Дави его нахер! Это мой бывший!

      День — зеркальная противоположность предыдущего. Это видно так ярко, что походит на карикатуру. Ненавижу карикатуры.       Кто ты такой?       Ты, чертов незнакомец, который изменил мою жизнь так, как никто не мог этого сделать.       По спине пробежали мурашки...       Неужели... Неужели он Бог? Всесильная сущность, способная перекроить мир?       Пальцы мелко затряслись. Я сжал бумажку и быстро задышал. Стало по-настоящему страшно. Я попал.       Насколько глубоко?       Настолько....!?       Танцую скорее на рефлексах. Партнерши подскакивают, изгибаются, ловлю, поддерживаю, тяну мысок. Никто особо не отвлекает от тяжелых мыслей, я и так в последнее время редкий гость на танцах, им надо пользоваться возможностью.       Бреду по кривым улочкам, ноги — не свои. Душа — чужая. Все неправильное.       Дом как на фото. На часах девять тридцать. Стою, смотрю через забор на единственное окно, в котором горит свет. Задыхаюсь. Прошу у прохожего сигаретку. Протягивает. Зажигает.       Благодарю, затягиваюсь.       Кольца дыма, непроизвольный кашель. Красный огонёк, тлеющий, красивый. Стираю с губ привкус дыма. Мда... Тушу сигарету о забор и бросаю под ноги.       Легче не стало.       — Готов? — раздаётся голос за спиной. Мелодичный, уже довольно знакомый.       Оборачиваюсь, встречаясь взглядом с Максимом. Он скалится, предвкушая что-то особенное.       — Что ты такое? — спрашиваю в лоб. Голос звучит глухо, словно не я говорю.       Парень начинает ещё шире улыбаться, чему-то дико радуясь.       — Всему своё время, Никит. Пойдём, я думаю, пора тебе отомстить за все.       Надо было развернуться, сказать, что я передумал, но, казалось, это все усугубит. Словно я уже отказывался много раз и это очень плохо кончалось.       Мы спокойно зашли через калитку и прошествовали через скромный огород. Там ничего не росло кроме сорняков — учителю было откровенно некогда заниматься ещё и цветочками/огурчиками. Кое-где проглядывал густо растущий борщевик, рядом с забором раскинулась высокая крапива, клевер прилично разошёлся по всему огороду и покрывал его, наперевес с одуванчиками, высоким зелёным ковром. Чуть дальше были видны бочки с дождевой водой, проржавевшая ванна с ней же, покрышки, видимо от трактора, больно большие, рукомойник с примитивным механизмом, высокая кривая яблоня и покосившийся уличный дом уединения. Больше ничего разглядеть не удавалось — на улице было довольно темно. Через забор перепрыгнул тощий кот и шустро перебежал нам дорогу, ускользая к соседям. Послышалось характерное «мяу».       Весна — время орущих котов, посадок растений и депрессий у учеников и студентов.       Наконец, мы дошли до входной двери. Максим деликатно постучал и через пару минут она открылась.       На пороге стоял Николай.       Он был в халате, с легкой щетинной на впалых щеках, под глазами образовались почти что черные круги. Свет из дома помогал получше рассмотреть учителя. Его всклокоченные, в разы более седые, чем раньше, волосы, бледные поджатые губы, следы пятен на простом сером халате, узел которого был близок к тому, чтобы развязаться. Он стоял босиком, держа одну ступню на другой, видимо, чтобы не замёрзла. От учителя несло алкоголем. И не сказать, чтобы дорогим.       — Добрый вечер! — приувеличенно радостно воскликнул Максим и приобнял мужчину за плечи, совершенно не брезгуя перед его помятым видом. — Помнишь, я говорил тебе, что сегодня твоя жизнь изменится? — спросил он Николая.       Тот заторможенно кивнул, глядя в пустоту. Не человек — кукла.       — Тогда впусти нас в свой очаровательный дом.       Мужчина кивнул ещё раз и прохрипел надломленным голосом, отступая в глубь дома:       — Проходите.       Все, что происходило дальше, сложно описать словами. Сознание помутилось, крики учителя смешались в монотонный плачь, кровь разлеталась во все стороны, напряжённые мышцы гудели. Стоял тяжелый металлический запах, смешанный с вонью урины и дерьма. Что-то постоянно хлюпало, рвалось, булькало и срывалось на надломленный визг. Яркий алый, мутный бежевый, чёрный... Мокрый и горячий цвет переплетался в агонии отвращения перед человеческим нутром. Людские органы крайне омерзительны.       