Предать огласке

У него пробит бок. Ранение такое, что не заметить невозможно: даже перевязанное, даже под одеждой боль от него сковывает движения, не дает нормально двигать рукой и поворачиваться. Аркейд хватает его за запястье раньше, чем умом понимает что делает; заметив только, с каким трудом Ленни садится, стараясь не тревожить правую сторону торса, реагирует моментально, мозг не успевает за телом. Ленни морщится, фыркает, но поднять футболку на себе позволяет. И от открывшегося вида у Аркейда перехватывает дыхание. — Это как? — тупо выдаёт он, сдавленно, задушено, нащупывая скобу, скрепляющую затвердевшие от кровавой корки бинты. — Не очень удачное стечение обстоятельств, — поскуливает Ленни и выворачиватся, неловко заваливается на спину и перекатывается на другой бок, отползая по лежанке. — Упал на камень. Первый порыв — зафиксировать его, оседлав, чтобы не вырывался. Решение было бы подходящим, если бы не осознание, захлестывающее теперь, как волна удушливого пустынного ветра. — Когда? — хватает его за колено Аркейд, удерживая хоть так. Ленни тормозит, поднимает голову и, сощурив левый глаз под расчерченной шрамом от выстрела бровью, смотрит в глаза. — Утром сегодня, затемно. Нужно было поймать охотников, ночью брамина задрали. Я на склоне не удержался, вот и. — Кто тебя перевязывал? — Кто-то из местных, не знаю имени. Светленькая такая, работает с рейнджерами, вроде доктор тоже. — Зоя, — медленно ведет пальцами к его торсу Аркейд. — Ты же знаешь, какой будет следующий вопрос? Ленни кивает и после вздоха начинает говорить, уронив голову и зажмурив глаза, уже когда Аркейд добирается до повязок и медленно трогает темное и влажное кровавое пятно на них. — Тебе было не до меня, — шипит Ленни, вытягиваясь, чтобы достать свою набедренную сумку со шприцами. Он успевает сделать инъекцию мед-х и расслабленно удобно улечься, пока Аркейд бездумно держит его, положив ладонь на острую бедренную косточку и живот, и наблюдает, почти ничего не видя. Не до него — это когда Аркейд ночевал не в отведенной им комнате за казармами; это когда он был с Алеком, и все вокруг прекрасно это знали. Ему противно вдруг от себя невероятно; словно он предатель, словно он падальщик. Словно он только и ждал момента и первого подвернувшегося мужика, чтобы затащить его в койку и уложить на себя. Но только Ленни ничего такого не говорит. Рана отвратная — разорвана кожа, мышцы, задеты ребра. Остается надеяться, что это и весь анамнез, раз местная медик сочла банальную перевязку достаточной. Потом Аркейд узнает, что она даже вколоть стимпак сочла излишним. «Раз не убился, то и так заживёт». А он в это время — да и до самого вечера, до темноты, — провёл хер знает где. И Ленни его не потревожил. Сопротивляться снова Ленни начинает только когда совсем утонувший в чувстве вины и, видимо, несколько от этого отупевший, Аркейд начинает прикидывать, как сшить рану под намоченными и снятыми бинтами. — Ну, — хватает его за запястье, и неожиданное прохладное прикосновение его шершавой ладони и жестких пальцев вызывает острую короткую дрожь. — Замотай меня обратно, док. Даже через мед-х болит уже. Щурится, и губы у него бледные, а Аркейд вдруг злится, зацепившись за единственное «если бы ты сразу ко мне пришел». И вина отступает. — Кто из нас медик? — ядовито интересуется Аркейд, и Ленни выгибает бровь. — Зачем ты меня с собой таскаешь, если не считаешь нужным о вот таком мне сразу сказать? Ленни ладонью второй руки накрывает пробитый бок, не касаясь, загораживаясь. Первый порыв вырвать руку не проходит — Ленни держит крепко. Убегают несколько секунд, пока он перебирает в уме варианты, что делать и говорить дальше. Ленни терпеливо ждет, в лице не меняясь, хватку не ослабляя — только морщится чуть, и покрепче сжимает пальцы, а на висках и лбу выступает пот. Наблюдая за этим, Аркейд и приходит к тому, что отчитывать его дальше просто не сможет — а потом докапывается и дальше, аж до самого чувства обиды, как просто Ленни принял то, с кем Аркейд провел столько времени. Не то чтобы он должен