Предать огласке

Есть некоторые сложности, чтобы быть с человеком 24 часа в сутки и не рассказывать ему ничего о себе. Хотелось бы сказать - почти ничего, но вычленить этот мизер, который составляют "потенциально неопасные" сведения для Аркейда крайне сложно, как и всегда. Когда вы спите вместе спина к спине, едите вместе, и в долгих переходах по пустыне, когда нет идущего в ту же сторону отряда Новой Калифорнии или Красного Каравана, иногда несколько дней подряд не с кем говорить, кроме как друг с другом - вот здесь обозначиваются проблемы. Он боится сказать лишнего, поэтому предпочитает отшучиваться; по тому, как грустнеет Ленни после первого же такого поворота, Аркейд понимает, что шутник из него все же еще более херовый, чем он думал. Скоро его нелепые попытки не ляпнуть лишнего становятся просто гротескной сатирой, но Ленни, кажется, слыхом про Анклав не слыхивал и свести концы с концами даже не пытается, собрать все эти оговорки и глупые (чаще опасные) отшучивания Аркейда воедино. Ленни задает немного вопросов, быстро пронзив, что ему здесь ловить нечего со своим вытягиванием информации. Аркейд замечает, с удивлением осознает очень быстро - как Ленни раскручивает в милых беседах, переходящих в монолог второй стороны, и вытягивает всю возможную информацию обо всем у любого, кто хоть чуть ему полезен. Чтобы, конечно же, потом использовать ее в своих целях. При идеальной, не смотря на простреленную голову, памяти Ленни все это действительно очень серьезно. Аркейду хочется верить, что он для Ленни все же другой случай; что они будут хотя бы друзьями (или аж друзьями, как посмотреть). И что ему, Аркейду, худо-бедно удалось сохранить инкогнито, если Ленни после пары попыток больше его не спрашивает. Или что так Ленни выказывает то самое, обозначивающее их особенные отношения, уважение к нему. Не задавая вопросов. Это аукается - как и все в мире под луной, и аукается весьма неожиданно. И болезненно - для Аркейда как для врача, или для Аркейда как человека, он будет размышлять еще какое-то время, пока не поймет, что ему просто от этого больно. Во всех его аспектах и испостасях. Он спрашивает про провалы в памяти еще во Фрисайде, когда осматривает его в тот их долгий совместный вечер, и Лении, пожав плечами, улыбается ему: - Если провалы в памяти и есть, то я о них не помню. Аркейд обещает себе проверить это эмпирически - но он далеко не так внимателен, как Ленни, он упускает не просто детали, а порой очень серьезные вещи, и вести полевое наблюдение за подобным пациентом, изыскивая признаки деменции, нарушение поведения, памяти и восприятия скоро становится едва ли возможно. Для Ленни в порядке вещей вести его среди одинаковых абсолютно взхолмий и кустов сухостоя и мескита к роднику, точно помня повороты, положение солнца и такие мизерные различия между тропами, что Аркейд скоро перестает пытаться хоть что-то запомнить. Ленни помнит все. Людей, с которыми встречался хотя бы раз, и что они говорили ему. Места, где бывал. Каждый свой шаг, каждый слышанный звук. В каких положениях были звезды. И хотя он не умеет читать по ночному небу, скоро он может сопоставить, в какую сторону смещается небосвод и примерно определить направление по одним ему понятным звездным ориентирам. Может узнать человека по походке. Никогда не забывает имен. И, конечно, помнит весь тот несвязный бред, что в попытках скрыть своё ноющее, как открытая рана до сих пор, прошлое, нес ему Аркейд, защищаясь от безобидного интереса. Это к западу от Слоуна, жилые домики, прирученные собаки, сельская община в пятнадцать человек, собственная водяная колонка, дающая необходимый минимум влаги, для которой Ленни притащил заказанные запчасти. Для врача тоже находится здесь занятие, и когда наступает ночь, а Аркейд заканчивает с осмотром тех, кому есть на что пожаловаться, ему очень приятно видеть довольного Ленни, принесшего ему воды и еще приятнее слышать, что он говорит. - Мы можем остаться на несколько дней, - он ждет, пока Аркейд, скинув халат, умывает лицо, шею и плечи от пыли и липкого пота, а потом продолжает, кивая на дом старосты. - И нас обещали покормить. По пути Аркейд опрокидывает на себя остатки прохладной воды, вытирается своим же халатом и за стол гостеприимного дома садится в растянутой рубашке Ленни, пахнущей оружейной смазкой и порохом. У старосты, морщинистого, с сожженной солнцем кожей, покрытой крупными пятнами, едва сорокалетнего мужчины и его столь же потрепанной средой обитания и укладом жизни супруги не так давно погиб единственный сын. Мальчика задрал геккон, и, хотя когда его нашли, он еще дышал - спасти не смогли. За день, пока Аркейд занимался местными с их кровавыми мозолями, вросшими ногтями, выпадающими от плохой воды зубами и повсеместными проблемами обожженной солнцем кожи, староста успел несколько раз упомянуть с горечью, к месту и не очень, что если бы был у них такой врач, то и сынок бы его выжил. Смерть в Мохаве не есть что-то необычное, так же как она только часть рабочего уклада для врача, и горечь потерь притупляется, но это все равно неприятно и заставляет искать неуместные пустые слова утешения. Как справлялся с