"Дочурка"
12 сентября 2018 г., 22:34
Слова, обещания, желания… Это всё пустая трата времени. Слова совершенно ничего не значат, обещания пусты, а желания слишком неприличны, чтобы существовать. Пустые обещания давать нельзя, можно поплатиться жизнью. И бывает такое, что одно, вроде бы, безобидное слово может ранить больнее ножа. А вот если идти на поводу своих желаний, то можно лишиться всего на свете. И даже если после всего этого вы останетесь в живых, это еще не значит, что вы везунчик. Это значит, что вы будете мучиться до конца своих дней. Если, конечно, не решитесь сами оборвать нить жизни.
В этот день было пасмурно, что не радовало никого. Хотя, вряд ли это кого-то волновало. Всем явно было просто плевать на погоду и на то, что происходит вокруг. Ведь нужно успеть на работу, быстрее.
Быстрее-быстрее, как можно быстрее. Лишь бы успеть на работу. И в голове все мысли занимает работа.
Работа. Работа. Работа. Отчет. Цифры. Работа.
А ветер холодный, а небо тучами покрывается. А всё кругом такое серое, чужое. А небо всё больше и больше тучами покрывается, всё тяжелее и тяжелее. А тучи темные-темные, такие тяжелые и грозные. Они поглощают небо, поглощают солнце. Поглощают всё. Они явно сейчас голодны. Последний луч солнца так и не успевает коснуться земли… Тучи поглотили и его.
Момодзоно сидела в пустом классе и что-то писала в блокноте. Время от времени она поглядывала в окно и тихо хмыкала. На губах грустная улыбка, в глазах слабый огонек. Он слабый и еле заметный, но он есть. Он не потух. Этот огонек — это надежда. Надежда, которая все еще живет в Нанами, которая не потухла. Да, она потускнела и стала незаметной, но она всё еще отображается в ее карих глазах. Кто-то замечает этот огонек, а кто-то нет. Даже если и заметят, а толку? Никто не поймет и не узнает. Никогда. Обычный огонек, который играет в глазах каждого учащегося в этой школе. Поэтому бесполезно просить посмотреть в глаза. Они ведь не поймут ничего. Лишь плечами пожмут, да пойдут дальше, списав эту просьбу, на то, что девушке стало скучно и она решила привлечь таким способом к себе внимание.
Рукава темной кофты засучены выше положенного. Хотя, выше положенного или нет, уже значения не имеет. Её кожа молочная и тонкая, нежная. Его руки слишком крепко сжимают ее, они слишком сильно сжимают запястья. До боли и тихого хруста. Кричи не кричи, а больно. После этого синяки появляются сразу и выглядит это жутко. Сказать, что ударилась или упала? Пф, в эту чушь никто не поверит. Это как нужно падать или ударяться? Сколько раз-то? Нет, проще скрыть.
— Ведь нету здесь тебя… — произнесла шатенка, дописав очередное творение.
Да, последнее время она не расставалась с вдохновением. Только всё вдохновение уходило на стихи, что были посвящены одиночеству и грусти.
— Да нет, это полный бред… — раздраженно произнесла Нанами и тут же вырвала листок из блокнота. Она скомкала листок и собралась уже его выкидывать, как в дверях появился до жути знакомый мужской силуэт. Это был сам Синдзюро, собственной персоной. Правда, выражение его лица было не очень.
Увидев своего «друга», Момодзоно усмехнулась.
— Кого я вижу? — с ноткой насмешки сказала Момодзоно, стоя возле своего места. — Ты всё же решил прийти? Или ты соскучился по мне?
На это парень лишь хмыкнул и молча подошел к шатенке. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза парня, который тоже решил заглянуть в глаза своей подруги. Стояли они так несколько минут в молчании. Взгляды их полны равнодушия друг к друг, но они всё равно продолжают смотреть друг на друга. Настырно и не уступая друг другу.
— А ты, как я вижу, нет. — произносит Курама и взгляд его падает на правую руку девушки. Он берет её за запястье и поднимает правую руку вверх. — Я видел новенького, скоро он появится в классе.
