Инсендио
17 ноября 2019 г., 15:26
Столовую освещали сразу несколько люстр, висевших над большим деревянным столом. Часы показывали половину десятого вечера, ни одного постояльца в коридорах отеля не было, поэтому Синди беспрепятственно левитировала несколько огромных тарелок в кабинет начальницы. Стаканы, летевшие на одном подносе, дрожали, издавая цокающий звук, а вилки громыхали им в такт.
Жареная рыба, печёная картошка с тыквой, горошек и морковь, пастуший пирог теснились на белых глиняных тарелках, радуя глаз. Казалось, ставить новые блюда уже некуда, но Синди была вполне уверена, что уж место для ещё горячего хлеба найдёт.
— На десерт сегодня виски? — находясь в несвойственном для себя игривом настроении, спросила Эрма и села на один из шести стульев. После чего, как полагается любой воспитанной девушке, аккуратно настелила на коленях салфетку.
— Нет, милочка, кое-что получше, — не менее игриво ответила Синди, доставая из-за спины небольшую бутылку, обмотанную в клетчатую ткань. На чуть выцветшей бирке была нарисована слива и малина.
— О, неужели твоя фирменная фруктовая наливка, Синди? — заговорщически прошептал Хёми. — Та самая, после которой хочется совершать отчаянные подвиги?
— Та самая, не сомневайся.
— Не терпится попробовать, — хмыкнул Забини.
Этим вечером Блейз впервые со времени проведённого ритуала сжал руку в кулак и смог поднять стакан. Он, в принципе, был достаточно весел и спокоен для своего состояния, но всё же несколько подавлен из-за собственной руки. Совсем ушёл в себя Блейз, когда решил по привычке налить всем девушкам настойки, но из-за того, что делал это левой рукой, пролил немного жидкости Эрме на пиджак. Ко всеобщему удивлению она лишь медленно выдохнула, вытирая пятно салфеткой.
Блейз мог точно сказать, что Эрма красива, воспитана и умна — этим она мало отличалась от девушек «его» круга. Дело определённо было ещё в чем-то. В чём-то, что исходило изнутри. Она отличалась от его подружек, бывших, знакомых, вот только он никак не мог понять, чем именно.
С самого первого дня их знакомства его не покидало ощущение, что она злится на него. Это не поддавалось никакому разумному объяснению, но это выглядело со стороны именно так. Как будто бы она очень хорошо его понимала, но была абсолютно не согласна с каждым его вздохом.
Драко увидел замешательство друга, но не стал уделять этому внимание, как минимум, по двум причинам. Первой была откровенная увлечённость Блейза всеми более-менее симпатичными девушками, каждая из которых становилась его «самой большой любовью». Вторая причина скрывалась в атмосфере прощального ужина. По необычному душевного.
Все что-то говорили, ели стряпню Синди, пили наливку и старались не думать о пути, который Драко и Блейзу предстояло преодолеть через пару часов. И Малфою это нравилось. Он крутил в руках серебряную вилку, рассказывая Хёми про какой-то случай на работе, иногда улыбаясь, что спустя время начало казаться чем-то естественным. Его зубы были идеально-белыми. Это несомненно бы вызвало восторг мистера Грейнджера, как невзначай подумалось Гермионе. Но тут же она мысленно отвесила себе затрещину — абсурдные мысли.
— Всем приятного аппетита, — сухо и почти безразлично произнесла Гермиона, отсалютовав бокалом. Вежливая улыбка казалась столь натянутой, что ей самой было неприятно.
— Уверен, сейчас не самое подходящее время для этого, — хмуро заговорил Блейз, прижав больную руку к груди.
— Но другого может и не быть. — Рот Драко тронула едва заметная сатирическая улыбка, пока тонкие пальцы продолжали крутить вилку.
— Малфой, я пытаюсь говорить, — неприязненно отозвался Забини и продолжил: — Мне стоит извиниться перед всеми за то, что пришлось пережить из-за меня, и сказать спасибо. Особенная благодарность тебе, Гермиона. Я и моя рука этого не забудем.
— Не стоит, Блейз.
