Отель для пропавших

      Лучи солнца пробивались сквозь белые кружевные занавески, освещая кухню, на которой хлопотала Синди. Увлечённая хозяйственными делами, она расставляла банки с овощным соусом на деревянном столике, чтобы потом подписать каждую и отправить в кладовку.       — То есть ты кладёшь чеснок вместо лука? — подавив зевок, спросил сидящий около окна Забини. В теме готовки он что-то да понимал, хотя вряд ли интересовался тонкостями приготовления соуса искренне. Но он чувствовал, что девушка почти сдалась под напором его обаяния, и это только приумножало его энтузиазм.       — Да, а ещё я добавляю пару ложек сахара и тёртую морковь, — ответила Синди, стоя около гудящей газовой конфорки, на которой кипела большая белая кастрюля.       — Для смягчения кислого вкуса?       То и дело размешивая соус деревянной ложкой, Бейкер улыбалась. Заколов на затылке толстую длинную косу, она ответила Блейзу:       — Угадал.       — Я могу помочь тебе сервировать стол?       — Блейз, тебе нельзя выходить в общую столовую — тебя могут увидеть, — снисходительно улыбнулась Синди и невинно хихикнула.         Внимательно рассматривая полочки, заставленные металлическими коробочками, стеклянными баночками и бумажными пакетиками, Блейз думал о том, что это слишком раннее утро, на удивление, оказалось уютным. Кофе в его руке дымился, за окном щебетали какие-то птички, а рядом хлопотала красивая девушка. Пусть на часах ещё не было и шести утра, он был готов вставать в такую рань ради столь прекрасного чувства. 
        Неожиданно гармонию нарушил резкий звук открывающейся двери, в которой показалась высокая мужская фигура. Умиротворённая улыбка сползла с лица Блейза, и вместо неё появилось тщательно скрываемое раздражение.       — Красавица, ты даже в воскресенье от плиты не отходишь? — не здороваясь, спросил тот самый мужчина, что танцевал с Бейкер на балу. Он уверенным шагом подошёл к поварихе, намереваясь оставить поцелуй на её щеке, но она ловко увернулась. Словно не заметив этого казуса, мужчина оценил обстановку и по-хозяйски упал на свободный стул.       — Не поверишь, Эфиальт, но люди едят и в выходные дни.       От Блейза не скрылось то, что в присутствии этого человека Синди переменилась, стала несколько скованнее: буквально несколько минут назад она с интересом вела беседу, а сейчас поникла и нахмурилась.       — А мы с вами случайно не знакомы? — спросил Эфиальт через минуту, сконцентрировавшись на Блейзе. Он вёл себя так, будто это была его кухня, его отель и его женщина.       — Нет, не знакомы. — Забини не знал, куда деть руки, и едва сдерживался, чтобы не начать переставлять на столе приборы. Он снова посмотрел на собеседника, и взгляд его стал тяжёлым.       «А что, получилось бы недурное название для статьи: «Эфиальт — это беда, ходит он туда-сюда». Или нет, лучше что-нибудь менее жизнеутверждающее».       — Странно, — задумчиво повторил Эфиальт. — Постойте, а вы, часом, не учились в Ильверморни?       — Я, конечно, извиняюсь, — тонким повышенным голосом перебила их диалог Синди, слегка заалев, — но моя кухня — не место для болтовни. Попрошу её покинуть.       — Мисс Бейкер, я надеялся провести с вами хоть пару минут.       — Эфиальт, или ты немедленно отсюда уйдёшь, или уйду я. Но, поверь, мисс Грейнджер съест тебя, если по твоей вине останется без завтрака.       Кровь прилила к лицу Синди — оно горело. В душе она смеялась над своим волнением, напоминая себе, что человек этот — лжец. Она злобно стрельнула глазами в сторону незваного гостя, и он поддался.       Когда дверь за Эфиальтом захлопнулась, Бейкер выдохнула.       — Блейз, прости, но я хочу побыть в одиночестве, не мог бы ты…       — Да, конечно.       Синди нахмурилась, чувствуя, что теряется в лабиринте своих эмоций. Её уже подташнивало, и она постаралась прислушаться к тому, что скажет нутро.