Этот тон и улыбка не понравились Момодзоно. Она поняла, что он хочет снять все маски и раскрыть карты. Она попыталась отдернуть руку, но ничего не вышло. Она сделала только хуже. Его рука сжалась сильней, вызывая тем самым боль. Губы ее сжались в тонкую линию, взгляд наполнился строгостью, с легкими оттенками злости.
— Где же сейчас твоя смелость? — спросил парень с ноткой издевки. — Неужели она исчезла? Как жаль.
В коридоре послышались приближающиеся шаги и Нанами это услышала. Она решила опустить рукава, но ей не позволили. Она уже открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но не успела. Томоэ вошел в класс и увидел всю эту картину, которая началась совсем недавно, но уже должна закончиться.
— А вот и новенький… — произнес Курама, смотря прямо в глаза Момодзоно. Он слегка повернул голову влево. — Томоэ, да?
В ответ Томоэ промолчал и просто прошел к своему месту. Курама усмехнулся и лишь сильнее сжал руку Момодзоно. Нанами стиснула зубы, но головы не опустила.
— Я же вижу, что тебе не все равно. — продолжал говорить Курама. — Поэтому я прошу тебя посмотреть на ее руки. Просто посмотри. Ну, давай же, посмотри! Если не хочешь, чтобы она пострадала, то лучше посмотри.
— И что я должен увидеть? — равнодушно спросил Томоэ, посмотрев на руки Нанами. Он перевел свой взгляд на парня. — Что по твоему я должен подумать? Может, это ты оставил эти синяки.
Скорее, это не вопрос, а утверждение…
— Было бы все так просто… — тихо засмеялся Курама, ослабив хватку. — Но не волнуйся, скоро ты всё узнаешь. Правда, Нанами?
Курама отпустил руки шатенки и прошел к своему месту. Нанами же быстро опустила рукава, подошла к корзине, выкинула скомканный листок бумаги и вернулась к своему месту.
— Ублюдок… — прошипела Нанами, сжав руки в кулаки.
Вскоре появились и другие ученики. Они почти один за другим входили в класс, проходили к своим местам. Никто и не мог представить, что могло здесь произойти. Никто не знал, что произошло… Может быть, это и к лучшему?
Первым уроком литература. Прозвенел звонок, пришел учитель и все, как правило, поздоровались.
— Я задавала вам выучить стих, — произносит с улыбкой учительница. — Надеюсь, вы выучили и плохих оценок сегодня не будет. Акио, готова?
— Да, учительница. — мило улыбнувшись, ответила Рин.
Всё идет по канонам жанра, не правда ли? И все так гладко и спокойно, невероятно сказочно… Но только для других учеников. И лишь одна ученица знает, насколько мир противен и мерзок. Насколько бывает трудно и невозможно жить. Но зачем же о грустном? Во всем нужно искать плюсы. Во всем и точка. Как бы плохо не было, как бы жизнь вас не использовала. Нужно жить и бороться дальше. Не забывайте, что надежда всегда умирает, но только последней.
На перемене Акио и Хитоши подошли к Нанами. Рин начала расспрашивать, почему же Момодзоно вышла раньше их и ждать не стала. Так же Рин начала читать ей лекции о том, что Нанами глупа и слишком уверена в своих силах. Бедная Нанами сидела подперев рукой голову и смотрела на свою подругу. Она столько всего успела услышать в свой адрес, про свое поведение и легкомыслие. Ей даже немного смешно стало, что Рин вот так серьезно решила отчитать её. Не став слушать дальше, Нанами перебила подругу:
— Успокойся, Рин. Видишь, со мной всё хорошо. Я цела, жива и невредима. — спокойно говорила Нанами, стараясь не делать резких движений руками.
— Да, но ведь… — уже было хотела сказать Рин, но тут же почувствовала на своем плече руку Юкино. Она тяжело выдохнула. — Прости. Просто у тебя явно есть проблемы, но ты не говоришь, так еще и этот маньяк. За себя я волноваться не буду и даже не могу, а что же можно сказать про тебя. Я не могу не волноваться.
Выслушав Рин, Нанами поняла, что сказала свои слова грубо. Перегнула палку. Она сделала глубокий вдох и после выдох. Поднявшись со стула, Момодзоно обняла альбиноску.