как-то реагировать на это в принципе — он вроде по-дружески отвел глаза и позволил ему развлекаться и расслабляться. Только Аркейду это совсем не нравится. «Мог бы хоть немного ревновать» — думает он и хмурится, отворачивается. — «Или хоть показать, что что-то чувствует из-за этого.» Рану он обрабатывает, бинтует и от Ленни отстает, оставляя того спать, накрытого собственным халатом. Уходит к караванщикам, теребя в уме свою эту глупую обиду, жалость и отвращение к себе. Через пару часов, в ощутимо прохладных сумерках осознает себя сидящим у костра в куртке Алека, плечом к его плечу и с чашкой разбавленного спиртом чая в руках. — Слушай, — толкает Алек его плечом. — Хочешь с нами в Калифорнию? Ты же любишь ходить, на людей смотреть. А нам как раз врач ой как нужен. Ну и я тут как тут при тебе буду. Подмигивает, улыбаясь широко на одну сторону. Вокруг шумят голоса, трещит костер — Алек пока помалкивает, ждёт. Караван выдвигается уже завтра — и, конечно, сейчас самое время Аркейда в эту лавочку завербовать. — Ленни с собой тоже бери, — ответа не дождавшись, продолжает Алек, смеется. — Он парень толковый, глаза бы только ему подлечить, а то больно мажет часто, патроны тратит. Вон сегодня парни насмотрелись, как он шлепнулся, отдачей от винтовки без опоры раскачало, не удержался на уступе. Осекается, снова обернувшись и Аркейд только через мгновение понимает, что это из-за него. Взгляд, видимо, настолько дикий, что Алек хмурится мимолетно — но ничего выражающего эмоции, кроме улыбки, на его обветренном лице надолго не задерживается. Дальше говорить Аркейд уже не способен. Ленни копается в пип-бое, ядовитый зеленый свет падает на лицо, на шею и открытые в сползшей, большой по размеру ему футболке ключицы. В темной узкой каморке этого света достаточно, чтобы и стену позади него осветить и выхватить абрисы дорожных сумок и сваленных на пол вещей. — Как бок? — шепотом спрашивает Аркейд, присаживаясь на расправленный спальник, снимает очки. Ленни похрустывает колесиком переключателя, приближая карту, и, не оборачиваясь к нему, хмыкает. — Пойдет. Оборачивается только когда Аркейд начинает возиться, укладываясь спать рядом. — Ты сегодня здесь? — спрашивает. — А где мне быть? — недовольно морщится Аркейд. Не продолжает только потому, что успевает увидеть, как Ленни вскинул брови — а потом пип-бой резко гаснет, и в комнате без окон повисает кромешная тьма. После короткого шевеления рядом, закрывший глаза от бесполезности всматриваться в черноту Аркейд чувствует легшего рядом на здоровый бок Ленни, трогает ладонью его по спине осторожно, выверяя расстояние, на которое сможет подвинуться ближе. — Тебя разбудить? — разбирает через пару минут шепот. — Караван уходит к обеду. — Хочешь успеть попрощаться? — почему-то внутренне холодеет Аркейд. Ленни ворочается под его рукой. — Ты не пойдешь с ними? — так же тихо и ровно говорит, и мир вокруг замирает в чудовищной тишине. — С чего бы, — выдыхает Аркейд, уязвленный, словно поддых получивший, и сжимает пальцы на спине Ленни, комкает футболку. — С какой стати мне с ними идти? Дрожь в голосе, видимо, слышна прекрасно, потому что Ленни поднимается, перехватывает его сжавшуюся в кулак руку. Гладит костяшки напряженных пальцев. — Вы с Алеком хорошо поладили, — шепчет он. — И он говорил, и ты выглядел так, будто возвращение в Калифорнию это хорошая идея. Осторожно разжав, Ленни трогает кончиками пальцев его ладонь и молчит пару мгновений, пока Аркейд безуспешно переводит дыхание. Ему кажется, что его выгоняют. Словно открыли перед ним дверь и теперь из остатков тактичности смотрят и взглядом показывают, что пора бы валить уже. — И тебе это тоже показалось хорошей идеей. — Если бы тебе от этого было хорошо, — тут же отзывается Ленни. — Почему нет. Ему бы было хорошо. Мужчина в его вкусе, безопасные дороги Калифорнии — никогда не возвращаться в этот кипящий ад, где смерть под каждым кустом… Забота, что ли, такая? Аркейд громко и глубоко вздыхает, сжимает снова кулак, пальцы Ленни намеренно сильно стискивая. — То есть