Часть 5
1 декабря 2018 г., 06:42
Лежа на мятой подушке, я смотрел, как Кори поправляет макияж, и не мог поверить в произошедшее. Никогда я не предполагал, что паду так низко… допущу, чтобы грязные непозволительные фантазии вырвались на волю… стали моей реальностью… Ведь это ненормально — когда женщина делает то, что должен по отношению к ней делать мужчина; отец обязательно назвал бы это извращением и обвинил бы меня в том, что я «обабился», сказал бы, что это внимание матери ослабило меня, изнежило, превратило в невесть кого, вывернуло наизнанку…
С щелчком захлопнулось зеркальце, и Кори обернулась, пряча и его, и гель для губ в малюсенький кармашек.
— Твоя сумка на кухне, — сказала она, встала и расправила юбку.
— Сумка?..
— Да, дырявый котелок, ты оставил ее у меня в машине, припоминаешь? Дверь в дом была открыта: я походила по первому этажу, никого не нашла, положила сумку на стул, уже собираясь уйти, но потом подумала заглянуть наверх — не может же не быть никого дома, раз не заперто! Поднялась на второй этаж — и… не зря… — соблазнительно улыбнулась она.
Меня тянуло сказать Кори спасибо, но я всеми силами прогонял прочь дурной порыв, потому как слова благодарности, по-моему, относились бы к произошедшему в постели, а не на кухне, ниже этажом. Думать об этом было стыдно, не то что говорить…
— И почему тебя не было в школе? — изогнув одну бровь, спросила Кори. — Не выглядишь больным, больше… эмоционально усталым. Проиграл хандре из-за отсутствия наследственных спортивных талантов?
— Что-то вроде того, — меланхолично выдохнул я. Не было и речи о том, чтобы рассказать, что со мной приключилось на детской площадке. Ни Кори, ни матери, ни Арчеру — никому. Я один на один с этим проклятием — с тем, как легко поддался ему, тогда и только что, в мыслях…
— Но теперь-то ты придешь? — Ее ладонь легла на дверную ручку, и я поймал себя на мысли: «Вот бы она умела молча уходить… не усложнять и без того патовую для меня ситуацию нелегкими вопросами…»
— Я не знаю.
— Тебе не стало легче? — искренне удивилась она.
В ответ я опешил не меньше: то есть она подразумевает, что от… этого… мне должно было полегчать?.. Как секс вообще связан с глубокими переживаниями?! Он — не лекарство; лишь временный билет в забытье, по возвращении откуда тени сгущаются, давят в сравнении с истомой в секунды оргазма. Если в комнате выключен свет, работающий фонарик разгонит черноту, но не истребит ее: одно нажатие крошечной кнопки — и все вернется на круги своя, тьма зальет глаза… Это логично и просто для меня, но вряд ли будет понято Кори. Я устал ей что-то объяснять, уморился впустую пытаться переделать другого человека — зачем? Почему я хватаюсь за Кори, если в столь многом она не устраивает меня? Потому что я знаю — думал, что знаю, — как остановить ее на полпути, как затормозить отношения, отдалить точку невозврата, от сути которой меня воротит. Держась за нее, я делаю ей хуже, утаскиваю ее с собой на дно. Ответ был для меня очевиден, но не мог же я сжечь все мосты после того, что случилось!..
Прикрываясь одеялом, я сказал Кори то, что она хотела услышать, и она ушла, взмахнув иссиня-черными волосами. В том коротком заверении было и упоминание завтрашнего учебного дня: я солгал, что приду, однако позже чем больше думал о школе, о предсказуемом течении уроков, о ланче, поедаемом в окружении звонкого галдежа, тем больше чувствовал готовность пойти туда с наступлением ближайшего утра. Так будет лучше, так будет разумнее — влиться в рутину, лишенную кошмаров наяву. Кошмаров ли?..