***

      Гермиона не относилась к той категории людей, которые считали, что номера в гостиницах — всего лишь бездушное пространство, лишённое индивидуальности.       Её профессиональный взгляд открывал ей больше: она знала особенности каждого номера в отеле. Гермиона полноценно ощущала следы постояльцев, когда-то находившихся здесь: чувствовала, кто из них плакал или смеялся, испытывал одиночество или занимался сексом. Каждая комната с готовностью рассказывала ей обо всём, знакомила с любопытными историями.       Что она могла сказать о номере, в котором жила сама? Раньше она видела его особенности: замечала каждое маленькое пятнышко, случайно оставшееся после уборки, ощущала еле слышные ароматы чужих парфюмов и считала трещинку на зеркале похожей на сердце. Со временем эти детали перестали бросаться в глаза. Потому что единственный выходной — воскресенье — Гермиона проводила в кровати за чтением книг, да и кроме неё в номер заходила только уборщица, и следов присутствия посторонних не оставалось.       Хотя… Сейчас тут пахло Малфоем. И это казалось непривычным. Непривычным до паники. Проходя мимо окна, Гермиона ощущала запах его эмоций, даже учитывая, что сам Драко днём ранее перебрался на этаж выше. На самом деле, она не хотела обидеть его своим отказом в помощи, тем более это получилось крайне грубо. Будто кто-то сказал всё вместо неё. Выплеснул без её согласия.       Им двоим на роду было начертано не ладить друг с другом. И любой, кто хоть немного знал обоих, мог подтвердить: Драко и Гермиона вели себя, словно химические реактивы — опасные вместе, безвредные порознь. Но, как ни крути, Грейнджер ощущала скребущее внутри чувство вины. Такое с ней случалось редко, поэтому она не знала, как отвязаться от навязчивых мыслей. Приходилось надеяться, что, запрятанные в глубины подсознания, они потеряются где-то в памяти.       План оказался провальным. Чувство вины никуда не делось.