пойдет любой вариант, при котором мне хорошо? — спрашивает, скорее риторически, а Ленни отвечает сразу, без раздумий. — Так да. Он сжимает губы, не выпуская это глупое «а ты как же?», слишком уж оно наивно и эгоистично. Без меня ты справишься? — значит оно, видимо. Справлюсь ли я без тебя — значит оно на самом деле — И тебя это устроит? — говорит Аркейд. Глаза привыкают к темноте медленно, а природная близорукость делает попытки различить хоть что-то и вовсе бесполезными, поэтому в тягучей тишине залитый чернотой, и оттого будто и вовсе несуществующий мир вздрагивает, и вздрагивает сам Аркейд, когда его лоб накрывает ладонь. Ленни выжидает секунды, пока дрожь пройдёт и разглаживает пальцем складку меж бровей и глубокие уже морщины выше. — Меня устроит то, что устроит тебя, — шепчет он. — Так ты не идёшь с караваном? — Это звучит безразлично, — презрев осторожные пальцы, хмурится сызнова Аркейд. — Нет, не иду. Ленни возится, укладываясь обратно, и перекидывает руку Аркейда, все так же тепло держа пальцами за ладонь, себе через шею, прижав плечом. Тискает, не отпуская, и Аркейду приходится сделать над собой усилие, чтобы расслабиться кисть — на таком уязвимом месте она лежит, и так это тревожаще. Когда Ленни начинает говорить, Аркейд запястьем чувствует вибрацию этих слов через тонкую его кожу. — Ты серьёзно думаешь, что безразличен мне? Он делает совсем короткую паузу, даже вдохнуть не успеть — Зачем тогда оставаться с человеком, которому ты безразличен? — Например потому, — бубнит Аркейд на грани слышимости.- Что этот человек не безразличен мне. — Спокойной ночи, док, — со смешинкой выдыхает Ленни и гладит его пальцы. Он просыпается до обеда, и караван ещё не ушёл — представляется возможность попрощаться с Алеком. День удушливо жаркий, и по такой погоде не стоило бы в предполуденное время выдвигаться по пустыне — но караван идет за ворота, на ту сторону, в относительно спокойный и безопасный мир не-Мохаве, и никто не воспринимает всерьез угрозу палящего солнца и жалящего ветра. — В дружественные земли, — смеется Алек, Аркейда похлопав по плечу. — В спокойные. Наконец-то. Собиравшемуся самому начать разговор Аркейду не приходится что-либо обосновывать или объяснять — даже рта раскрыть не успевает. — Жаль, что остаешься, — говорит Алек и улыбается шире на то, как Аркейд нахмурился, обводит его рукой снизу вверх. — Ты налегке. Значит, никуда не собираешься. — Не собираюсь, — кивает Аркейд. Улыбка Алека кажется ему грустной, а пауза натянутой, словно ему, многословному и легкому, вдруг не хватило слов. Мычат и тяжко дышат брамины, скрипят колеса телег, а шум голосов приглушается и смешивается задувающим с новой силой ветром. Бьются тенты и шатры, хлопают боками. Алек протягивает руку, и пожатие крепкое, ладонь у него твердая и шершавая, как плохо отшлифованная древесина. — Как соберешься вернуться в родные края, свяжись со мной? Думаю, нам найдется о чем поговорить. И его неуверенность почти граничит со смущением, даже голос проседает. Простой, милый человек, и все в нем как надо. — Конечно, — говорит Аркейд. — Как только, так сразу. Он уже вечером, после стремительно пролетевшего в трудах дня — новый караван пришел след в след уходящему, и дел хватило и врачам аванпоста, и интенданту, — привалившись спиной к стене, вытянув ноги и невидяще глядя, как так же плечом к нему сидящий на полу Ленни настраивает свой пронзительно бликующий зеленым пип-бой, в их узкой каморке, тела не чувствуя от усталости, чтобы занять ускользающее в сон сознание, Аркейд разберет день на кадры. Припомнит слова Алека и мысленно вернется в Калифорнию, чтобы после блужданий по улицам и пустырям разных мест и лет задуматься над этим понятием — «родные края». Где они вообще для него. Что это вообще — место рождения, место становления, или безопасное пространство, комфортное, где ты спокоен и стабилен? Или место, где тебя ждут? Это равно слову «дом», думает Аркейд. Возвращаться домой. Примерно одна смысловая нагрузка. Примерно одинаковая пустота в голове и груди при произнесении. Сколько