Перед собой я поставил четкую цель. Невозможную в чем-то. Повернуть время вспять. Целый день — блаженный день — я вел себя так, словно ничего ужасного не происходило в моей жизни. Я улыбался матери и помогал ей на кухне и в саду. У гаража я сидел на громоздком ящике с инструментами и слушал веселую перепалку Мейса и Ланса: обмениваясь грубой, отчасти очаровательной бранью, они спорили о том, что же именно с машиной Ланса не так. Я не понимал ни слова, когда речь заходила о составных частях мотора; раньше еще пытался заучивать технические термины, но потратил время впустую, ведь больше их верного звучания не знал ничего. Вскоре к широкой заасфальтированной подъездной дорожке подоспел и Арчер с малознакомым мне другом, и вместе они задорно забрасывали мяч в корзину, время от времени к ним присоединялись Ланс и Мейс. Шумная веселая игра, движение, столкновения, стук мяча — и я, сидящий в стороне на ледяной синей стали… Я улыбался — потому что привык. Я подбрасывал в их спортивный гам пустышки-комментарии, услышанные во время матчей по ТВ — то, что я запомнил, пока старался сблизиться с отцом хотя бы в роли зрителя, пусть не игрока. С мамой в этом плане всегда было проще: она ничего от меня не требует, не заталкивает силой мне в голову свои убеждения, не лепит из меня копию себя. Мама любит меня просто за то, что я — это я. Вот только настоящего меня она вовсе не знает. Не уверен, знаю ли я себя сам… Я упорно бежал от этого весь день, но ненавистный, приятный слуху низкий голос таки меня настиг:
«…Разве мои действия не в наших интересах?..»
Будь я бесстрашен и абсолютно честен, то не знал бы, что ответить ему и себе. Вопли отрицания — не храбрость, это побег от по-настоящему глубоких размышлений…
***
Вилка уныло царапала тарелку, зачерпывая зеленый горошек. Как никто другой в этом доме, я люблю мамину стряпню и наслаждался бы в полной мере нежнейшим молочным пюре, свежими нарезанными овощами и куриной грудкой под домашним белым соусом — если бы трансляция сегодняшнего матча не была отменена. С кислыми лицами и полными тарелками братья вернулись за обеденный стол, последним на кухню вошел отец, хмурый как грозовая туча. — На сколько часов перенесли? — понимающе поморщилась мать. — Аж на завтра. — Бывшая звезда школьного футбола, по-прежнему целая гора мышц, опустилась на стул, и тот, старый и шаткий, жалобно скрипнул. Каменный, точно неживой, взгляд искал емкость для выплескивания неудовлетворенности и — как всегда — успешно нашел меня: — Сколько еще будешь дома отлеживаться вместо учебы? — Джон, он болеет, — с едва уловимыми нотками стали в голосе вмешалась мама. — И? Никто до него не прогуливал уроки по вине плохого самочувствия. Когда Мейс не ходил на занятия, ему вырезали аппендицит — куда более весомый повод остаться дома, чем «я плохо себя чувствую». Округлившиеся глаза матери метали молнии в отца, и он пожал плечами, отправив в рот половину грудки: — Что? Скажешь, я не прав? Мужчину нужно закалять с детства. Он и так спортом не занимается — что ты вообще в школе делаешь? Внимание отца вновь так незаметно переключилось на меня, что от удивления я уронил кусок курятины в пюре. Арчер слева прочистил горло и опустил стакан лимонада на стол. — Он учится, пап. Хант умный. — Весь в меня, — гордо улыбнулась мать, взъерошив мне лохмы на макушке. — Что же, — процедил отец, — по оценкам это незаметно. — Спасибо за ужин! — по-военному отрапортовали Мейс и Ланс. Будто изголодавшиеся медведи или огромные псы, они очистили тарелки тщательно в рекордные сроки. Обычно они едят куда дольше, перешептываясь и пересмеиваясь, но не сегодня; выйти как можно быстрее из-за стола хотели не одни они… Загремели стулья, скрылись громоздкие тени, и на кухне остались родители, я и Арчер. Суровый взор отца скользнул по пустой тарелке второго. — Что делаешь за столом, раз уже доел? — Я хотел добавки, — выкрутился Арчер. — Отлично! — зажглась радостью мама. Ее хрупкий силуэт отпорхнул к плите: остатков ужина хватило бы еще на троих человек, коими обычно и становились мои братья. — Поешьте у телевизора. Пять минут назад началось твое любимое шоу, — вкрадчиво произнес отец, не спуская с меня глаз, однако