Не тревожь моё небо

      После смерти бабушки я редко позволяла себе вспоминать о ней. Осознание, что самого близкого и родного человека отныне и впредь никогда не будет рядом, уничтожало изнутри. Поэтому я прибегла к единственному, как мне казалось, верному решению. Я заставила себя вычеркнуть из памяти трогающие сердце воспоминания о человеке, который значил для меня слишком много. Это казалось безумным и вопиющим шагом. Однако боль притупилась. Мне стало легче.       Лишь в редкие дни я позволяла себе вспомнить лицо и повадки бабушки. Несмотря на возраст, она была на редкость энергичной женщиной. Она любила шуметь, упрямиться, а также скандалить и дерзить. По сей день я помню стойкий аромат её духов, вперемешку с сигаретным дымом и лаком для волос, которым был полностью пропитан наш неказистый домик. Каждое утро я заставала её на кухне, курящей в форточку и кричащей что-то на телевизор, после чего она шутливо хлопала меня по затылку и поторапливала в школу.       Теперь же я не могу перестать вспоминать о ней и своём детстве. Думать о родителях и жизни, которой меня лишила одна жестокая авария на ночном шоссе. Все выходные проходят в игнорировании назойливого стука в запертую дверь и мучительной бессонницы. Каждый раз, как я опускаю голову на прохладную подушку, мною овладевают мысли о предсмертной агонии родителей, и я начинаю задыхаться. И сколько бы таблеток снотворного я ни глотала, всё заканчивается неизбежным ночным кошмаром.       — Нила, милая, ты уже проснулась? — слышится тонкий голосок Гвинет утром понедельника, и я, не поднимая головы с подушки, перевожу безжизненный взгляд на дверь. — Брайан немного приболел и остаётся дома. Так что мы с Ричардом сами отвезём тебя сегодня в школу, хорошо? Нила, ты меня слышишь? Нила?       Я оставляю её вопрос без ответа и перевожу взгляд на потолок, обрамлённый изысканной лепниной. Разглядываю затейливый орнамент и стараюсь не зацикливаться на том, что всё это время она знала о злодеянии Ричарда и всё равно выбрала молчание. Однако жгучая обида в который раз не даёт вдохнуть полной грудью, и я, сорвав с себя одеяло, закрываюсь в ванной. Встаю под холодные струи душа, чтобы взбодриться после бессонной ночи, а в голове набатом бьётся неутихающая мысль — ни один из них не посчитал меня достойной правды.       Даже Брайан предпочёл годами пичкать меня сплошным враньём, вместо того чтобы раскрыть глаза на истинную причину, вынудившую Ричарда удочерить меня.       — Ты всё-таки проснулась, — с напускной бодростью восклицает Гвинет, как только я спускаюсь вниз и с вялым видом занимаю место за обеденным столом. — А я-то уже хотела идти и снова будить тебя.       — Ага, — угрюмо протягиваю я, потянувшись за чашкой кофе, и в столовую заходит Ричард.       При виде его непроницаемого лица я тут же мрачнею, и мой и без того слабый аппетит окончательно пропадает. Впервые с момента ссоры мы сталкиваемся лицом к лицу, и он даже не пытается извиниться за причинённую мне боль. Только молчаливо потягивает крепкий кофе и изредка кивает на сбивчивую болтовню Гвинет, которая старательно заполняет давящую тишину.       Наблюдая за его холодной сдержанностью, я нервно сжимаю тканевую салфетку, лежащую на коленях. Хочется кричать и крушить посуду, вскочить на ноги и высказать ему всё, что накопилось. Однако я лишь демонстративно встаю из-за стола и молча ухожу. Пусть считает меня неблагодарной и упрямой, но я отказываюсь сидеть напротив него и изображать счастливую семью.