Но насилие над насильником — какая тавтология — приносило в то же время невиданное счастье. Я упивался его болью, криками, вывернутыми конечностями и раскрытыми настежь органами, только раз почти что придя в себя, когда заметил собственное отражение в зеркальной поверхности ножа, который схватил не глядя.       Бледный, весь в мелких алых пятнышках, глаза горят синим светом, а губы растянуты в сумасшедшей улыбке.       Звон упавшего ножа привлёк внимание Максима, который предпочитал наблюдать из кресла за моими зверствами. Он вопросительно поднял бровь, но я лишь отмахнулся, возвращаясь к своей жертве.       Нет, я ещё не закончил. Пока он дышит я буду продолжать...       Вот его пульс слабеет.       Танец умирающего тела подходит к своему лирическому завершению.       Смерть.       — Тебе надо помыться, — спокойный голос вырывает сознание из пелены белого. Монотонные движения, холод оголенной кожи. — Да ты весь трясёшься, давай, залезай в ванну...       Покорно следую указаниям, цепляясь пальцами за холодный кафель. Они непослушно скользят, обжигаясь льдом поверхности. Ложусь, ощущая мерзкий холод, глаза слепит лампа. Тёплые капли дождя... Нет, не дождя, проточной воды, льются на бледную кожу. Волосы мокнут, мышцы расслабляются, закрываю усталые глаза, сжимаю себя в крепких объятьях. Сердце гулко бьется, пахнет мылом, кровью, смертью.       Все закончилось, я смог... Я отомстил.       Перекошенное тело учителя валяется где-то там, в гостиной. Что с ним делать? Не знаю...       — Давай погорячее сделаю? — спрашивает голос. Отрицательно мотаю головой. — Ну, как хочешь.       Холодные руки моют мое тело, трут мочалкой, мягко пенят светлые волосы. Я, словно пьяный, накаченный под завязку наркоман, едва ли ощущаю и понимаю происходящее. Вырываются фрагменты, но теряется суть.       Незаметно засыпаю, чтобы очнуться через пару-тройку часов уже одетым и лежащим на диване.       Смотрю на настенные часы — пять утра. Долго же я спал.       — Проснулся, наконец, — слышу голос. Поворачиваю голову и киваю.       — Тогда нам пора убираться отсюда. От тела сильно несет, — существо, которое лишь притворяется человеком, брезгливо морщится. Интересно, я теперь тоже... существо? Вместо вставшего поперёк горла вопроса, говорю другое:       — Да, конечно, спасибо, Макс, — вымученно улыбаюсь, на что парень лишь машет рукой.       — Только надо бы ещё и дом сжечь. А то больно много улик.       ***       Звенящий удар сердца, манящее бесконечное пустого и густого воздуха. Затягиваюсь дурной сигаретой, отжатой у местного алкаша. Я редко курю, поэтому организм бунтует. Стираю с губ привкус дыма, смотрю на небо. Сегодня облачно и воздух полон гари. Недалёко дом сгорел. Дом учителя.       Тушу сигарету и бросаю в забитую под завязку мусорку. Резкий ветер путает светлые волосы. Сейчас, именно что сейчас, что-то значимое закончилось. И началось другое... Руки помнят жар умирающего тела. Мозг вспоминает раз за разом мельчайшие движения, запахи, вкусы. Невыносимо чётко, дико, словно я прямо сейчас оказался в ловушке собственного демона.       Мне не следует переживать из-за Николая, хотя, мысль, что все тайное... Нет! Нет! Нет! Ни кто не узнает об этом!       Закусываю губу. Новый этап жизни, приветствуй же меня!       Максим разрешил закончить последний год в школе, «спокойно и ненавязчиво» став моим одноклассником. Для всех это было нормой. Никто не замечал странностей нового ученика, выглядевшего взрослее любого школьника, игнорирующего все возможные правила поведения и морали, строящего из себя не пойми что.       Максим часто говорил, что рад подобному отпуску. Ему нравилось сидеть со мной за партой и тихо нашептывать разные истории, пудрить мозги учителям своим диким взглядом. Он наслаждался цирком, который создавал вокруг. И все словно сходили с ума.       Я перестал ночевать дома, подсел на успокоительное и перечитывал «Мастера и Маргариту», чтобы хоть как-то разобраться в мистическом существе, которое решило нянчиться со мной. На ум часто приходили аналогии на Демона Врубеля, но, возможно, рядом развлекался и сам Сатана.       Максиму льстили мои догадки.       