***

        Драко, доедая зелёное яблоко, уже подумывал завершать воскресный завтрак, как деревянные двери столовой открылись и появилась Грейнджер.         В прелестном светлом платье, оттенявшем кожу, девушка выглядела молодой, свежей и полной энергии. Нужно было быть слепым, чтобы не обратить внимания на такую красоту.       — Доброе утро, — оглядев серебряные крышки на блюдах и салатницах, попыталась улыбнуться Гермиона. Лучи утреннего солнца, пробившиеся сквозь белые шторы, целовали ей плечи, падали бликами на волосы.       — Доброе, Грейнджер. — Драко поднял бровь, но так и не перевёл на неё взгляд, всегда убийственный в своём спокойствии.       — Слушай, давай расставим все точки над «i».       — Мне казалось, мы расставили точки не только над «и», но и над остальными буквами алфавита. — Не скрывая подначивающего тона, Малфой подарил Гермионе ехидную улыбку.       Она наклонила голову набок, словно взвешивая в уме все «за» и «против», затем тоже улыбнулась:       — Я собираюсь пойти прогуляться в поле, набрать немного ягод. Думаю, тебе будет интересно выйти из отеля хотя бы ненадолго.       Недоверчиво посмотрев на собеседницу, Драко в привычной манере ответил:       — С тобой?       — Да.       — Сейчас?       — Если ты готов, то да, сейчас, — сказала Гермиона, размышляя, что её сарафан нелепо выглядел рядом с его идеально-белой хлопковой рубашкой, имеющей идеально-новый вид и идеально-красивые пуговицы. Но, в конце концов, они шли не на свидание. Малфой был всего лишь бывшим однокурсником, и она предложила ему прогулку в качестве извинений, чтобы поговорить о том, как она может им помочь. В общем, то, что на ней было надето, не имело значения.         Сначала воздух на улице показался Драко бодряще-прохладным, но уже через пару минут он почувствовал, как солнце ласково нагревает кожу. Давно он не гулял по утрам. Было в этом что-то особенное.       Гермиона кивнула в сторону небольшой тропинки, ведущей влево от замка, и пошла вперёд. Мокрая от росы трава щекотала лодыжки, а тропа становилась всё уже.         — Тут недалеко есть поле, а за ним кусты с ежевикой, — объясняла причину внезапного похода девушка. — Сам увидишь, что её там море.       — Не рановато ли для ежевики? — Волосы Малфоя светились в солнечных лучах, а беззлобная, усталая усмешка касалась его губ.       — Мне она нужна для зелья, поэтому я использую заклятие роста, чтобы ягоды появлялись быстрее.       Дальше беседа потекла непринуждённо. Гермиона рассказывала об интересных случаях, происходивших в отеле. Они спорили о выборах в Министерстве и незаконном использовании труда эльфов. Вскоре Драко вспомнил, что она, пожалуй, самая чувствительная особа, которую он встречал за всю свою жизнь. Девушка улавливала малейшие изменения в его настроении или ситуации. Ему не приходилось беспокоиться о том, как бы не сболтнуть лишнего. Ей было спокойно оттого, что она была собой.       Уже у кустов ежевики, когда первые ягоды стали падать в лукошко, Грейнджер, притупив взгляд, спросила:       — Чего ты боишься, Малфой?       — Странный вопрос, не находишь? — ответил он, повернув голову в её сторону.       Тишина перебивалась тихим пением птиц. Секунда. Две. Три.       — Я боюсь того, что в мире всё приходит в равновесие.       — Почему именно это?       — Пусть всё состояние моего отца ушло на военные репарации, а я отдаю часть своей прибыли на благотворительность, — это не значит, что все долги выплачены. Как ни крути, дети несут ответственность за свершения своих родителей.       — Это так странно, — замешкалась Гермиона, аккуратно срывая испачканными руками ещё несколько ягод. — Обычно люди отвечают что-то вроде «я боюсь смерти».       — Меня воспринимают как злого волшебника с преступным прошлым, таким не пристало бояться умереть.       — Тема «я бывший Пожиратель смерти» — не лучшая для шуток. — Волосы растрепались по её плечам, и Гермиона собрала их рукой, перекинув на одну сторону. Драко, проследив за движениями её ладоней, улыбнулся чему-то, только одному ему известному.       — Я серьёзно. — Малфой дёрнул широкими плечами, расправляя спину. — Одним моральным уродом больше, одним меньше, — миру будет всё равно.       Гермиона пронзительно посмотрела в его глаза и, кажется, немного смутилась. Она искренне не понимала, почему он открывался ей. Что за магия такая действовала?       — А меня боишься?       