~ххх~

      — Майкл, пожалуйста, не забывай про тени. А вы, ребята, соблюдайте тишину. Никто не любит работать, пока другие гомонят, — слышится мягкий голос учительницы изобразительных искусств, которая медленно вышагивает по классу и заглядывает в работы учеников. — Нила, уже середина занятия. Пожалуйста, просыпайся и берись за работу. Тебе осталось совсем чуть-чуть, чтобы всё закончить, — на этот раз она обращается ко мне, пока я неподвижно сижу перед мольбертом и тону в своих мыслях.       Вымученно кивнув, я бездумно беру первую попавшуюся кисть и, набрав краску, подношу её к полотну. До срока сдачи осталась всего неделя, однако у меня нет ни малейшего желания спешить, чтобы всё закончить. В голове туман, а на сердце слишком неспокойно, и я просто замираю. Прокручиваю в голове разрушительные события последних дней и даже не надеюсь, что вскоре всё уляжется и мне станет легче.       Лишь когда приходит неожиданное сообщение и учительница делает мне замечание из-за включённого звука на телефоне, я выхожу из оцепенения. Поднимаю глаза на свою картину и понимаю, что безвозвратно испортила её одним лишним мазком краски. Мой взгляд всего секунду скользит по результату моей долгой и кропотливой работы, после чего я резким движением протыкаю картину кистью и, схватив сумку, шумно покидаю класс.       Внутри всё колотится, пока я иду по пустому коридору в никуда и судорожно хватаю воздух ртом. В руке повторно вибрирует телефон, оповещая о новом сообщении, и я бросаю короткий взгляд на загоревшийся экран.       И тут же замираю.       Мир вокруг будто замирает, и я дрожащими руками открываю документы, которые мне зачем-то отправил Ричард. В голове успевает пронестись десяток тревожных мыслей, но я всё равно оказываюсь не готовой к тому, что вижу.       — Нет, нет, нет, — шепчу я, когда моя реальность в одночасье разбивается на миллиард осколков.       Передо мной оказываются подписанные бумаги на квартиру, купленную на имя бабушки, и банковские выписки о денежных переводах на общую сумму свыше миллиона. Я снова и снова перечитываю разбегающийся перед глазами текст, но его суть остаётся неизменной. Я чувствую, как мою грудную клетку будто бы сдавливают раскалённые тиски, и начинаю лихорадочно качать головой, отказываясь в это верить. Не может быть, чтобы всё это время бабушка имела доступ к таким деньгам. Это обязано быть какой-то хитростью или же уловкой!       Ведь если окажется, что это не так… значит она сознательно морила меня голодом и истязала.       Стоит мне всего на секунду представить бабушку в роли безжалостной злодейки, как по щекам катятся предательские слёзы. К горлу поступает тошнота, и я на дрожащих ногах бегу в ближайший туалет. Заворачиваю за угол и именно в эту злосчастную секунду врезаюсь в прогуливающего урок Александра.       — Извиниться — язык отвалится, или что? — ворчливо бросает он, когда из-за столкновения его телефон оказывается на полу. А затем замечает мои слёзы, и в одно мгновение меняется в лице. — Нила? Что случилось?       Я пытаюсь ему сказать, что полностью в порядке, однако из горла вырываются лишь жалкие, сдавленные всхлипы. Я понимаю, что ещё секунда, и меня вот-вот стошнит прямо на его глазах. Так что игнорирую его взволнованный оклик и врываюсь в уборную, попутно бросая все вещи на пол.       Я склоняюсь над унитазом, и грудь разрывается от едва переносимой боли. Меня трясёт, в ушах звенит, а из-за слёз я ничего не вижу. А затем в туалет забегает Александр, и мне становится в сотни раз невыносимее.       — Уйди, — прошу я и, не желая, чтобы он это видел, отталкиваю его от себя рукой.       