— Стоит, Грейнджер. За тебя!
— Действительно, давайте выпьем за Гермиону, — благодушно вторила Синди, поднявшись со стула так же, как это сделал Блейз.
Звон бокалов не был слишком громким, но оттого не показался менее радостным. Пусть это, возможно, был вечер, когда они последний раз видели друг друга. Но он был.
Наливка оказалась хороша. Буквально стоила каждого месяца, проведённого ею в бутылке или где Синди выдерживала свой фирменный напиток. После пары глотков лицо Грейнджер стало менее бледным, на щеках и шее проступил румянец. Глаза прояснились, и она благосклоннее поглядывала на Забини.
Даже Эрма несколько приободрилась после тоста, что было невероятной редкостью.
***
Гермиона шаг за шагом поднималась по старой каменной лестнице к небольшому балкону, считая про себя побитые временем ступени. Мысленно она проверила содержание небольшого хлопкового мешочка, в который сложила все ингредиенты для зелья и на один пункт для переживаний в её голове стало меньше. Ведя ладонью по шершавой поверхности деревянных перил и неожиданно для себя сожалея, что рано или поздно ненавистная лестница приведёт её к Блейзу и Драко, она вспомнила школу. Там были удивительные своенравные лестницы, задержаться на которых было абсолютно обыкновенным делом. Ведь поднимаясь или спускаясь по ним, нельзя было быть уверенным в том, что вообще хоть куда-то попадёшь. Но в отеле таких лестниц не было. Совершенно точно. Внезапно небольшая лампа, стоящая на каменном выступе стены, погасла, деревянная дверь распахнулась, и в прохладную ирландскую ночь вышла Грейнджер. Вокруг неё сразу закружились светлячки, чувствовавшие внутреннюю магию. Они были смелыми, не пугались волшебников, спокойно присаживаясь на выступы перил, летая в воздухе или приземляясь на волосах Драко. Спустя пару секунд мерцающий желтоватый свет окрасил балкон. — Грейнджер, неужели настолько «всё включено»? — прыснул Блейз. — Даже светлячки? — Стараемся оправдывать ожидания наших постояльцев, — рабочим тоном ответила Гермиона, сделав театральный реверанс. — Но на этом лимит чудес на сегодня исчерпан. Малфой в задумчивости посмотрел на наручные часы, которые неумолимо отсчитывали минуты, остававшиеся до их вылета. Рядом Блейз тоже не отрывал взгляда от часов. Он был потерян, словно не мог вспомнить, ничего ли он не забыл. Что-то их держало в этом месте. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее. — Черт побери, меня тошнит от прощаний, — буркнул Блейз, нервно сжимая метлу в руке. — Я не смог попрощаться даже со своей грёбаной кроватью. Гермиона поёжилась, протянула Драко один мешочек и тут же пояснила: — Тут всё, что нужно для зелья. — Тебе не страшно жить в этом вакууме? Крутиться вокруг отеля, словно луна вокруг планеты, посвящая себя и свою жизнь проклятому месту. — Мне страшно жить другим образом, вот в чём дело, — предельно ясно объяснила она, смотря на лес. Над и между деревьями стелилась полупрозрачная туманная дымка. Эта ночь со своим неуловимым очарованием и свежестью казалась всем спокойным сном: такой же невероятной и последней… За занавесом ночного тумана прятались омытые дождём травы, а воздух дурманил острым ароматом ночи. В этом аромате сгустилась какая-то тревожная, неотложная срочность, которую никто из них не сумел бы объяснить. — Может, когда-нибудь я приеду в Лондон на пару дней. — Драко поразило то, что, кажется, голос Грейнджер — такой сильной и самостоятельной, дрогнул, а глаза стали влажными. Или, может, это луна так светила и ему показалось? — Ты будешь просто обязан, если я всё-таки приеду, показать мне своё место работы! Я же должна знать, с кем конкурировать в будущем придётся. — Грейнджер… Ты вне конкуренции, — ответил он, как-то по-доброму улыбаясь, сел на метлу и ноги его тут же оторвались от пола. В горле Гермионы появился ком. Первым улетел Блейз, накинув