про себя не тверди. — Курьер, — зовёт он, и Ленни плавно оборачивает голову, сверху вниз уставясь на сползшего по стене, полулежащего рядом, вплотную Аркейда. — Курьер на связи, — ровно отзывается. — Говорите, вас слушают. Аркейд улыбается ему и толкает плечом слабо; не оборачиваясь слышит короткий сухой щелчок — выключен пип-бой, зеленый свет погас, теперь только электрический фонарик освещает слабо комнатку. — Что ты представляешь при словах: дом? Родные края? Возвращаться домой? Ленни хмыкает, задумывается, а Аркейд продолжает бороться со сном, не очень понимая, зачем ему бодрствовать в целом, и задавать эти вопросы в частности. О решении никуда не идти с караваном он вообще не жалеет — это совершенно не входило в планы. Он и не думал о таком, пока не услышал, что другие думают. — Третью справа комнату в «Ковбое», — раздается снова голос Ленни. — Магазин Мика. М, еще ангары Анджело, точно. И Митча и Санни. Но не обязательно в Гудспрингс. Рекса и Короля. Нахмурившийся Аркейд с трудом воспринимает его слова — разница между тем, что он ожидал услышать и что слышит как пропасть. Вместо чёткой и однозначной дестинации — несколько разноудаленных мест. И имена. Почти все ему знакомые. — Погоди, — говорит Аркейд. — А если одно место? Дом он же должен быть один, по-хорошему. То где? — Как-то не конкретно, — причмокивает губами Ленни и сползает по стене совсем, так, что лежит, только затылком её касаясь чуть-чуть. — Есть какие-то правила, кроме точного места? — Не знаю, — тяжко вздыхает Аркейд. — Наверное, это место, где ты должен что-то особенное ощущать. Что-то…безопасное? Ценное? Твоё и только твоё? Несколько секунд Ленни думает. Потом цепляет Аркейда, выгнув руку, за ворот рубахи и тянет тоже лечь. Так, глядя в потолок, почему-то становится проще не уснуть. Голос Ленни рядом приглушённый. — Помнишь комнату в Джейкобстауне? С выломанной дверью, второй этаж, четырнадцать шагов от лестницы. Кровать стояла на кирпичах, ты мёрз сильно и спал в свитере, который был человеческий, но нашёлся у Маркуса? Аркейд помнит и неплохо — было не так давно. Там Ленни впервые увидел снег и там они играли в снежки, а потом не могли согреться, пришлось разводить огонь на обломках мебели прямо в довоенном камине в комнате, и даже он не стер красных отпечатков с рук. Было очень необычно. Ленни спал, влезши в тот же растянутый свитер вместе с Аркейдом, прижавшись к его спине, только руки в рукава не просунул, а обнял поперёк груди — так они и спали, с головой укрывшись одеялами. Очень хорошо помнит, это вызывает тёплый отклик в груди — но Аркейд совершенно не понимает к чему Ленни это. Кивает только. — И ещё станция эта, Гелиос, сколько мы там копались с тобой и Верой. И когда Кэсседи высадила двери в «Лихорадке» и прикончила Граффов, а потом с ней, раненой, мы кучу времени проторчали в подвале у Ральфа? А, ещё когда Король устроил вечеринку и всех на нее притащили, пришёл даже старик Бэн, а ты заснул у меня на плече ещё на половине концерта с этими их песнями. Похоже на альбом лучших моментов, улыбается уже широко Аркейд. Он помнит до сих пор, как они ругались тогда с Кэсседи — он бинтовал её, она терпела, и оба орали так, что пересыхало в глотке. Ленни тенью подкрадывался, приносил лекарства и воду и — не мешал. — Вот когда я об этом думаю, ощущение примерно одинаковое. Как ты сказал: безопасное, ценное и моё. Но только это не одно место, да? Люди одни, а место нет. Боже мой, думает Аркейд, закрывая глаза рукой, потирая лоб. Хмурится, как от боли. Какой ты умный мальчик — стучит в голове мысль. Насколько умнее меня. Так просто донести такое. Дом, думает Аркейд. Ленни тянется к фонарику и гасит его, а, возвращаясь на место накидывает на них одеяло и, вытянувшись, ногами проверяет ноги Аркейда — разут ли. — Дом это не место, — выдыхает Аркейд. — Так получается. — Видимо, — говорит Ленни.- Не у меня. — И не у меня, — усмехается невесело Аркейд. А про себя со странным, болезненным трепетом лелеет осознание, что дом этот у него есть. И он почти всегда с ним теперь.