Но Кинг отказывается уходить. Вместо этого он собирает мои волосы в небрежный хвост и, пока меня тошнит, бережно водит ладонью по спине, отчего мне хочется ещё сильнее разрыдаться.       Когда ужасный приступ наконец проходит, я старательно прячу от него глаза и подхожу к умывальникам, чтобы привести себя в порядок.       — Нила, ты?.. — шепчет Александр, растерянно наблюдая за мной через зеркало, и делает осторожный шаг в мою сторону.       — Всё нормально, — я обрываю его заметно дрожащим голосом, и по щекам снова текут непрошеные слёзы. — Умоляю тебя, уйди, — жалостливо шепчу я и закрываю рот ладонью, чтобы заглушить горький плач.       Кинг всего мгновение наблюдает за моими жалкими попытками успокоить саму себя и, не выдержав, прижимает меня к своей груди. Как только я оказываюсь в его объятиях, гордость и жалость начинают разрушительную борьбу, и я цепенею. В один момент мне хочется оттолкнуть его и притвориться, будто всё в порядке, а в другой… Нет. Мне невыносимо даже думать о таком. Поэтому я слабо упираюсь и неразборчиво прошу, чтобы он оставил меня одну и ушёл. Но он только крепче прижимает меня к себе.       — Я не стану ничего спрашивать. Но я буду рядом, — сердобольно говорит он, и я… просто сдаюсь.       Александр ласково водит руками по моей спине, а я, уткнувшись лицом в его рубашку, рыдаю навзрыд. До тех пор, пока сильнейший необъяснимый страх не высасывает из меня весь воздух, и я оседаю на пол с ужасным чувством, будто сама смерть дышит мне в затылок.       — Всё хорошо. Всё хорошо, — успокаивающе произносит Александр, когда ловит мой полный страха взгляд, и оседает рядом. — Это просто паническая атака. Ничего страшного. Главное, дыши.       Я слышу его голос словно сквозь толщу воды, когда опускаю голову на его часто вздымающуюся грудь и прикрываю измученные глаза. Александр продолжает говорить со мной, нежно водит ладонью по волосам. Пытается вернуть меня в реальность. Но его слова становятся неразборчивым шумом, который я не в силах разобрать, и в следующий момент чернильная темнота поглощает всё вокруг.

~ххх~

      Когда я обессиленно открываю глаза и вижу знакомые стерильно-белые стены спальни Кинга, меня овивает крайнее смятение. Голова раскалывается от давящей, тошнотворной боли, и я приподнимаюсь в постели. За окном стоит поздний вечер, и я, неуверенно встав на ноги, тревожно ищу свои вещи. Как вдруг дверь в комнату бесшумно открывается, впуская ослепляющий свет из коридора, и мы с Александром встречаемся взглядом. Он застывает в проёме, а я неловко переминаюсь с ноги на ногу и тяну края футболки вниз, чтобы прикрыть голые бёдра.       Не знаю и знать не хочу, кто переодевал меня в его одежду.       — Я как раз пришёл, чтобы разбудить тебя, — скованно объясняется он, включая свет, и смотрит куда угодно, лишь бы не на меня. — Как ты себя чувствуешь?       — Бывало и лучше, — смущённо протягиваю я и не отрываю взгляд от белоснежного ковра. Одно только облегчение — ни одной мне сейчас до невыносимости неловко. — Сколько времени я здесь провела?       — Я привёз тебя домой ровно в полдень.       — А сейчас сколько?       — Чуть за девять, — говорит он, и я поднимаю на него шокированный взгляд. — Я правда пытался разбудить тебя после обеда, но в полудрёме ты ещё упёртее, чем обычно.       — Понятно, — киваю я и снова тяну края футболки, чувствуя себя совершенно голой, и Кинг тут же спохватывается и отводит взгляд.       — Ты только не подумай, — нервно произносит он, когда его цепочка мыслей сходится с моей. — Ты запачкала форму, так что я попросил Дебору тебя переодеть. Я бы не… не посмел. В общем, подожди минуту, и я принесу твою чистую одежду.       — Ага, — мычу я, и он спешно покидает спальню.       