— Ты тоже прости меня. — тихо сказала Нанами. — У меня просто плохое настроение. Я правда благодарна тебе за то, что переживаешь за меня, но это лишнее.
Альбиноска улыбнулась и уже развернулась на пятках, чтобы выйти как тут же остановилась.
— Ято? Что-то не так? — спросила «Ведьмочка».
В класс вбежал парнишка с темными волосами и карими глазами. Волосы были слегка взъерошены, дыхание частое. Видно, что бежал в класс сломя голову. Сообщив оставшимся в классе, что урока английского не будет, а вместо него будет физкультура, она побежал искать оставшихся троих. Почти все, кто находился в классе, с радостными мыслями отправились переодеваться. Лишь Нанами проклинала этот урок каждый раз, когда он начинался. Неохотно согласившись, Нанами направилась в раздевалку.
Быстро переодевшись, Нанами и Рин направились на улицу.
— Тебе придется снять эту кофту, Нанами. — говорила Рин, показывая рукава. — Учитель не разрешит тебе в ней заниматься.
— Я не могу её снять. — без подробностей ответила шатенка и скрестила руки на груди. — Я же не знала, что сегодня вместо английского будет физкультура.
Рин вздохнула и мягко улыбнулась.
— Хорошо, попробуем уговорить его разрешить тебе заниматься в этой кофте. — предложила Рин.
Нанами улыбнулась и поблагодарила «Ведьмочку» за понимание. А вот и звонок прозвенел, все собрались на площадке. Пришел учитель и быстренько пробежался глазами по ученикам. Его взгляд остановился на Нанами. Нахмурившись, он подошел к ней и стал сверлить взглядом.
— Что за кофта, Момодзоно Нанами? — строго спросил учитель, смотря в глаза своей ученицы. Нанами молча опустила глаза. — Момодзоно, я вас спрашиваю. Почему не по форме?
— Простите, такого больше не повториться. — извинилась шатенка, но учителя этот ответ явно не устроил.
— Снимите кофту, Момодзоно. — быстро, строго и холодно.
— Но… — уже было хотела возразить Рин, но строгий взгляд глаз учителя заставил её замолчать.
— Хорошо, я сниму, но только если вы разрешите мне не бегать. — предложила Нанами, протягивая учителю руку. — Что такое? Испугались?
— Смотри без шуток и сюрпризов. — строго сказал учитель, неохотно пожимая руку ученицы.
На такие слова Момодзоно тихо засмеялась. Быстро сняв кофту, она посмотрела на учителя.
— Нанами… — проговорила альбиноска, прижимая ладонь ко рту.
Вокруг послышался шепот и разные возгласы. Все что-то говорили, обязательно выставляли свою критику и недовольство на показ. Все хотели, чтобы милая и добрая принцесса объяснила им о том, откуда взялись эти синяки. А их много и все они явно не являются украшением или даже рисунком.
— Простите, без сюрпризов не получилось. — с толикой грусти произнесла шатенка, подходя к скамейке. — Вопросы, учитель, не задавайте пожалуйста. Я слезно вас прошу.
В один миг ее лицо стало серьезным. Или так показалось. Чтобы не тратить времени, учитель перевел взгляд на класс и начал урок, который начался уж давно. Помимо Момодзоно не стал бегать и Томоэ. Подойдя к скамейке, он сел возле Нанами и бросил на нее равнодушный взгляд.
— Ты в порядке? — как-то неуверенно спросил парень, снова посмотрев на свою одноклассницу.
Нанами лишь хмыкнула в ответ и накинула кофту на плечи. Томоэ понял, что ответа он так и не дождется. Направив взгляд на учителя, он усмехнулся пришедшим в голову мыслям. Вдруг он что-то заметил и начал быстро «бегать» глазами по площадке, выискивая того, кого меньше всего желает видеть сейчас.
— Ты не знаешь, где. — уже было начал Томоэ, но его тут же перебили.
— Курама? — получив кивок в ответ, шатенка продолжила. — Он постоянно прогуливает этот урок. Говорит, что не нравится находится в кучке идиотов.