обращаясь к матери. Этот его взгляд был куда материальнее прочих: тугой веревкой он накручивал кольца вокруг моей шеи, сажал на короткий поводок, привязывал к месту. Стул подо мной все явственнее ощущался как электрический, подготовленный для казни… Не я один чувствовал угрозу. Первым делом мама отказалась куда бы то ни было идти, отмахнувшись от предложения отца и ответив, что посмотрит повтор завтра. Но он был тверд в своем желании пообщаться со мной тет-а-тет. Увести меня с собой маме также не удалось, и, тревожно оглядываясь, она и Арчер вышли из кухни в гостиную. Отец сидел напротив. Не ел. Молчал. Я знал, он не обронит ни слова, пока в комнате не зашумит телевизор; жаль, от этого знания выносить тишину не становилось легче. Но вот до кухни донеслась пустая трескотня на десяток голосов — отец придвинулся к столу, сцепил огромные пальцы в замок и тяжело вздохнул, словно одним своим присутствием я уже его расстроил. Мое тело рвалось повторить его напряженную позу, но сложи я пальцы так же, лишь заметнее сделал бы наши с отцом различия: мои руки тонкие, изящные, кожа светла и нежна, ни одной мозоли. — Итак? — многозначительно проронил он. — Итак?.. — повторил я, заерзав на стуле. — Мать рассказала мне, что случилось. Сердце камнем ухнуло вниз. До боли, до рваного дыхания оно ударялось о стенки невидимой водосточной трубы — и этот жуткий ледяной звон выскребал мой разум жестокими когтями. — Она встретила сегодня дочь Уолшев, выходящую отсюда, — пояснил отец, и легче мне отнюдь не стало! Ладони вмиг похолодели, меня бросило в пот, волосы на руках и затылке встали дыбом — и при всем при этом я стоически поддерживал скучающее выражение лица. — Что она здесь делала? — З-занесла мою сумку… — Сумку, — кивнул отец. Недоверие в его тоне ударило по нервам точно молоток. — Да. Я забыл ее у Кори в машине, когда она подвозила меня со школы… — И она… занесла тебе сумку? — На сухих губах отца, к моему непередаваемому удивлению, расцветала улыбка. Возле смягчающихся глаз проявлялись морщинки. — И часто она тебе заносит сумку, пока никого нет дома? — О Боже! — выдохнул я. — Это… совсем не то, на что можно было бы поду… — Хантер, все в порядке. — Нет, не в порядке! Ты думаешь, что я… — Хантер, — пресек он мои оправдания. — Все. В порядке. Правда. И это объясняет, почему ты так часто болеешь: все домочадцы только за порог — и Уолш заносит тебе сумку. Ловко! Молодец. А то я уж забеспокоился… — Забеспокоился?.. — встрепенулся я. Отец неловко кашлянул в кулак и свел брови в непростом решении все же пояснить: — Ни для кого не секрет, Хантер, ты очень сильно отличаешься от своих братьев. Тебе не хватает… — Мускулов?.. — Упорства. Целеустремленности. Агрессивности при достижении поставленных задач. И мускулов, — всплеснул руками он. — С того момента, как ты пошел в школу, ты все больше напоминал мне моего покойного дядьку. Ты же знаешь, мой отец всегда был надежным, сильным, смелым, таким бы и прожил до глубокой старости, если бы не тот несчастный случай… Его брат был не таков. Он был больше как ты: весь такой аккуратный, чистенький, прилизанный, вежливый и тратящий жизнь впустую на никому ненужную цветочную лавку. Он был… странным… Все нормальные люди чувствовали себя неловко рядом с ним из-за его жеманного голоса, разговоров о женских штучках с чужими женами, всегда выглаженных брючек… Он не был женат, его и с девушкой-то ни разу вместе не видели: откуда все эти подушки в доме, с чего вдруг ни пылинки нигде?.. Так что о нем всегда ходили неприятные слухи… а уж когда обнаружилось, каких забав он придерживался… в подсобке цветочной лавки — с нанятым помощником… мой отец, Царство ему Небесное, вместе с парочкой друзей серьезно пообщался с братом. — Пообщался как?.. — спросил я, переступая через споткнувшееся сердце. — Ну, как полагается, — усмехнулся отец и хрустнул суставами напрягшихся пальцев. — И… что потом стало с двоюродным дедушкой?.. — К сожалению, мой отец не смог полностью его вылечить — не хватило времени. Все эти извращения пошатнули его рассудок, и он повесился в цветочной лавке. С ненормальными всегда так: они чокнутые, иначе бы не делали ту мерзость, которую делают… Я рад, что