на себя скрывающие чары. Следом за ним полетел Драко. Бросив слишком короткое: «До встречи, Грейнджер» и задержав на ней взгляд. Кажется, она ответила ещё более коротким «Прощай». Но вряд ли Драко это услышал. Сквозь стегавшие лицо порывы холодного ветра он мчался домой. Разум его не мог принять произошедшее. И всё же метла иногда замедлялась. Впрочем, её скорость зависела, пожалуй, только от хода мыслей её временного хозяина. На самом деле, самые разнообразные эмоции накрывали Драко поочерёдно: когда он представил, как окажется через несколько часов в Лондоне, а после — в своём поместье, огонь загорелся в его глазах и он крепче сжал древко метлы, словно пьянея от бьющего ему в лицо обжигающего ветра. Затем он вспомнил, какую кучу дел предстояло разобрать, как много неприятностей возникло из-за его длительного отсутствия, — хватка его стала не такой крепкой. Стоило в мыслях возникнуть тому ажиотажу, что обещал непременно появиться в обществе после того, как они с Забини выпустят в тираж статьи о Брумстике, о полчище ведьм и, самое главное, — о Грейнджер, Драко ускорился. Намечающийся профессиональный успех застилал глаза пеленой, и Малфой наклонил корпус вперёд, чтобы метла мчалась, летя навстречу к славе. Однако, как только Драко вспомнил об обещании, данном Грейнджер, он снова выдохнул и его пыл поумерился. Спустя полчаса ладони стали неметь. Лес дурманил их, не выпуская из своей обители, заставляя пролетать одни и те же пейзажи. Кажется, покосившееся сухое дерево они пролетали в третий раз, а проплешину между двумя соснами — пятый. Или первый. Ни озера, до которого Драко добрался пешком в первые дни прибывания здесь, ни здания, являвшегося их точкой прибытия, не было видно даже на горизонте. Казалось, что их лимит удачи исчерпал себя. Им и так слишком многое было прощено в этом месте: выход Малфоя в ночной лес после шабаша, опрометчивый поход Блейза на фотоохоту, и — самое глупое — попойку в местной харчевне. Ещё через час Блейз крепче сжал зубы и с трудом втянул сквозь них воздух: рука горела от кончиков пальцев до самой шеи, напоминая о всех грехах, произошедших в Брумстике. Он уже не чувствовал ладонь, сжимающую древко метлы. А потом ему в голову пришла мысль, что, даже если они наткнутся на ведьму или просто не смогут лететь, когда силы окончательно покинут их, — он не удивится. Вовсе. Они не привилегированные гости леса, чтобы он их выпустил. Вдалеке, под тяжёлым пасмурным небом, когда уже казалось, что их полёт не закончится никогда, стала показываться покатая крыша здания. Две метлы в небе замедлились, а после пикировали в лесную чащу, скрывая человеческие фигуры между тёмных стволов кривых деревьев. Лес хранил тишину и убеждал волшебников в том, что сегодняшний день не самый благоприятствующий необдуманным действиям и громким разговорам. — Мы на месте, — полушёпотом предупредил друга Драко, не веря их очередному везению и озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что они единственные живые существа около здания с заколоченными окнами. Заросший вьюном кирпичный фасад покрывала плесень, на каменных стенах виднелась осыпающаяся с оконных рам краска. — Драко, это церковь. — Поражённый Блейз, заметив купольный свод, замер. Его грудь ещё часто вздымалась от только завершённого полёта. Пилястровые портики с крестами и пара могил, прячущихся за деревьями, окончательно убедили его в собственной правоте. От могил, собственно говоря, остались лишь полуразрушенные надгробья и ямы — кто-то их разграбил. Вскоре он полушёпотом спросил, что об этом говорила Грейнджер, порядочно озадачив Малфоя. Тот долго обдумывал вопрос, переводя глаза с друга на ту часть здания, что не терялась в тумане, потом неожиданно оживлённо заключил: — Она снова меня обманула. Прозвучавшие собственные слова напомнили Драко о разговоре, состоявшемся