Он создавал вокруг цирк, вскрывая тёмные стороны людей, будто гнойники на уродливом теле. Школа превращалась в филиал ада. Появились жалобы на головную боль, обмороки, крики и разборки. Люди сильно заболевали, пара человек покончили с собой. Из туалетов все чаще слышались стоны, из столовой — крики и звон бьющейся посуды. Кого-то тошнило, кто-то опасно играл с ножами, кидая их в стены и огорчаясь, что не попал в людей. Плачь и страдания, смех и радость наполняли коридоры. И это было жутко, казалось, только для меня. Можно было найти в этом отблеск картины Брейгеля «Избиение Младенцев», но ни одно жуткое произведение искусства не могло передать то ощущение беспомощности, что я ощущал.       — Прекрати это! — шипел я Максиму, на что тот удивлённо вскидывал брови.       — Я ничего не делаю.       — Делаешь, чертов демон! — закипал я. — Пусть они перестанут вести себя как...       — Как звери? — уточнил Максим довольно холодно. — Рядом со мной многие люди раскрепощаются, становясь собой. А под кожей все мы — лишь звери. Я очень рад, что ты не из них, маленький ангел. Мое влияние обходит тебя стороной.       — Не особо и обходит, — заметил я, на что парень лишь улыбнулся.       — Если будешь зубоскалить, устрою здесь студию, как у Климта. Ты же знал, что у него в помещении находилось по пятьдесят натурщиц, которые занимались любовью? Представь всех этих школьников... Грандиозно и аморально заполняющих коридоры...       — Только оргии здесь не хватало.       Максим улыбнулся, но как-то вяло. Видимо, демон решил, что эта идея достойна реализации.       Выпуститься из разбитой школы, близкой к краху и разрушению, было облегчением. Документы об окончании школы, правда, совершенно не грели душу. Но только в тот же миг Максим потащил меня по стране, усадив иногда водителем, но чаще пассажиром, в своей новой машине. У демона был план мест, которые он должен посетить, и более заминок быть не должно. Максим пытался быть милым, вводить в курс дел, дотрагивался до меня, вызывая дрожь, ненавязчиво улыбался, словно всего того треша с школой и не было. На подкорке сознания тем временем словно что-то жужжало. Оно становилось навязчивее с каждым днём и от этого дико болела голова. Я тогда ещё не знал, что Максим с первой встречи пытался ввинчивать в мой мозг любовь к себе. Только у него не получалось.       Если бы я знал об этом тогда, возможно, понял бы, почему этот непонятный монстр в один момент как с цепи сорвался.       Ему просто надоело ждать ответной любви. Анализируя поступки почти рядового кровососа, я в итоге понял движение его мыслей и планов.       Он думал, что меня покорит его сила, что я поддамся его чарам и ауре загадочности. Он думал, я псих, который наслаждается страданиями, ведь увидел безумство в глазах ангела в момент потрошения личного зла. Когда я не начал наслаждаться ими, этими чужими страданиями, в школе, с ужасом глядя на то, как общество приобретает дикую форму, кровосос сменил тактику, становясь милым и все сильнее пытаясь влиять на слабое человеческое сознание.       Но он был не самым... терпеливым вампиром. Голод брал своё.       Поэтому однажды я очнулся в отеле посреди ночи и обнаружил темную острую тень, сверкающую серебром глаз.       — Какой же ты неправильный человек, — шипела тень. — Как же долго я хотел подобрать к тебе ключик, но, видимо, придется действовать грубо. Я слишком голоден.       Сердце дико забилось в груди, ладони вспотели. Я резко сел на кровати, сжимая одеяло и смотря, как заворожённый, на худую фигурку у окна.       — Господи... — прошептал я.       — Не поможет. Пора тебе расплатиться за мои труды...       Были ещё слова, не очень много, но я их не запомнил. Запомнил лишь, как подорвался к двери, чтобы убежать и позвать помощь, хотя понимал — мне никто не поможет.       А потом укус. Резкий, острый. Кровь вибрировала в венах, исчезая в пасти демона. Парализация.       Тихий шёпот, который я, в отличии от предыдущих слов, запомнил дословно:       — Я увожу к отверженным селеньям,       Я увожу сквозь вековечный стон,       Я увожу к забытым поколеньям,       Был правдою мой зодчий вдохновлен.       Я высшей силой, полнотой всезнанья и первою любовью сотворен,       Древней меня лишь вечные созданья       И с вечностью пребуду на равне       Входящие оставьте упованье.* Ты знал, что ад был сотворён в любви, мой милый?       Тело в последний раз в моей жизни поглотил мрак.