ты в порядке, Хантер. У тебя сильное имя, как и у твоих братьев. Придерживайся своего имени, не давай людям поводов для слухов. Все сказанное отцом не поднималось в сознание: оно медленно, вязко стекало по пищеводу, пробуждая тошноту. Глаза щипали, ком грязи выдавливал сердце из грудной клетки. Я смог заставить голос не дрогнуть, когда спросил разрешения уйти к себе. Облизнув вилку, отец повелительно махнул рукой, и на негнущихся ногах я покинул кухню. Деревянные ступени под подошвами стучали, их грохот усиливался с каждым моим шагом, этот звук словно мчался за мной вперемешку с ужасающим откровением о предыдущем поколении семьи! Как можно тише я закрыл дверь, лег на нее спиной — и моя психика сдалась непреодолимому стрессу. Я зажимал ладонью рот, но жалкие собачьи поскуливания все равно прорывались через ледяные пальцы наружу. Слезы градом стекали по щекам. Без сил я съехал по двери на пол и свободной рукой обнял дрожащие колени. Он… Он даже не понял, что не «ненормальность» убила двоюродного деда, а его собственный брат… Люди, которых он знал… люди, которым он доверял, предали его и загнобили до веревки и мыла… Меня… ждет то же?.. Если я оступлюсь — если я ненормален — если я не найду способ сломать самого себя, разобрать по частям и правильно собрать снова?.. Впервые я боюсь своего отца… своей семьи… любого человека… …всех…***
Я не знал, сколько проревел, как маленький ребенок, привалившись к двери, — мне было плевать на просыпающееся сквозь пальцы время, на бодрые голоса, заполняющие первый этаж дома и постепенно перетекающие на второй по мере сгущения сумерек за окном. Я лишь помню, как на четвереньках дополз до кровати, скинул обувь, раскидал по полу пропитанную душевной болью одежду и забрался в кокон из одеяла, холодный и, к сожалению, не способный защитить меня от чего бы то ни было. Засыпая, я дышал в свой кокон, окружая себя искусственным теплом. Дрожь покидала мое тело, согревающуюся кожу, расслабляющиеся мышцы. Руки больше не стискивали края пухлого одеяла, челюсти не вжимались друг в друга, от охватившего меня отчаяния испытывая зубы на прочность. Я погружался в сон — в темноту без каких-либо видений и был благодарен за возможность не видеть по ту сторону реальности воплощение приобретенных сегодня страхов. Пару раз за прошедшие часы я просыпался от того, что ноги дергались к миражу отдаляющейся опоры. Не понимая, сплю я или бодрствую, я будто бы слышал шорох дерева по дереву, как если бы самовольно открылось окно. Ночная прохлада погладила меня по волосам, наполнила легкие свежестью листвы, омытой недавним дождем, и шорох повторился. В своем ватном пузыре я поежился, выпрямил ноги, лежа на боку. Я спал лицом к двери, как будто это могло как-то меня защитить, но ложное бдение успокаивало: в своей комнате я в безопасности — в безопасности, пока смотрю на закрытую дверь. В безопасности от собственного отца?.. Яркий огненный язык тревоги ослепил внутреннее око, и я приподнял веки, чтобы убедиться — чтобы в сотый раз за ночь устремить взгляд на дверь. Слабый свет уличного фонаря бросал на темную древесину молочно-голубой силуэт оконной рамы. Этот светлый прямоугольник был мне хорошо знаком, как узор на обоях. Всегда он был неизменен, но сейчас что-то было не так: сонный, туго соображающий, я приглядывался к нему, пытаясь заметить взбесившую интуицию мелочь… Правая боковая планка… Впервые в ее тени я видел изгиб. Крохотный, в нижнем углу, точно кто-то прошелся ножницами по краям и закруглил реалистичный рисунок. Морщась от умственных потугов, я оторвал ухо от подушки — и чернота залила прямоугольник света! Кровать скрипнула под весом, обрушившимся на нее и мои бедра. Воздух рвался из моих легких, дабы обратиться пронзительным паническим криком, да только большая горячая ладонь разом закрыла мне рот и нос. Одеяло, придавленное к матрасу чужими коленями, из псевдобезопасного кокона превратилось в сплошные путы, поддерживающие мою обездвиженность. Двинув зрачками в левые уголки глаз, я еле-еле сумел выхватить из темноты знакомые очертания преследующего меня кошмара… — Я устал ждать тебя, Хантер Гиллиган… — рокочуще рассмеялся незнакомец, и кровь застыла в