Честно говоря, Томоэ просто пялился на Момодзоно. Ведь эта девчонка всё время молчит, а если и отвечает, то колко и холодно, не задумываясь о чем же всё-таки говорит. Ну, так думает Томоэ. Нанами заправила непослушный локон за ухо и посмотрела на своего собеседника. Холодно и безразлично.
— Что, язык проглотил? — усмехнулась Нанами. — У меня такое чувство, что ты увидел немого, который заговорил. Только эмоции у тебя хромают.
— Фальшивые нет. — усмехнулся в ответ Томоэ. — У тебя ведь так же?
— Соглашусь, в чем-то мы похожи. — поддержала парня Нанами и посмотрела на небо. — Знаешь, на самом деле я общительна. Но только если хорошо знаю человека.
В ответ Томоэ лишь промолчал. Сейчас ему хотелось кое-что спросить, но всё не решался. Начиналось ведь всё хорошо, а закончится не так складно, как начиналось. Он, конечно, воспитанный, но любопытство его лисьей натуры оказалось сильнее.
— Почему ты молчишь про него? — спросил Томоэ, даже не задумываясь о том, как он это спросил. Когда Нанами уже хотела задать глупый, но вечный вопрос, ее перебили. — Почему ты молчишь о том, кто оставил эти синяки. Это ведь Курама сделал, я прав?
От такого наплыва вопросов и наглости Момодзоно нахмурилась и сжала руки в кулачки. Она резко встала и бросила злобный взгляд на своего одноклассника.
— Тебе хватает наглости об этом спрашивать? — резко и без церемоний, глаза в глаза и с ненавистью. Чистой ненавистью, которая может убить. А если и не убить, то поранить. Сильно. — Это не он, сил ведь не хватит. Влюбился как мальчишка, вот ничего серьезного и не делает.
После этих слов Нанами оставила Томоэ наедине со своими мыслями. Он, конечно, с радостью пошел бы за ней сейчас, но не успел. Учитель окликнул его раньше. Выдохнув и цокнув языком, он направился в сторону так называемых «идиотов». Если быть честным с собой, то в чем-то Томоэ соглашался с мнением Курамы. И как бы ему не хотелось, как бы это не бесило и не затрагивало его гордость, он признал это.
***
Пустая ваза летит в стену и тут же разбивается на большие и маленькие кусочки. Эту же участь повторяет и бутылка, в которой остался алкоголь. Осколки валяются на полу, а жидкость оставила след на стене и полу. — Ты что-то имеешь против? — требовательный тон, что полон злости. Мужчина сдерживает злость, показывает недовольство. Да, конечно же он зол и недоволен тоном дочери, и заметить это легко. Быстрые и широкие шаги, неуверенные и даже неуклюжие движения. Всё это выдает его пьяное состояние. А Момодзоно стоит в середине комнаты и следит за своим «отцом». Она видит как дергаются его руки, как мечутся глаза по комнате. Замечает, как он сжимает и разжимает кулаки, как напрягаются скулы. — Да, имею. — отвечает и направляет строгий взгляд. Горе-отец сразу же вскидывает голову на такие слова и в удивлении расширяет глаза. — Мне плевать на мое тело, но не плевать на мнение окружающих. Слова начинают медленно проникать в мозг, что пропитан алкоголем и отравлен похотью. Руки расслабились, но дрожь заметна. Если, конечно, присмотреться. — Сегодня был урок физкультуры, — начала объяснять Нанами, продолжая выжигать дыру в мужчине. — И замаскировать синяки я не смогла, так как произошло это неожиданно. Я не знала. — И что же ты намереваешься мне этим сказать? — нетерпеливо спрашивает мужчина и делает шаг вперед. А голос дрожит. — Я хочу сказать этим, дорогой папочка, что пришлось снять кофту, и все узрели то, чем ты меня одарил. Подарок оценили все, но никто не заикнулся. А после уроков учитель устроил мне допрос по поводу моих разукрашенных рук. Не всем нравится твой подарочек. Всё это она говорила с такой ненавистью и яростью, что мужчине даже стало на минуту не по себе. Его любимая «дочурка» никогда в таком тоне с ним не