несколько дней назад. И последующие возмущённые возгласы Блейза померкли в шуме его собственных мыслей. — Лететь придётся достаточно долго, пока впереди не возникнет здание. — Какое? — Обычный заброшенный дом, Малфой, не перебивай. — А чему я, собственно, удивляюсь? — пробурчал под нос Драко, стараясь держать собственное раздражение и подкатывающую панику в узде. — Она постоянно недоговаривала… — Как и мы с тобой, Драко. Обещаю, когда вернёмся в Лондон, мы сядем с тобой в твоём кабинете около камина, выпьем Огденского и как следует поплачем обо всём, словно малолетние сучки, договорились? А сейчас давай просто сделаем это, — выдохнул Блейз, открывая пошарпанные двери, располосованные царапинами неизвестного происхождения. Внутри помещение оказалось в разы хуже, нежели снаружи. В течение двух долгих минут не происходило ничего, и оба гостя этого места неожиданно почувствовали непреодолимое желание выйти назад, в лес. Оказаться снаружи. Но это бы значило только одно — они сдаются. — Нам нужно подняться на последний этаж. — Драко сказал это предельно тихо, но эхо набатом отразилось от выбеленных стен, уходящих куда-то высоко-высоко к потолку, и разошлось волнами по воздуху. Это потревожило летучую мышь, резко сорвавшуюся со своего места и пулей вылетевшую в окно. Вздрогнув от этого звука, Малфой продолжил шагать в сторону кривой деревянной лестницы, конец которой прятался в темноте. Вдыхая пыльный вязкий воздух, Блейз нахмурился и стал прислушиваться к окружающим звукам, чувствуя, как страх внутри него нарастает. Каждый шорох казался подозрительным, чужеродным. В нужной им просторной комнате — хотя это сложно было назвать комнатой — стены были исцарапаны, словно кто-то в порыве панического страха пытался проколупать себе выход наружу или взобраться на потолок. — Инсендио, — наконец-то произнёс Драко, направив палочку на подставку для котелка. Он был совсем маленьким, уже порядком засаленным, с перекошенной ручкой, и вряд ли у кого-то бы повернулся язык обозвать это котлом. Через пару минут куча веточек заполыхала — жарко, ярко и призывно. После каждого добавленного ингридиента ожидание становилось всё гуще, всё материальнее, а Блейз и Драко так были заняты делом, что даже не могли разговаривать. Рецепт зелья пугал. Помимо привычных и не очень мелочей, в списке числилась кровь и — пожалуй самый недружелюбный ингредиент, редко применяемый даже в тёмных зельях, — воспоминание. Можно было выбрать любое, абсолютно. Это не имело значения. Но Малфой, не колеблясь и секунды, вытянул из виска нить, содержащую в себе картинки их номера — маленького, вызубренного до мельчайших деталей, пройденного вдоль и поперёк. Такого надоевшего, бесцветного и чужого. После пришло время читать заклинание. Чернильные строки были до того знакомы Драко, что, догадавшись, он окончательно пришёл в ужас. Всё было расписано её почерком. Маленькими заговорёнными буковками. Читая текст вслух и размешивая варево так, как было прописано на помятом листочке, Малфой не вслушивался в собственные слова. Скорее всего, он бы даже не смог вспомнить и пары предложений из произнесённого. Блейз взял в руки крохотный флакончик с последним ингредиентом — растолчённым в порошок зубом, и дрожащими руками высыпал всё в зелье. Жидкость в котелке забурлила, словно ожив, и попыталась перелиться на пол. Огромные пузыри один за одним поднимались со дна на поверхность воды, лопались, разлетаясь на мелкие капельки. А пар — густой, молочно-белый — растворялся где-то над их головами. Всё было готово. Осталось дождаться, пока котёл остынет до комнатной температуры. Иногда кто-то из них менял позу, распрямляя затёкшую спину, и второй тут же вздрагивал, вглядываясь в небольшую щель между досками заколоченного окна. Там небольшая тропинка показывалась между деревьев, сжимающих её с