Драко усмехнулся, глядя куда-то в сторону, а потом медленно подошёл к ней почти вплотную. Не разрывая зрительный контакт и опаляя её горячим дыханием, шепнул на ухо:       — Из нас двоих дрожишь только ты.       Это Гермиону и настораживало. После инициации все люди обходили её стороной, чувствуя нехорошую силу. Все сотрудники и постояльцы смотрели на девушку с опаской, а говорили с уважением, намереваясь не столкнуться с чем-то непонятным им. А Малфой… Он оставался Малфоем — единственным человеком, относящимся к ней, как и в школьные времена.       — Тебе стоило понять, что я не буду тебя бояться, ещё на первом курсе, когда Распределяющая Шляпа выкрикнула: «Слизерин!» — Эмоционально выделив название своего факультета, Драко небрежной походкой двинулся дальше, привычно спрятав руки в карманах брюк.         Зафиксировав взгляд на спине уходящего, Гермиона убедилась, что он не смотрит в её сторону, и быстро очистила руки «Экскуро», шепнув заклинание так тихо, как только могла. По ладоням разнеслось покалывающее тепло, и пятна от ягод растворились. Именно в такие моменты Гермиона ощущала магию в кончиках пальцев и всецелое единение с природой. Ощущала себя ведьмой.       Когда Драко ушёл по тропинке достаточно далеко, его взгляду открылось целое поле каких-то цветов. Он не считал себя истинным ценителем красоты природы, но это зрелище захватывало дух.       Это место напоминало поляну около Малфой-мэнора, куда его приводил в детстве Люциус, чтобы практиковаться в полётах. Там ветер переплетался с ароматом цветов и запутывался в листве высоких деревьев. Именно на той поляне Драко впервые смог поладить с метлой, впервые взлететь и впервые сломать руку. Спокойствие. Лёгкость. Уверенность… И шелест сочной зелени.       — Грейнджер… — тихо произнёс Драко, ложась на траву. Его силуэт практически утонул в зелени и цветах. — М-м, Гермиона, как это, ощущать себя ведьмой?       Откинув с лица выбившуюся прядь, девушка легла на траву рядом с ним и стала всматриваться в небо, где облака складывались в самые причудливые узоры, а после уплывали куда-то далеко.       — Это сложно. — Она свела брови, размышляя, пока ветер перебирал её кудряшки. — Я часто не могу контролировать свои эмоции, особенно — злость. Но в противовес этому я получила полное принятие себя и множество других привилегий.       — Это того стоило?       — Наверное. — Пытаясь ответить на этот вопрос хотя бы в своей голове, Гермиона поняла, что не знает. — Вероятно, я сделала слишком много плохого, чтобы чувствовать себя комфортно в магическом мире.       — Слушай, Грейнджер, — перебил её Драко, тяжело вздохнув, — у меня есть одно негласное правило. Если ты хочешь рассказать человеку историю, но не доверяешь ему достаточно, чтобы не утаить некие детали, — не рассказывай. Дождись времени, когда доверия будет достаточно.       — Спасибо. — Гермиона почувствовала облегчение и выдохнула, после повернув голову к парню.       — Будешь должна мне свидание, — приглушённо, скорее всего, в шутку сказал он и тоже повернул к ней голову.       — Хорошо.       В этот момент их лица оказались совершенно близко, а одни губы накрыли другие. Кто кого поцеловал — было непонятно, но… Гермиона прикрыла глаза, когда почувствовала, как стая бабочек запорхала у неё в животе. Губы Драко были тёплыми и настойчивыми, и она неосознанно подумала, что, если бы всё было по-другому, ей была бы очень интересна идея их дальнейших взаимоотношений. Но это было невозможно, поэтому Гермиона наслаждалась моментом.       
Драко коснулся холодными пальцами её кожи, прижимая ближе к себе. И она поняла, что пребывала в восторге от вкуса его губ и того, как трепетало её тело.       
Когда Малфой оторвался от неё, мучительно медленно прокладывая дорожку горячих поцелуев вдоль подбородка и переходя к шее, бабочки в животе начали сходить с ума.       Драко абсолютно не понимал, почему это делает, просто… его действия были неподконтрольны мозгу, и всё получалось само собой. Особенно, когда он поймал её ладонь и переплёл их пальцы. А Гермиона перестала дышать, когда Драко Малфой оторвался от её шеи, чтобы снова вернуться к губам. Целовал он медленно. Размеренно. Его язык делал что-то невообразимое, заставляя Гермиону чувствовать нечто давно забытое.         Через минуту то ли он, то ли она опомнилась, и поцелуй сошёл на нет.         Да, они как реактивы. Но невозможно отрицать тот факт, что прослеживалась между ними не только химическая реакция.  

