое теплокровное существо, он мог бы не выдержать, броситься на него и растерзать, чтобы поглотить его жизненную силу и исцелиться самому. Даже израненный, полумертвый волк ростом с быка вполне способен разорвать горло человеку... особенно если тот не ожидает от него опасности. Вот почему Ратмир отослал Листаву, вот почему сам спешил теперь уйти подальше, пока не приехали приморяне искать девочку. Он боялся, что не устоит перед искушением, подобное которому для человека возможно разве что перед угрозой голодной смерти. А это означало для него не только предать доверие приморского князя, своего давнего соратника. Для волкодлака сделаться людоедом означало предать самого себя. Среди его породы людоеды считались такими же отщепенцами, как Костяная Маска среди людей. Ими матери пугали детенышей, а вожаки воспитывали подрастающих волчат, объясняя, что бывает с теми, кто не может примирить в себе человека и зверя и превращается в чудовище. "Кто попробовал человеческого мяса, даже ради спасения жизни, уже не остановится", - вспомнились ему поучения мудрого вожака Коловула. - "Бывают оборотни, и даже целые стаи, что нарочно нападают на людей, устраивают набеги на их села. Они могут хвастаться, будто, питаясь человечиной, стали сильнее всех других. Но на самом деле они просто безумны, как псоглавцы, и так же опасны". Никогда Ратмиру не приходило в голову, что он рискует сам обратиться в такого выродка-людоеда. Страх перед подобной участью гнал его прочь, и он ковылял на трех лапах, пятная землю своей кровью. Все дальше и дальше, в такую глухую крепь, куда никто из людей не заберется даже случайно. Добравшись до небольшого оврага, заросшего колючей ежевикой, он понял, что сил идти дальше просто нет. В глазах темнело от огромной потери крови, лапы подламывались. Взвыв, Ратмир упал и скатился вниз по пологому краю оврага. Рухнув вниз, он снова превратился в человека, уже непроизвольно. Заметив среди кустов углубление, заполз туда и свернулся калачиком по-волчьи, так, чтобы раны меньше болели. Закрыл глаза и вздохнул с облегчением. Он победил колдуна и освободил Листаву - дочь своих друзей, сестру Червени... Если его раны смертельны, он сумеет умереть с честью, никого не подвергая опасности. Так даже лучше - пусть никто не узнает о его судьбе: ни сородичи по стае, ни друзья-люди, ни Червень... При воспоминании о золотоволосой княжне Ратмир застонал. Ведь она была совсем рядом, обещала выйти за него замуж! Червень, Червень, яркая, как светлое лето, с губами, пахнущими земляникой... Она же просила его поберечься, почему же он так легкомысленно подставился под серебряный нож колдуна? Не ожидал, что у того отыщется оружие против оборотней.... И вот теперь счастье, поманив его рукой, уходило прочь, всего в шаге от исполнения... Что будет с Червенью, когда она окончательно поймет, что он не вернется? Наверное, будет плакать, догадавшись о его гибели. Или сперва не захочет верить, что это правда, станет ждать, но, в конце концов, смирится. И лучше бы раньше, чем позже. Она молодая, сумеет еще полюбить. Найдется для нее человек своего круга, иноземный княжич или королевич, который сможет позаботиться о ней и заново пробудить ее сердце. Пусть девичья любовь к лесному оборотню останется лишь печальным воспоминанием молодости. Перед глазами раненого оборотня проносились воспоминания, и в каждом из них была золотоволосая княжна. Вот она, празднично наряженная, как была на Осеннем Празднике в их первую встречу - коса в три оборота уложена вокруг головы и удерживается черепаховыми гребнями, на шее жемчужное ожерелье, летник голубого блестящего атласа, сорочка тончайшего льна вышита диковинными птицами. Она встает с места и машет рукой неожиданному гостю. Точно, так и было тогда. А он так растерялся, увидев прекрасную девушку, непонятно когда успевшую вырасти, что сказал ей что-то несуразное, чуть не оскорбил ее. А вот она совсем другая - бледная после падения с коня, едва дышащая. Как же он обрадовался тогда, увидев, что она не пострадала, и что не злится на его невольную вину! А потом она ехала на нем верхом, зарыв тонкие пальцы в его шерсть. И они вдвоем грелись в лесной избушке и разговаривали, узнав друг друга, кажется, на всю оставшуюся жизнь... И совсем новая Червень, нежная и страстная, которая всего несколько часов назад обнимала за шею его, Ратмира, и обещала: "Верни нам нашу Листаву, и я выйду за тебя замуж, клянусь Макошью!" Потом все образы Червени смешались в сознании раненого, повисшем на волоске. Они все соединились в одну, такую близкую и желанную, какой она никогда не была или не успела стать для него наяву. Она танцевала на цветущей поляне, кружась как вихрь и звонко смеясь. Махала рукой, звала к себе и тут же ускользала. "Ратмир! Ратмир! Ну-ка догони, поймай меня!" В разгорающемся бреду оборотень уже не мог различить, наяву ли слышит ее голос или во сне. Это было неважно, и ему не хотелось приходить в себя, возвращаться к одиночеству и боли. Здесь он, вновь здоровый, полный сил, мог сколько угодно бегать вместе с Червенью по лесам и лугам, искать сладкую от жаркого солнца землянику, целоваться, купаться вдвоем в море, петь... Червень вновь опережала его и, обернувшись, смеялась: "Где же ты, Ратмир, что медлишь? Ну, лови меня, не отставай, я здесь! Я жду тебя, Ратмир! Ратмир!" Оборотень постепенно погружался в блаженное забытье, которому уже не сопротивлялся. Слабость окутала его, было даже совсем не больно. Улыбка мелькала на его губах, когда он радостно откликался на голос, снова звавший его: "Где ты, Ратмир? Слышишь меня? Иди сюда, Ратмир!" - Ну где же ты, Ратмир?! Отзовись! Слышишь меня, Ратмир? Ратмир!