двух сторон вылезшими из земли корнями. Успокаивало отсутствие на этой тропинке кого-либо. Но сердце всё равно стучало чаще, а дыхание прерывалось, замирая где-то в пищеводе. Страх душил своими противными нечеловеческими лапками. Оба чувствовали, как замёрзли ноги, как гудела спина, но никто не промолвил ни слова, словно, если бы нарушилась гробовая тишина, то знакомые чёрные силуэты тот час же появились у входа в церковь. — Что будет после того, как мы его выпьем? — осипшим до нельзя и полным неуверенности голосом поинтересовался Блейз, запрокинув голову и разглядывая трещинки в потолочной побелке. Драко набрал было в грудь побольше воздуха, чтобы быстро ответить, но потом запнулся и застыл, нахмурившись, потому что понял, что раньше не задавался этим вопросом. — Я без понятия, — наконец сказал он куда-то в сторону. — Прекрасно. — Забини сжал здоровую руку в кулак. — Чёрт бы побрал твою Грейнджер! — возмущённо прошипел он, пнув ногой какой-то камень. — А если она планирует нас убить? — Не неси чепухи. — Ах, ну да. От тебя-то она избавляться точно не стала бы. — Хватит, — отрезал Малфой, взяв в руки металлическую кружку с налитым в неё зельем. — За тебя, Забини. — За тебя, придурок. Им страшно не хотелось терять время — только не после множества однообразных дней в умирающем отеле; важно было успеть до рассвета, поэтому Драко залпом выпил несколько глотков и выдохнул — словно всё время до этого дышал лишь половиной лёгких. А спустя пару секунд упал на пол, потеряв сознание. Сначала приходили видения. Абсолютно абстрактные, но точно приводящие в ужас. Это были худощавые гнилые руки, что тянулись к его горлу и обвивали его. Чьё-то влажное дыхание у самого уха. Шёпот-шёпот-шёпот. Шаги слышались то вдалеке, будто на первом этаже проклятой церкви, то совсем близко. До паники близко. Бормотание и сиплый смех, заставляющий дёргаться в конвульсиях, словно в кошмарном сне. Потом он услышал гул колокольного звона, за которым наступил мрак. Во мраке он видел себя в семь лет, стоящем посреди поместья и трясущимся от подкатывающей истерики. Это была зима и холодный воздух менора заставлял поёжиться даже тепло одетого человека. Белокурые пушистые волосы короткими прядями лежали на голове мальчишки, создавая аккуратную и такую ненавистную причёску. Спустя секунды слёзы стали оставлять на пылающей щеке с отпечатавшимся следом ладони подсыхающие дорожки солёной влаги. В тот вечер мать ударила его. Но Драко уже не помнил за что. Он, совсем маленький и несмышлёный, ждал, вдруг она его пожалеет. Но «вдруг» никогда не случалось. Глаза заволок туман и перенёс к следующему видению, в котором он снова отчаянно плакал, но это совсем не помогало ему: горячая вода в душе оказалась не способна вымыть из его груди горечь увиденного. Очередная неуютная зима в родном доме принесла новые впечатления. Первый труп, который лежал у ног его матери, навсегда отпечатался в памяти, словно клеймо от раскалённого железа. Горячие слёзы смешивались с водой, и от этого становилось лишь хуже. Третья картина была настолько невыносимой, что взрослый Драко захотел закрыть глаза. От вида пятнадцатилетнего себя к горлу подступил удушающий ком неприятия и желчного раздражения: он стоял в Выручай-комнате и заходился в припадке истеричного смеха, но его хватило ненадолго. Сил смеяться не оставалось. В принципе, ни на что не было сил, и мальчик, что ещё учился в школе, сполз по шершавой стене, прикрыв лицо руками. Первое задание Лорда не рисовало в тот день ему радужных перспектив. Самому себе Малфой напоминал гнилой фрукт, который он целыми днями мыл, не понимая, что съедобным он не станет. Такое сравнение казалось забавным уже тогда — в пятнадцать, а сейчас являлось давно принятой истиной. Знакомая дымка заволокла и сдавила грудь при переходе к ещё одному воспоминанию, которое