моих жилах. Блеск голодных глаз из-под капюшона черного худи бешено ускорял мое сердцебиение до рези за доспехом из ребер. Сильная сухая ладонь чуть сдвинулась вниз, и я смог выдохнуть через нос плаксивое мычание. Пальцы с неукротимой ненасытностью сдавили мои скулы — от очередной волны боли я подал голос вновь. — Мне нравится, как ты «поешь»… — просмаковал насильник. Его вторая рука порождала мурашки на моей коже одним плавным бесконечным движением от левого уха до скрытых одеялом ключиц. Под теплой ватной оболочкой неторопливыми массирующими сжатиями он изучал мою грудь, пересчитывал пальцами ребра — разливал по телу порочное возбуждение, толком и не касаясь его… Ненормальный — я ненормальный! Только у ненормального от такого может встать! Рыпнувшись в тесном окружении шероховатого пододеяльника, я постарался вытолкнуть руку неизвестного, но ее сестра с моих губ переместилась на шею. Я раскрыл рот в немом крике — меня не душили, я мог закричать! — но в последнюю секунду голос оставил меня. Я сдавленно всхлипнул без слез: они иссякли еще там, у двери; тень накрыла меня целиком. Сладкая мята проникала в мой рот, вовлекая язык в жаркий танец. Чем дольше я, распахнутый до предела, был вплотную прижат к обжигающим мятой губам, тем больше мыслей гасло в моей голове — точь-в-точь распадающиеся от старости звезды. Зверь! Монстр! Чудовище! Он свозил с меня одеяло — я цеплялся за трещащую ткань до белизны подушечек пальцев, но трепыхания насекомого, пригвождаемого булавкой, не способный хоть что-то изменить. Посреди комнаты, наполненной холодом ночи, посреди постели, помятой и отторгающей меня, я перенимал тепло только от рук добравшегося до меня хищника. Меня трясло — от волнения и страха, кожу покрывали мурашки, ноги держались как можно ближе друг к другу, руки врастали в бока и живот — так сильно я, не отдавая отчета, обхватывал себя. Подсознательно я стремился защититься, чем сильнее возбуждал его. — Зачем?.. — срывающимся голосом прошептал я. Он улыбнулся — нет, оскалился; я видел блеск его зубов. — Потому что ты… добрый… — теплее произнес он, и удивление во мне потеснило испуг. — Я никогда еще не был с добрыми… Видишь ли, я обычно наказываю наглецов и хамов, — тянул он каждый звук, ведя рукой по моему животу. Вниз… — Ставлю на место неблагодарных ублюдков, возомнивших себя элитой… Но ты не такой. — Его пальцы обласкали головку, и я сперто выдохнул, зажав себе рот. Скрип кровати до крови полоснул по сердцу: мой личный растлитель уперся предплечьем в подушку и обдал мятным выдохом мое лицо. — Ты не зазнаешься. Ты не хвастаешь крутыми вещичками. Не унижаешь более слабых. Не молчишь, если видишь несправедливость. Долгие часы я мучился от осознания того, что к тебе не прикопаться… А после я понял, что это и не требуется. Просто вместо наказания я тебя отблагодарю… — Не нужна мне… такая благодарность… — мотнул головой я, случайно толкаясь в его пальцы членом. Глаза закрывались сами собой, мозг отказывался пробуждать тело после нежданно оборвавшегося сна: я по-прежнему испытывал ватность, я по-прежнему не мог сжать кулак — весь мой организм в эту ночь будто бы был настроен против меня! — Не нужна благодарность, говоришь?.. А тело с тобой не согласно… Его еще больше отросшая щетина покалывала мою шею: в этом широком кольце легкой боли друг за другом вспыхивали поцелуи, от которых впору было выгнуться всем телом — навстречу влажным губам. Его руки и без участия ногтей — одним нажимом царапали мои бедра, неспешно прогуливались по ним, бокам и животу, минуя пах, пока зубы оставляли яркие отпечатки на груди, около и вокруг сосков. Почему он больше не дотрагивается до моего члена? Он ждет, что я буду умолять? Что я сдамся извращенности, грязной похоти, ненормальности, вдоволь питающейся его жестокостью?.. Его немая самоуверенность злила меня. Все это время я был относительно покладист — он не ждет сопротивления, значит, самое время его оказать! Я резко рыпнулся в больших ладонях, перевернулся на живот, вцепился обеими руками в край кровати, подтянулся к ним, чтобы оказаться на полу! Изверг грубо потянул меня назад, но меткий удар пяткой в живот подарил мне шанс на побег. Я барахтался