Как только дверь за его спиной закрывается, я понуро обнимаю себя за плечи. Близится глухая ночь, и я всё ещё не дома. А Ричарду и Гвинет, кажется, совершенно всё равно. Я подхожу к дивану и, присев на самый край, замечаю, что телефон не пережил падение на кафель в туалете. Однако отнюдь не трещины на экране меня расстраивают.       Ни одного пропущенного звонка или сообщения от них.       Я открываю переписку с Ричардом и перед глазами вновь документы, в действительность которых я отказываюсь верить. Снова и снова я вчитываюсь в мелкий шрифт, отчаянно ищу несостыковки в датах, подписях и именах. Но ничего не нахожу. Всё указывает на то, что лгут мои затуманенные воспоминания, а не сухие факты, и я прячу лицо в ладонях. Делаю глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями, и в груди медленно зарождается почти слепая вера, что правда ещё не до конца потеряна. Ко мне приходит одна дерзновенная идея, и я, ещё не до конца продумав все детали плана, чётко для себя решаю, что ни за что не отступлю.       — Могу войти? — деликатно спрашивает Александр, слегка приоткрыв дверь, и я его впускаю. — Держи, — протягивает он мне стопку выглаженной одежды, и на долю секунды наши взгляды снова встречаются.       — Могу я?.. — неуверенно шепчу я, а в груди неприятно щемит от воспоминаний наших ссор и недомолвок. — Могу я одолжить у тебя немного денег?       — В зависимости зачем, — настороженно отвечает он, и я неловко мнусь на месте. У меня нет сил придумывать убедительные причины, а рассказывать о своём, возможно, слегка рисковом плане слишком страшно. Он ведь запросто может воспротивиться и под конвоем вернуть меня домой.       — Пожалуйста, просто поверь мне.       — Прости, но не тогда, когда ты в таком состоянии.       — Клянусь, я не собираюсь делать глупости или бросаться под автобус. Мне просто нужны деньги на пару дней, и после я сразу же вернусь домой.       — Так ты собралась куда-то ехать? — он тут же ловит меня на необдуманном признании, и я запоздало сжимаю губы.       — Я хочу вернуться в родной город и кое-что узнать.       — В таком случае, я еду с тобой.       — Но!..       — Я обещал Брайану присмотреть за тобой, пока ты здесь. Поэтому нет, Нила. Я никуда не отпущу тебя одну, — бескомпромиссно говорит он, и я смотрю на него с мольбой. — Я не стану вмешиваться. Обещаю. Мне просто нужно знать, что ты в порядке.       — Хорошо, — после минутного колебания соглашаюсь я, и он, заметно смягчившись, говорит мне переодеваться и выходит в коридор.       Как только за дверью стихают его шаги, я торопливо звоню Брайану, чтобы попросить об одном пустячном деле. Спустя один непродолжительный гудок он поднимает трубку, и я со слабой улыбкой вслушиваюсь в его излишне тревожный голос.       — Со мной правда всё хорошо, — в который раз повторяю я, когда появляется возможность ответить на один из сотни его вопросов. — Кинг согласился отвезти меня в Коннеллсвилл, поэтому ты можешь привезти мне вещи на пару дней?       — Папа психанёт, если узнает.       — Знаю, но…       — К тому же он и так весь на нервах после того, как я сказал ему, что ты осталась на эту ночь у Бонни. Долго он твоё исчезновение терпеть не будет.       — Знаю, но… пожалуйста, — слёзно прошу его я, и он вздыхает.       — Ладно, — сдаётся он, боясь меня расстроить. — Жди меня через полчаса.       Я тихо благодарю его и отключаюсь. А едкая обида на Ричарда и Гвинет ненадолго отступает. Всё-таки они заметили, что я «пропала».       — Где она?! — доносится взволнованный возглас Брайана с первого этажа, и в следующую минуту он врывается в спальню и крепко сжимает меня в своих объятиях. — Мне очень-очень жаль, что всё так вышло, — говорит он, и я знаю, что он искренен со мной. — Папа сильно переживает за тебя, но ты ведь его знаешь… Не умеет он признавать вину.       — Ага, — киваю я и крепче прижимаюсь к его груди. — Брайан, — шепчу я, в конце концов решившись спросить его о том, что долгие дни мучило меня по ночам. — До того как меня удочерили… Ричард хотя бы раз упоминал обо мне?       — Всего один раз, — после некоторого раздумья отвечает он. — Мне было восемь, когда я подслушал ту ссору родителей. Моя мать орала на папу из-за измены с Гвинет, и в какой-то момент прозвучало твоё имя. Тогда я подумал, что ты их внебрачная дочь, и сильно обозлился на тебя за это. И только спустя годы я случайно наткнулся на документы, связанные с деталями твоего удочерения, и папе пришлось объяснить мне, как именно вы были связаны друг с другом.       — Вот как, — протягиваю я, сглатывая непроходящий ком, и он целует меня в макушку. После чего спешно прощается, боясь попасться за побег из дома, и уходит.       — Переодевайся и спускайся вниз, — говорит Кинг, когда поднимается ко мне с сумкой Брайана и оставляет её на диване. — Быстро поужинаем, а затем поедем.       — Спасибо, — шепчу я, не поднимая глаз, и он, задумчиво кивнув, уходит.       После душа я обматываюсь гостевым полотенцем и подхожу к спортивной сумке. Поначалу мне слегка неловко, когда я в поиске подходящего комплекта нахожу скомканное нижнее бельё. Но затем я натыкаюсь на красное бикини, и смущение сменяет слабая улыбка. Брайан, идиот… Купальник-то мне зачем в середине декабря?       Покачав головой, я надеваю спортивные штаны и белую футболку, поверх которой накидываю бледно-розовую просторную рубашку. Привожу в посредственный порядок растрёпанные волосы и спускаюсь вниз на кухню, где с заметным удивлением застаю заканчивающего с готовкой Кинга.       — Тебе помочь? — спрашиваю я и, пройдя вглубь комнаты, с мягкой полуулыбкой разглядываю малость подгоревшую еду.       Александр просит помочь с сервировкой, и я подхожу к указанному ящику, где хранятся ножи и вилки.       — Твоя мама ведь не в городе? — как бы невзначай протягиваю я, пока расставляю тарелки и приборы, и с его стороны слышится невольный смешок.       — Не волнуйся. Её не будет в стране до пятницы, — уверяет он меня, и я с заметным облегчением выдыхаю.       Последнее, чего бы мне хотелось — это выслушивать её оскорбления и замечания по поводу моего болезненного вида.       Когда всё готово для позднего ужина, я занимаю место напротив Кинга и, игнорируя еду, целенаправленно тянусь за кофе. Кинг бесшумно ест, изредка поглядывая на мою пустую тарелку, а я неохотно жую захваченное из тумбочки печенье. Несмотря на то что за последние три дня я практически ничего не ела, мне хватает одного лишь вида запечённого с картофелем лосося, чтобы к горлу подступила тошнота.       — Пожалуйста, поешь. Ты выглядишь ужасно истощённой и худой, — вдруг произносит Кинг, и я на мгновение замираю. А после опускаю взгляд на своё костлявое запястье и сглатываю комом вставшее печенье. — Истощение и саморазрушение не лучший способ отомстить, ты так не думаешь? — продолжает он, и затем пододвигает ко мне салат. — Пожалуйста.       — Меня стошнит, — несмело объясняюсь, но он непреклонен.       Сдавшись под напором его заботы, я позволяю ему наполнить свою тарелку и нанизываю на вилку кусочек заметно пережаренной рыбы. Я неохотно откусываю крохотный кусочек под его неотрывный взгляд и, сразу же сглотнув, мотаю головой. Это слишком для моего слабого желудка, но Александр отказывается это понимать и, не проронив ни слова, встаёт из-за стола.       — Куда ты?.. — недоуменно протягиваю я и наблюдаю, как он подходит к холодильнику и что-то ищет на нижней полке.       — Поешь хоть это, — говорит он, возвращаясь, и ставит передо мной ведёрко моего любимого мороженого.       Точно такого же, какое мы ели на берегу моря, пока задушевно болтали. А после…       — Спасибо, — шепчу я и берусь за десертную ложку.       — Слава богу, — выдыхает он, замечая, что мороженое я ем куда активнее, чем рыбу, и возвращается к своей тарелке.       Часы указывают на десять, когда Александр собирает нужные ему в поездке вещи и мы покидаем дом. Захватив с собой пару подушек и серый плед, я занимаю переднее сидение и поджимаю под себя ноги. Я разглядываю невидящим взглядом тёмный пейзаж за окном, пока на фоне играет ненавязчивое радио, и невольно проваливаюсь в свои мысли. Думаю о бабушке, о Ричарде. О своих словах, сказанных во время ссоры и, не выдержав, заставляю себя перестать, иначе снова окажусь на грани срыва. Я плотнее кутаюсь в уютный плед и сосредотачиваюсь на планах, ждущих меня с приездом в город.       Поскольку в документах, полученных мною этим утром, значится адрес купленной квартиры, я решаю в первую же очередь навестить нынешних жильцов, чтобы задать им несколько вопросов. Но в первую очередь, конечно же, следует найти приличный отель, чтобы Александр мог отоспаться.       Взглянув на него краем глаза, я про себя решаю, что обязательно отблагодарю его за всю помощь, как только поездка подойдёт к концу. И не успеваю я отвернуться, как он ловит на себе мой взгляд, и мои щёки покрываются предательским румянцем. Я тут же опускаю стыдливый взгляд на колени и отворачиваюсь к окну. Несколько минут в салоне царит звенящее молчание, а музыка, как назло, играет слишком тихо. Атмосфера между нами становится особенно напряжённой, и я мысленно корю себя за эту досадную оплошность.       — Ты беременна? — резко, неожиданно и с сердечным замиранием спрашивает Александр, и я, не веря своим ушам, перевожу на него ошарашенный взгляд.       — А сам как думаешь?       — Я серьёзно, Нила, — раздражается он. — Если ты беременна, тебя нужно вести к доктору, а не в соседний штат.       — Ты сейчас издеваешься надо мной? Или просто лишние килограммы разглядел?       — Нила! — он окончательно выходит из себя.       — Да мне буквально не от кого беременеть! Что за глупость?       — Ну, не знаю. С Коулманом ты неплохо поладила, — сквозь зубы цедит он, и я устало качаю головой.       — Я не беременна, — говорю я нарочито строгим тоном.       А про себя невольно добавляю, что если бы кто и мог соблазнить и уложить меня в постель, то только он.       Не желая продолжать, Александр сдержанно кивает и своим молчанием ставит точку в этом бессмысленном конфликте. Я тоже не пытаюсь продолжить разговор, и следующие несколько часов мы проводим в абсолютной тишине. Дорога ожидаемо тянется бесконечной пыткой, и только когда Кинг окончательно выбивается из сил, он оборачивается ко мне с предложением сделать незапланированную остановку на ближайшей стоянке, чтобы отдохнуть.       Я согласно киваю, хоть и не чувствую сонливость, и, пока он спит, достаю из кармана телефон. Пару часов я бездумно листаю страницы занудной книги, которую забросила ещё несколько месяцев назад, а затем невольно обращаю взгляд на Кинга. На его идеальные черты лица, манящие губы, и в который раз его красота мешает мне здраво думать. Не давая себе отчёта, я тянусь к нему и аккуратно, чтобы ненароком не разбудить, заправляю за ухо мешающую ему прядь волос. Очерчиваю острую скулу подушечкой большого пальца, а затем резко осознаю, что творю, и отдёргиваю руку. Оцепенев от собственного жеста, я поспешно разворачиваюсь к нему спиной и молюсь, чтобы он спал, а не притворялся. Иначе я прямо сейчас сгорю здесь со стыда.