хотелось без анестезии вырезать из собственной памяти. Вырезать, вырвать, вытащить и раскромсать. В мелкие клочья. Холодный пот начал скатываться по спине, когда картина появилась перед глазами, точно как только сделанная колдография: вечер после его посвящения в Пожиратели. Грязный и замёрзший, он стоял перед зеркалом в своей комнате и трясся то ли от боли, то ли от страха. Холод был в середине всех его костей — ноющих и гудящих. Мокрые волосы были серыми от грязи, рубашка утратила свою дорогую и невинную белизну, прилипнув к телу. Зеркало, издеваясь над ним, неизменно показывало всё того же мальчика. Отвратительного и жалкого. Со слезами на глазах. Драко было тяжело смотреть на себя прошлого, потому что по сей день он отчётливо помнил те сомнения. Сомнения, заставляющие поверить в собственную ничтожность. Ему срочно нужно было выбираться из собственных лабиринтов воспоминаний и мыслей, чтобы не потерять остатки концентрации. Как бы он ни старался выкарабкаться из памяти, подсовывающей новые и новые картинки, Драко возвращался ко дню посвящения. Снова и снова он видел себя, стоящим перед зеркалом с этими мерзкими слезами. Он ненавидел слёзы. До дрожи в коленках, до стиснутых зубов и зажатых глаз. Ненавидел. «Не всегда от своих страхов нужно убегать. Иногда их стоит догнать». — Драко, повернись, — обратился парень сам к себе и крайне удивился, когда его копия из прошлого сделала робкий шаг назад и обернулась. Две пары идентичных глаз встретились, и это стало самым страшным чувством, которое можно было пережить. Он таким и помнил шестнадцатилетнего себя: потерявшимся и запуганным, в чуть великоватой рубашке с баснословно дорогими запонками. — Ничего мне не говори, просто слушай. Я знаю, что тебе страшно, что ты практически в панике из-за этого тупика. Тебе всего шестнадцать и ты один, никого рядом нет и, к сожалению, не будет. Впереди долгий одинокий путь. Но, знаешь, кто бы что ни говорил, ты — не трус и тем более не жалкий. Ты сможешь. — Голос Драко дрожал, как никогда, от осознания всей важности этих слов. Он хотел, чтобы тогда — много лет назад — кто-то сказал ему это. — Потому что ты сильный. Уж я-то в этом могу быть уверен. Твои слёзы — не показатель слабости. Отнюдь. Они делают тебя сильнее, потому что ты чувствуешь. Нынешний Драко боялся шелохнуться. Сам не веря в то, что только что смог сказать все эти вещи, он простил себя. Простил худощавого Драко Малфоя, гордо носящего изумрудный галстук днём и воющего в подушку ночью. В абсолютной тишине, залезшей в уши, не было слышно даже дыхания. Пока мальчик не сожмурил крепко глаза, из которых потекли слёзы. Абсолютно нормальные слёзы, не вызвавшие приступа ненависти. Он не стал их вытирать или прятать, а просто прошептал: — Спасибо. Первое, что почувствовал Малфой, разлепив веки, это как сильно у него пересохло во рту. Следом, что он очень замёрз и продолжал лежать на ледяном пыльном полу. Одежда его промокла вероятно оттого, что у него был жар, но возможности согреться в ближайшее время не предвиделось. Поднявшись на ноги, он обнаружил, что гудящая боль в голове отзывается на движение каждой мышцы его тела. Под ногами кряхтел приходящий в себя Блейз.***
Будильник не был необходим — Гермиона сама проснулась как по часам, хотя в памяти отчётливо звучал сигнал розового будильника, когда-то так необходимого ей. После череды монотонных движений, ставших привычными до ненависти, она застегнула последнюю пуговицу на тёмно-синем платье и посмотрела в зеркало. Отражение своё Гермиона не любила. Мешки под глазами казались совсем чужими, как и все остальные детали. За стойкой ресепшна почему-то она стала анализировать ту ситуацию, в которой находилась последние пару лет, а такое случалось редко. От этого день шёл будто замедленно, тянулся, как горячая карамель. Но только сладко не было