на полу, как выброшенная на лед рыба, пока он с хрипом скорчился поверх постели. Я нажал на ручку, так и не поднявшись на ноги, кое-как выбрался в темный молчаливый коридор: он же не последует за мной сюда — здесь двери спален родителей и братьев, мне одного короткого крика будет достаточно, чтобы перебудить весь дом! Я радовался, я ликовал, пусть позитивные эмоции и были синтетическими, насквозь подделкой. Я не планировал действительно будить семью: я голый, испуганный, на карачках в коридоре — это вызовет вопросы, не может не вызвать! Но я сбежал, я спасся! От чего?.. Надрывные удары сердца сплелись с приближающимися шагами. Он остановился совсем ненадолго: потемки кратковременно рассек отсвет, мелькнувший по лакированной дверце прикроватной тумбочки. Не спуская расширенных глаз с пузырька в руке надвигающейся тени, я полз вглубь коридора спиной вперед. Пол посвистывал под вспотевшими от страха ладонями; я не смог обогнать его, а если бы и сумел, то уткнулся бы в стену. — Откуда ты знаешь?.. — шепотом спросил я, взирая на мужчину, скидывающего капюшон. Что в доме, что снаружи стояла темень — разглядеть его черты без единого источника света было невозможно. — В следующий раз задвигай шторы, когда решишь поразвлечься, — тихо, но громоподобно для меня ответил он. Против собственной воли я снова перевернулся на живот и приник щекой к прохладному лаку. Пальцы насильника впивались в затылок подобно когтям хищной птицы, только-только готовящейся разорвать свою добычу в аппетитные клочья. — Я предоставил тебе выбор: ты мог остаться на удобной кровати в своей миленькой уединенной комнатушке. Ты сам вышел сюда. Щелк… Показавшийся мне ледяным лубрикант тоненькой струйкой устремлялся от ануса вниз, по промежности, и капал на пол, срываясь с мошонки. Он что, собирается выебать меня в коридоре?!.. Жутко представить, что скажет отец, застав, как меня дерут в жопу у порога его спальни… — Хочу вернуться… — пискнул я в пол. — Пожалуйста… дай мне вернуться… Я вздрогнул, услышав громкий шлепок, и лишь через пару секунд ощутил, как колкая боль припекает правую ягодицу. Я полностью подавил вскрик, но не страх, что от звука шлепка кто-то все-таки мог проснуться… — Если бы я шел на поводу у всех этих твоих «Пожалуйста…», пропала бы вся острота. Так что ничего личного. Ничего личного?! Ничего, блять, лич… Покрытая смазкой пара пальцев жестоко проникла в мою задницу, и я закусил собственную руку, чтобы не закричать. Я ожидал частых толчков, но вместо этого — с несдержанным победным смешком — он повернул пальцы против часовой стрелки и обратно. Недостаточно медленно или слишком — было не разобрать; не раня кожу, я вгрызался уже в кость правого предплечья; яйца нестерпимо ныли — прикоснись наконец к моему члену, ублюдок! Почему я такой?! Почему от происходящего я оставляю на полу капли предэякулята?.. Почему только в такой омерзительной позорной ситуации я чувствую себя собой?.. Его пальцы входили все глубже, двигаясь теперь знакомым мне образом. Едва боль от натяжения сфинктера отступила, ее дернул назад прибавившийся к паре палец, и я все же продырявил предплечье. Мне больно из-за кровоточащей руки! Мне больно по вине растягивающих меня пальцев! Но до чего же мне хорошо от присутствия этого монстра! Больше я не старался убежать. Больше я не кусал и без того израненную руку. Я прогибал спину, покачивался назад в такт, подмахивая членом, словно пес, требующий добавки. Страх должен был занять пьедестал, гнать меня в комнату, как можно дальше от спален членов семьи, но заместо этого обострял наслаждение от любых прикосновений, от трения грудью о пол в том числе. Без пальцев, насилующих мой зад, я почувствовал себя одиноким, всеми покинутым… Зашуршала надрываемая упаковка презерватива. Блять, он надевает гондон — кричи! Зови на помощь! Почему ты не кричишь?! Последняя возможность дать задний ход, не допустить самого неправильного, что только может быть!.. Взвизгнула молния худи. Вес взрослого тела окончательно придавил меня к полу, жар мужской груди пытал спину, смазанный латекс скользнул меж бедер. Я намеренно втягивал носом неузнанный мною цитрусовый запах, позволял вылизывать губы и правое