этим Ленни, Аркейд не знает, но теперь, за ужином, староста треплет Ленни по локтю и говорит, что их мальчик был похож на него; такой же задор, и светлые умные глаза, и уважение к старшим, и умелые руки. Эта тема расцветает после того, как разливается алкоголь - треть стакана виски, и муж с женой, старше Аркейда едва на несколько лет, а выглядящие как старики, смеются и воркуют о своем мертвом ребенке. Аркейду глухо больно и как-то терпко, как от еще одного глотка виски - и едва уловимо противно. Его, ерзающего на стуле неуютно и разбалтывающего остатки в стакане, Ленни трогает ладонью по бедру под столом и улыбается, когда к нему обращается взгляд. Аркейд хочет, чтобы они вдвоем сейчас ушли спать. Чтобы в комнате с заколоченным окном этажом выше, где им выделили место, они расстелили бы свои походные одеяла. Ленни утащит его халат и вывесит на угол приоткрытой двери, чтобы сох, сядет рядом с улегшимся Аркейдом и тот будет засыпать, слушая, как шуршит Ленни, как и каждый вечер, снимая панели с Эда и проверяя его состояние, чистя сопла. Он опускает было руку и уже укладывает ладонь Ленни на запястье, когда староста тоже тянется и тоже трогает Ленни - по другой руке, держащей стакан. - А как я, похож на твоего папку? - спрашивает и смеется, и смеется его жена, постукивая мужа кулаком в плечо. - Папка должен быть что надо! Тут Аркейд думает о своем отце. В секундную заминку вспоминает, что о семье Ленни не знает совершенно ничего - это не проскальзывало ни разу, ни в одном разговоре, даже стороннем. И он сам совершенно об этом не думал, что у Ленни кто-то есть еще, кто-то родной и близкий, больше, чем кто-либо другой. Ему интересно узнать, но в услышанное он сначала не верит. - Если бы я помнил, - смеется Ленни и салютует стаканом, готовясь допить. - Я до прошлого года ничегошеньки не помню. Но, надеюсь, что мой отец похож на вас. - Совсем не помнишь? - удивленно-жалостливо подается вперед супруга старосты. - Как же так? - Травма головы, - пожимает плечами Ленни. Заминка уже явная, и Ленни действует наверняка - поднимает бутылку и начинает с ближайшего к себе стакана. - За семейные узы, - наливает он виски щедро. - За вас и ваш гостеприимный городок. Аркейд открывает рот только в комнате, когда Ленни вешает его халат на угол двери и подтягивает к себе за решетку отключенного сопла висящего низко у пола Эда. - Послушай, - мнет он пальцы и наконец садится рядом на одеяло, так, что даже без очков легко может рассмотреть выжидающий спокойный взгляд Ленни. - Ты, ну... ты не говорил о потере памяти. - Так ты не спрашивал, - кривит губы Ленни. - Но это серьезно, - хмурится Аркейд и подвигает раскладной нож, за которым Ленни потянулся. - Почему ты не посчитал нужным поставить меня, хотя бы как врача, в известность? Он выворачивает лезвием осторожно крепления и снимает с мерно мурлычащего электронными отрывочными звуками Эда боковую пластину. - Ты не спрашивал, - еще раз говорит Ленни. - Зацепиться в диалоге тоже было не за что. Ты не говоришь о своей семье, мне нет смысла говорить о своей - или о ее отсутствии. Память сейчас у меня на месте, так что жаловаться не на что. А что там было до, какая разница? - Тебе совсем не важно узнать, где твоя семья? - удивленный, придвигается к нему Аркейд и Ленни упирается ему, раскручивая крепление, локтем в живот, и останавливается. - Я курьер, - вздыхает после короткого раздумья Ленни и закрывает глаза, дрожат темные ресницы на тонких темных веках. - Я мотаюсь по всей Мохаве. Обо мне говорят по радио. Меня уже знают многие. Но я так и не встретил никого знакомого. Никто не ищет меня. Как считаешь, любящая и дорожащая мной семья разве не придумала бы способа найти чудом выжившего сына? Вот и я думаю, что нашла бы. Но у меня из близких - ты, Митч и Санни. Вот и вся моя семья. Пропустив вдох и выдох, Ленни, снова спокойный, продолжает свое нехитрое дело, а Аркейд так и сидит, болезненно нахмурившись, пока не зажмуривается, трёт веки пальцами. И не находит в итоге ничего лучше, кроме как приобнять Ленни за плечи, похлопать бережно и собраться с духом и прореженными алкоголем словами. - Прости за мою невнимательность, - говорит он. - Если захочешь поговорить об этом, я, ну, всегда к твоим услугам. И... спасибо. - Не запаривайся этим, - напутствует его, уже легшего, Ленни. - Не знаю, что там с медицинской точки зрения, но морально все в порядке. Как же, думает Аркейд. Под осторожную возню Ленни в рыжеватом приглушенном свете лампы, он вдруг чувствует огромную тоску только представив, каково это должно быть - оказаться совсем одному. Без корней, без понимания о своем месте, без хотя бы моральной, но опоры в виде воспоминаний. Вдруг весь тот груз, который для Аркейда представляет его память, его происхождение, его семья, вся эта драгоценная тяжесть становится будто бы легче. Столкнувшись с этой пустотой, с этим вакуумом своей идентификации, его принадлежность, насколько бы она не была трудной для принятия и жизни с этим, становится дороже. Осознается, остро, острее чем когда-либо, ее вес. И тем большую жалость Аркейд чувствует из-за того, что у Ленни этого нет. Нет даже ничего подобного.