разговаривала. Она вообще с ним не разговаривала с той ночи. Он слышал ее голосок лишь в постели. Всё остальное время ни звука. Да и вообще, в этом доме не слышны голоса. Это редкость. — Пришлось сказать, что на меня напали. Ты же не хочешь, чтобы приехала полиция и начала разбираться, верно? Да и больше мне точно не поверят. А мне тоже как-то не хочется проблем. И все эти слова она выплеснула на него ядовито и злобно. Каждое слово — капелька яда, песчинка страха. Он понял, что она права, что говорит правду и не шутит. Злобы и непонимания нет. Нет того недовольства и нетерпения. Есть лишь страх. Дикий страх. И она увидела этот страх. Это человеческое, дикое и поистине жуткое чувство. Чувство, которое испытала на своей шкуре. И этот горе-папаша тут же заметался. Он ходил из сторону в сторону, что-то бубнил и бурчал себе под нос. Хах, он так сейчас похож на загнанного в угол дикого зверя. Она видит эту черту ребенка в нем. Эту черту испуганного ребенка. А ведь в ту ночь она выглядела так же. Тот же загнанный в угол дикий зверек, тот же испуганный ребенок. Только еще была боль. Тут же только мерзость лишь от одного вида этого мужчины. — Ты права, я должен дать тебе передохнуть… — заявляет мужчина, смотря в пол. — Я тебя трогать пока не буду, но запомни, что это не навсегда. Послушав эту дрожащую речь, Нанами усмехнулась. — Ты боишься ответственности за меня. — заявила она, сложив руки на груди. Мужчина вопросительно изогнул бровь. А Нанами решила продолжить: — В тот день, когда к нам заявилась полиция, ты тоже строил из себя бедненького и ничего не знающего папочку. Ты так же метался из стороны в сторону, говорил, что не знал, что твой друг — пьяница и конченная сволочь. Но только я знала правду, видела всю эту ложь. И мне стало так противно и мерзко… Она говорила и говорила. Она высказывала свое мнение о том дне, когда какая-то добренькая соседка вызвала полицию, ведь слышала детские крики, плач и даже стоны. Она вспоминала всё то притворство, тот дрожащий голос и те глаза, что нагло лгали и выдавали мужчину. Но всем было плевать на его глаза, ведь они были отравлены его лживой речью о выдуманном друге, с которым произошел несчастный случай. Может быть, если бы хоть кто-то заглянул в его глаза, хоть кто-то увел девочку подальше от этого изверга и попросил рассказать правду и она бы призналась, то сейчас бы так сильно не страдала. Сейчас бы не было всего этого. Ни кошмара, ни ужаса и страха. Ничего. Лишь счастье и беззаботный смех. Беспечные улыбки и настоящие эмоции. Искренние. Ей бы не пришлось грязно врать на каждом шагу. Всем и каждому. Даже тем, кого любит и кем дорожит… Вдруг Нанами подошла к своему «отцу» и положила свою тоненькую руку на его плечо. — А знаешь, мне так хотелось им все рассказать. — прошептала она, чуть поддавшись вперед. — Рассказать о том, какая ты мразь и как ты издевался над собственной дочерью. Какие мерзости ты вытворял в стенах того дома. Но знаешь, я ничего не рассказала, ведь все еще любила тебя и слепо надеялась на то, что скоро это пройдет. — Это в прошлом, детка. — грубо, но в тоже время нежно сказал он, схватив шатенку за руку и чуть приблизив к себе. — Сейчас там о нас даже и не вспоминают. Самое главное — это сейчас себя не выдавать. Ты же знаешь, как я не люблю переезды… Как не хочу причинять тебе боль и убивать того милого паренька. Кстати, вы с ним мило смотритесь. Вот так. Грубостью на грубость, нежностью на нежность, колкостью на колкость. Вот так они и живут. Отвечая друг другу. Не думая и не медля. А лишь автоматически отвечая. Будто так нужно, будто положено. Ведь это уменьшает боль, заставляет осознавать то, что ты принимаешь все эти издевки и мерзости. Принимаешь и прощаешь. Привыкаешь и не обращаешь внимания.