ухо… — Ну как, — насмешливым шепотом осведомился насильник, — разобрался в себе? — Что я должен сказать, чтоб ты начал?.. — Признай, чего хочешь на самом деле… Выбор был до ужасающего прост: — Выеби меня… в комнате… на кровати… Его смех горячей волной окатил шею сзади, и я приник губами к лаку. Приятно… до невозможного… — Нет уж, хороший мальчик, выбор места я оставлю за собой. В который раз упираясь в мой затылок рукой, второй он приставил член к пульсирующей дырке и подался вперед. Я закрывал рот и нос себе сам, чтобы не мочь проронить ни звука. Проблема нехватки кислорода пока не стояла, но с ней я буду разбираться опосля, сейчас же острая боль сзади была актуальнее. — Больно… — скомкано зашептал я. — Больно!.. Стой, ты… порвешь мне задницу!.. — За это не боись… — ухмыльнулся он, не подчиняясь. — Хотя побойся немного — для «перчинки»… Я приглушенно вскрикнул в момент, когда головка преодолела внутренний сфинктер. Стало лишь чуточку легче, но и эта чуточка была ценна. Он продолжал в меня входить, черпая садистское удовольствие в том, как мое громкое сбивчивое дыхание и проклинающий его шепот взвивались до мычащих стонов, кои я сразу же прерывал, как и поступление кислорода в легкие в целом. Распятый на полу губительным любопытством и поглотившей разум похотью, я ловил короткие мгновения, когда бы мне не хотелось стонать от поступательных рывков в мою задницу. Точно погружающийся в воду пловец, я захватывал губами воздух и опять накрывал нижнюю половину лица рукой, локтем другой упираясь в пол. За неторопливо пробуждающимся удовольствием, берущим истоки пока больше в осознании происходящего, чем в реакции на стимуляцию, обрывками я видел родителей и братьев, занимающих свои кровати, чутко спящих за тонкими дверями, у которых я безнадежно застрял. Черная гуща в подсознании желала сбросить оковы условностей: я уже обнажен, меня уже грубо ебут на полу своего дома — куда «хуже», чего еще бояться? Почему не погрязнуть в этом целиком — почему не позволить всем увидеть, каков я на самом деле; тот, кого бесцеремонно мяли, как пластилин, чтобы вылепить кого-то совершенно иного; тот, кого игнорировали и не выделяли на фоне других: посмотрим, как после такого возможно меня не замечать… Меня — насилуют. Я — жертва. С меня взятки гладки… Все, что требуется для того, чтобы быть собой, так это отнять руки от лица… И я — свободен?.. Или же совсем наоборот?.. Я размышлял с трудом: асфиксия и член, не прекращающий долбить меня в задницу, затрудняли ветра мысли, срезали добрую их половину, обращая умные посылы в свист. Умные? Они виделись мне таковыми. Благо действия хищника в человеческой шкуре отвлекли меня от, возможно, самого шокирующего каминг-аута в истории. Его рука отдернула мою от лица, и с губ сорвался стон, тихий, покореженный. — Вдохни, — приказал он, сомкнув указательный и большой пальцы на моих скулах. — И сразу после займись любимым делом: подрочи. Он трахал меня все быстрее, из-за чего на вдохе я умудрился застонать. Его пальцы сдвинулись — больше я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть; вместо снисходительного меня, с которым всегда можно договориться, теперь за мою жизнь отвечал он, непредсказуемый и потому пугающий до жути… Я делал то, что он велел, и то, о чем уже давно слезно умоляло мое тело. От одновременности движений руки по члену и анальной стимуляции хотелось кричать в полный голос, стонать нараспев, умирая в восторге! Но он убедил меня, что я сам выбрал иное, заслужил тишину, а не сдавленных стонов в подушку. По итогу, я не знал, кончил мой мучитель в резинку или просто прекратил меня иметь по каким-то своим соображениям — мне было плевать. Плевать на все и до такой чудовищной степени, что если бы не его ладонь, я бы рыдал навзрыд от экстаза, кончая. Я был близок к потере сознания или смерти — быть может, она тоже такая, со слабостью, головокружением и пустотой в мыслях. Лишившись чужих прикосновений, я тряпичной куклой уронил на пол бедра — кожей размазал по полу горячую сперму. Его тень возвысилась надо мной, как и всегда. Быть может, он ждал, что я подниму на него взгляд, однако я не мог даже в комнату свою уползти. Словно прочитав мои