совсем. Сидя у себя в кабинете, где стоило бы привести в порядок бухгалтерию, Грейнджер думала о тыквенном соке. Том самом, что всё детство пила, сидя в Хогвартсе. Гарри всегда отдавал ей свой стакан, когда… Ворот платья душил. Этот стакан с оранжевой жидкостью до мелочей отчётливо возник перед глазами — так цепко вонзившись в сознание, что пришлось зажмуриться и помотать головой. Под вечер пришло осознание того, что она живёт ужасной монотонной жизнью. Настолько упорядоченной, что сама изнутри коченеет от этого. Хотя… Ну, она же сама об этом мечтала — сбежать от неожиданностей, больше никогда не попадать в приключения и никогда, — ни-ког-да, — не оказываться в центре событий. Мечта — так ей виделась идеально-спокойная жизнь. За ужином, когда на часах было девять вечера, несколько минут Гермиона позволила себе думать о Малфое. Хотелось верить, что дело не столько в нём самом, сколько в том, что он пробивал брешь в те счастливые времена, когда она была счастлива и в её буднях не было ещё этой унылой рутины. Он был приветом из прошлого. Ярким приветом. Чай в чашке остыл, но Гермиона продолжала методично размешивать его, приклеившись взглядом к жидкости. Волосы упали на лицо, не выражавшее абсолютно никаких эмоций, на пальцах красовалось несколько маленьких чернильных пятен. В полной тишине столовой, звуки постукивания металлической ложки о кружку вызывали мурашки. — Гермиона, тебе нездоровится? Я могу как-то помочь? — Голос Хёми было невозможно спутать с чужим, но от этого становилось только хуже. Жужжание затихло. — Лучше займись трубами в подвале, я слышу, как там капает вода. И про номера на первом этаже не забудь. Она встала из-за стола, даже не глянув на оставшуюся на столе еду, и вышла из столовой. В холле её взгляд настолько сильно прилип к люстре, что Гермиона даже на пару секунд остановилась. Хрусталики играли бликами в свете свечей точно так же, как это было в Хогвартсе. Не было сил смотреть на это. И она неуверенным, но достаточно быстрым шагом пошла туда, куда ей весь день хотелось попасть. Дверь с самым противным скрипом открылась, впуская в опустевший номер администратора отеля. Простая проверка, прописанная в перечне её обязанностей, сегодня заставляла Гермиону по-особенному чувствовать себя. Уборщица ещё не успела привести комнату в порядок, поэтому на подоконнике лежали две обёртки от шоколадных лягушек, полотенца, перекинутые через спинку стула, ещё были влажными, а расстеленная постель манила к себе. Даже не пытаясь сопротивляться собственному желанию, Грейнджер легла на кровать, прикрыв глаза. Она медленно дышала, чувствуя еле заметные потоки воздуха, а после притянула к себе подушку. И это было неправильно. Потому что наволочка всё ещё хранила чужой запах, который хотелось вдыхать и вдыхать. Так долго, как только можно. Как назло, имя Малфоя в её голове всплывало повсеместно. Тупая безвыходность. Ощущение собственной глупости накрывало с головой и подавляло. Она понимала, что не интересна ему в той мере, в которой он интересен ей, и от этого… Нет, она не страдала уж точно, но было горько и неприятно. На каминной полке что-то лежало, и, дабы хоть немного отвлечься, Гермиона подошла к ней. Хрупкое сквозное зеркало вылетело из дрожащих рук, стоило ей лишь поднести его ближе к лицу. Мелкие части, рассыпавшись на каменном полу, задребезжали ледяным звоном. Присев на корточки, Грейнджер стала собирать доказательства своего прибывания здесь. Осколки поранили ладони в нескольких местах, расцарапав тонкую кожу, оставив на худых руках мелкие ранки и глубокие царапины. Так и подошёл к концу ещё один день из её «идеальной» жизни. И в ту ночь, что была завершением «идеального» дня, лёжа не на своей кровати и глотая горькие непроизнесённые слова, Гермиона решилась у себя самой спросить: «Неужели ты влюбилась в Драко Малфоя?»
