Изнасилуй меня... Молю!

      Весь следующий день после той роковой ночи я провел в постели: скуля и «зализывая раны»… Обернувшись в одеяло, точно в кокон, периодически я срывался и приглушенно выл в подушку. Правдоподобным кашлем я убедил мать, что сильно простыл; оставив на прикроватной тумбочке поднос с горячим чаем, французскими гренками и лекарством от кашля, она притворила за собой дверь и больше не беспокоила меня. Тикали часы… За оконным стеклом, подпекающим солнечными лучами мою укрытую одеялом спину, пели птицы — и от тошнотворной идиллии хотелось лезть на стену. Почему вокруг все прекрасно и все счастливы, когда я разбит, растоптан, уничтожен?.. Я хотел, чтобы страдали все; чтобы на их фоне моя боль и ненависть к самому себе, слабому и жалкому, хоть немного уменьшалась! — но вдыхая запах французских гренок, я вспоминал о маме, хлопочущей внизу, на кухне. Не направленный ни на кого определенного гнев медленно затухал, обнажая, словно уходящая вода, отчаяние и грязь, ощущающуюся внутри тела и снаружи… Теперь я понимал, почему герои фильмов, пережившие… это… запираются в душе и, рыдая в потолок, непрестанно стирают кожу мочалкой. Только такой шаг никогда ничего не решает, так зачем мне пытаться влезть в шаблон?..       В три часа дня в дверь постучали вновь, но на этот раз вместо мамы в комнату заглянул Арчер. Не знаю, благодаря разнице в год мы с ним так близки или по какой другой причине, но не могу даже представить, чтобы обо мне беспокоились Мейс и Ланс. Эти двое всегда держались обособленно, вместе, как и мы с Арчером. В одном последнему было куда легче жить в этом доме: он был одним из тех трех сыновей, что оправдали надежды отца. А я — нет…       Поводя пальцами по ежику блеклых, сероватых волос, он переступил порог, закрыл дверь и присел на край моей кровати. Матрас заметно опустился под весом завидной горы мышц.       — Как ты? — тусклым голосом спросил он. — Мама сказала, ты приболел.       Ничего не отвечая, я покашлял в кулак, и Арчер усмехнулся в сторону остывших окаменевших гренок.       — Хант, мы друг друга знаем всю жизнь: я могу отличить твой притворный кашель от настоящего.       — А мама не может. Хотя знает меня — по законам логики — столько же.       — Покажи мне хотя бы одного родителя, который действительно хорошо знал бы своего ребенка… Что случилось? Не похоже, что ты решил просто прогулять денек.       Самую малость приспустив верх своего кокона, я перевернулся с бока на спину и уставился на неровный белый потолок.       — Хант. Тебя обидел кто? Если так, то давай как раньше: ткнешь пальцем в хуесоса — и я вломлю ему заслуженных пиздюлей.       Арчер улыбнулся, и, из вежливости заглянув в его карие глаза, я и сам расплылся в слабой улыбке.       — Это то, с чем я сам должен разобраться. Я думаю.       — Тогда хватит лежать, как ленивец! — приблизился Арчер и взъерошил мне волосы, несмотря на громкие протесты. — Поднимай задницу и разбирайся. А если понадобится помощь — я всегда рядом, помни.       Его оптимистичные речи обволакивали меня, как теплое молоко, и к моменту, когда Арчер открывал дверь, я улыбался уже по-настоящему.       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста, дубина, — бросил напоследок он.       Разобраться со всем самостоятельно… Я всерьез об этом говорил или лишь для того, чтобы отвязаться от опеки Арчера?.. Не знаю… Но нельзя спустить все на тормоза — не тот случай…       Визит Арчера сделал то, что происходило на протяжении всего моего детства: стоило мне раскиснуть, как его сила, его воля, его целеустремленность и упорство заряжали меня энергией и давали мощный толчок для перехода от самобичевания к действиям. Первым делом я разобрался с едой — лежа, так как встать с кровати было следующим пунктом в моем воображаемом списке. Пить чай на боку было непросто, но с этой задачей я справился. К окончанию трапезы мне еще сильнее хотелось покинуть постель, потому как вся простыня была засыпана крошками от французских гренок.       Когда я спустился на кухню, одетый, с посудой в руках, мама встретила меня полной безусловной любви теплой улыбкой.       — Хантер, как себя чувствуешь?       — Уже гораздо лучше, — фальшиво улыбнулся я, но все же сумел этой ужимкой успокоить море маминой души.       — Съешь еще что-нибудь?       — С удовольствием.       Присев за круглый стол, накрытый цветастой клеенчатой скатертью, я молча наблюдал, как мама шинкует овощи для супа, бурлящего рядом на плите. Кухонный нож в ее руке двигался красиво и уверенно, и блеск начищенной стали завораживал. Особенно яркий блик, резанувший по глазам, навеял отголосок боли после вчерашнего удара головой о металлическую конструкцию, и я сжал пальцы, ощущая под ними гальку и песок детской площадки… Нож стучал по деревянной доске, и этот четкий, постоянный ритм напомнил пальцы незнакомца, двигающиеся во мне… Все тело бросило в жар, и за пробуждающейся тошнотой я почувствовал, как член дернулся в штанах. Блять… Стук ножа долбил по нервной системе, сотрясая ее пуще барабанной дроби; дыхание участилось, словно перед тем, как сесть за стол, я осилил спринт. Неотрывно я следил за движением холодного оружия в материных руках, и воспоминания о чудовищной прошлой ночи смешивались с растущей яростью. Он насмехался надо мной… делал все, что ему заблагорассудится… унизил…       «Это то, с чем я сам должен разобраться…»       Должен…       И могу — ведь знаю, как найти этого выблядка! «…за­хочешь до­бав­ки — при­дешь сю­да же в тем­ное вре­мя су­ток, раз­де­нешь­ся до­гола и приж­мешь­ся грудью к ме­тал­лу, прог­нувшись как сле­ду­ет…» — так он сказал. Эти омерзительные слова врезались в мою память, точно их вырезали на стенке черепа ножом. Ножом…       — Скоро будет готово, — улыбчиво сказала мама и, положив нож на край столешницы, ссыпала с доски овощи в кастрюлю.       Я встал беззвучно. Подойдя к матери как во сне, я обнял ее сзади, и она добродушно рассмеялась, поглаживая мою руку.       — Хантер, я же готовлю!       — А я болею. И мне нужны обнимашки.       Доска легла на кухонную тумбу близ ножа, и мама, повернувшись в кольце моих рук, обняла меня в ответ.       — Что-то ты совсем исхудал… Тебе нужно лучше питаться. Что ты ешь в школьной столовой?       — То же, что и Арчер.       — Это хорошо. Так, ну все, надо готовить. — Чмокнув меня в щеку, мама отвернулась к плите. Поварешка тихо позвякивала, касаясь стенок кастрюли. Мои шаги удалялись от кухни.       На столешнице возле разделочной доски было пусто.