мысли, сексуальный преступник (притом единственный человек, знающий всего неприглядного меня), не шибко нежно — ногой перекатил меня на спину и уже после этого взял на руки и бросил на кровать, разразившуюся оглушительным скрипом. Я отключился мгновенно, ощутив подушку затылком. В это время он мог меня убить, так, на всякий случай — мало ли я увидел его в темноте. Он мог подстроить суицид, мог свернуть мне шею и выкинуть тело из окна моей спальни, как если бы произошла трагическая случайность — я выпал из окна. Мог насиловать меня всю ночь напролет, окрашивая постельное белье в алый; мог похитить и увезти туда, где меня б не нашли. Но ничего этого «отпетый негодяй, не заслуживающий жить» со мной не сотворил. Утром я, конечно же, не мог пойти в школу, как и спуститься на кухню, одеться, вообще двигаться. У меня болели мышцы, о существовании которых я и не знал, а ведь казалось бы, вчера я толком ничего не делал, просто лежал… Уходя на работу, отец зашел и играючи погрозил мне пальцем, сказал, что попросит маму забрать сегодня одежду из химчистки, так что дочка Уолшев сможет занести мне сумку. Арчер вслух позавидовал моему актерскому мастерству, ведь я прогулял кучу учебных деньков, вот так вот «болея». Мейсу и Лансу неизменно было плевать: пока меня не сбил автобус или не съели койоты, им волноваться не о чем — слишком мелкие поводы для беспокойства за самого младшего брата, маминого любимчика, красивого ангелочка… Мама же приносила еду, взбивала подушку. Она рассказала мне крайне занятную историю о том, как по пробуждении обнаружила в коридоре валяющееся на полу полотенце: кто-то достал его из бельевой корзины и бросил на втором этаже, на том самом месте, где я позорно кончил под себя, во всю длину принимая малознакомого мужчину… Полотенце благополучно вернулось в корзину и очередь на стирку, а моя постыдная тайна столь же успешно осталась при мне. Мои частые прогулы всерьез забеспокоили учителей, так что на следующий день я, преодолевая остаточную мышечную боль, таки пошел в школу. Кори прицепилась ко мне по пути. Усугубляя паршивое самочувствие, она висла у меня на локте, периодически тревожила рану, оставленную моими зубами. Я морщился, злился, отгонял ее прочь, но настырная девица липла каждые пару минут. Отделаться от нее я смог в самой школе: с коварной завистью в глазах она заторопилась к подруге, расхваливающей новую сумку, к слову, стоящую как пара-тройка месячных окладов моего отца; я же склонился у питьевого фонтанчика с кряхтением разваливающегося на части старика. Металлический фонтанчик был чистым и скучным — никаких тебе многозначительных заявлений, выведенных стойкими маркерами. В поисках хоть чего-нибудь интересного я покосился на мусорку, и взгляд сфокусировался на белоснежном фантике от мятной конфеты, секунду назад упавшем туда. Вокруг лились разговоры, в этом многоголосом шуме сложно было что-то понять, однако на фоне детских и подростковых пересудов выделялась низкая трескучая взрослая беседа. Тот, кто говорил почти восемьдесят процентов всего времени, был директором школы, приземистым толстячком с отполированной лысиной и странноватыми яркими галстуками на каждый день. Его собеседник изредка вставлял горстку слов, его голос был бархатист, приятен для слуха. За вежливостью, сдержанностью и размеренностью прослеживались до боли знакомые нотки — буквально «до боли»: от звуков этого голоса все мое тело начинало ныть сильнее, а сердце ускорялось до опасного предела. В один миг случилось все! На детской площадке, в первый день, я разглядел лицо под капюшоном, узнал цитрусовый запах из тех, что я вдыхал, вспомнил человека, которого видел и не видел одновременно. Все три упомянутых процесса, как скачивание крупных файлов, начались еще тогда. Окончились, увы, только ныне… Директор ненавязчиво отдал указания, мой сталкер кивнул в ответ, сжимая в руке бутылку лимонного моющего средства. Он провожал взглядом удаляющегося директора недолго, пальцы свободной руки тем временем шарили в кармане. Наконец выудив оттуда нечто маленькое, белое и шуршащее, мужчина в серой спецовке не глядя швырнулся в меня леденцом, и я отпрыгнул от него как от гранаты с выдернутой чекой.