***

        Синди сгорала. Снова воспламенялась и сгорала. И всё только от одного лишь пристального взгляда этого человека. Человека ли?       Когда он пришёл к ней в комнату, Синди, кажется, потеряла рассудок. Она слишком сильно, отчаянно и долго мечтала повторить то, что у них уже когда-то было.       Желая поскорее почувствовать его, прикоснуться к нему и сделать всё, чтобы он оставался рядом, она тяжело выдохнула и позволила поцеловать себя. Он накинулся на её губы так, будто не мог иначе. И Синди в это отчаянно верила, а может, хотела верить.       Она позволяла ему всё. Абсолютно всё. Его грубым рукам, которые гладили её тело, будто намереваясь вспомнить каждый его изгиб.         Сейчас, когда её тело было готово повторить всё вновь, а разум ревел от осознания, что делать этого категорически нельзя, она не могла сдерживать эмоции. И только боязнь, что Эфиальт испарится, уйдёт из её комнаты и больше не вернётся в отель, как и в её снах, мучающих её ночами, заставил Синди прикрыть затуманенные глаза, а пальцы скользнуть к его паху.       Эфиальт не был нежен. Собственно, как и всегда. Он оставлял на её теле следы, кричащие «моё!». Девушка не смогла сдержать очередной сдавленный стон, когда он, ухмыляясь, провёл языком от мочки уха до ключицы, оставив мокрый след. Жадно вдохнув воздух, она прикрыла глаза и ощутила, как рука Эфиальта перебралась под юбку, сминая её.       И пусть он ничего не чувствовал к ней, но эта страсть, это его желание, это было искренне. Эфиальт был сущим дьяволом в отношениях с женщинами. Он будто для того и родился на свет, чтобы заниматься любовью. И если успех в этом деле можно было называть талантом, то он, несомненно, был талантлив.         Поняла Синди, что окончательно сдалась, когда увидела взгляд мужчины. Хотя в тот момент уже не мужчины, а того, во что он превратился. На секунду ей удалось зафиксироваться на его глазах, в которых плясали черти, увидеть кручёные рожки, выглядывающие из густых волос.         Она знала, что, чтобы ни случилось, он будет возвращаться к ней. Снова уходить, исчезать, пропадать, но в итоге — вновь возвращаться. И он, и она были уверены в этом. Эфиальт, даже будучи абсолютно бесчувственным, понимал, что, кроме Синди, никто не сможет что-то чувствовать к нему.         Он двинул бёдрами и быстро вошёл в неё, убивая последнюю возможность ясно мыслить. С каждым толчком, чувствуя, что не может дышать, Синди задыхалась. В голове оставались только стоны, всхлипы, которые услышал стоящий за дверью Блейз. Он не хотел верить. Потому что… Чёрт, этого просто не могло быть! Всё его тело будто закаменело, и как бы отчаянно он ни мечтал сдвинуться с места и перестать слышать её голос, этого просто не получалось сделать.       Бумажный цветок в его руке был скомкан, и лишь через несколько минут, наполненный жуткой ненавистью ко всему, Блейз смог быстрыми шагами покинуть коридор.       Залетев в номер, где уже сидел Драко, он так громко хлопнул дверью, что пыльная ваза, стоящая на комоде, зашаталась.         Выдержав минутную паузу, Драко аккуратно поинтересовался, что же всё-таки случилось. И Забини, развалившись в кресле с дымящейся сигаретой в руках, с долей трагизма в голосе и грустью в тёмных глазах, рассказал о случившемся. Речь его текла прерывисто, буйно, словно неспокойная горная река. Именно тогда Драко осознал свою правоту, суля Блейзу бесконечную влюбчивость и эмоциональность. Он в этом деле оказался превосходен. Весь в мать.       Уже через час, когда раздосадованным Забини была скурена последняя сигарета, он обратил внимание на друга и спросил:       — Почему у тебя такое довольное лицо?         — Причиной этого стала череда поистине невероятных событий, друг мой, — с театральной торжественностью заговорил Драко.       — Каких событий? — Забини встал с кресла, чтобы закрыть шторы, и на лице его появился неподдельный интерес.       — Событий, молва о которых будет ходить ещё долго.       — Малфой, давай серьёзно, видишь, я не в настроении.       — Я поцеловал Грейнджер.       Блейз замер в неестественной позе, а после медленно повернул голову в сторону друга и переспросил:       — Что ты сделал?       — А ещё она пообещала, что поможет нам выбраться.       — Так, погоди. — Прищурившись, Блейз медленно сел обратно в кресло и сложил руки в замок. Формулируя мысль, он смотрел на белую рубашку друга, а потом поднял глаза и спросил: — Ты же не скажешь, что поцеловал малышку Грейнджер, потому что так посоветовал Люциус?       — Мы просто болтали о всякой ерунде, и мне захотелось её поцеловать, — отмахнулся Драко, не имея на лице ни единой эмоции. — Предупреждая твой следующий вопрос, отвечу, что это ничего не значит. Все взрослые люди, кроме тебя, не привыкли к излишней романтизации реальности.

***

      Вечером деревня привычно вымирала, улочки становились пустынными. Металлические двери оказывались заперты, витрины скрывались за решётками, а заколоченные окна выглядели мрачно и неприглядно. И только мусор, не собранный дворником, иногда перекатывался из стороны в сторону. Поспешно наклеенные и тут же сорванные объявления и флаеры лежали теперь, украшенные отпечатками грязной фермерской обуви. Около закрытой забегаловки стояли разбитые музыкальные автоматы. В баре уже третий день не появлялся ни один человек, чтобы запить свои проблемы крепким виски и заесть сочным стейком. Официантки не протирали деревянные столики, бегая из стороны в сторону в своих грязных фартуках, а бармен не стоял за пыльной стойкой. По помещению щеголял сквозняк, и лунный свет, попадавший через окна, был его единственным спутником.       Жители деревушки, посчитать которых можно было без затруднений, и днём крайне неохотно находились вне помещений, сейчас же они совсем не покидали домов. Страх комком завязывался в этом месте, запуская нити в каждый домик.       В огороде тухли остатки пожухлой зелени; последних коров, загнанных в запертый на все замки амбар, охранял лысый старик; вода в лесном озере казалась неподвижным полотном. Хотя дул лёгкий ветер.       Между деревьев скрывались тёмные силуэты, перебегающие краткими шагами в более удобные для них места; слышался в дали кряхтящий шёпот, вызывающий мурашки; тихо спали под пуховыми перинами дети; где-то кто-то пил третью стопку дешёвого алкоголя; кто-то читал старый роман, держа в свободной руке малиновый чай.       Этой ночью им можно было не опасаться.       Только лишь за полем, где колыхалась зеленеющая травка, начинала гнить поспевшая ежевика.