Не тревожь моё небо

      Таким я его себе и запомнила. Маленький, тихий, невзрачный и немного грязноватый городок, население которого не превышает десяти тысяч человек. Мы проезжаем вдоль частных домов, и дети, играющие посреди дороги, с весёлыми криками разбегаются в разные стороны и с любопытством разглядывают необычайно дорогой для этих мест автомобиль. Миновав жилой квартал, Александр выезжает на главную площадь, в поисках единственного во всём городе отеля, а я обвожу удручённым взглядом потускневшие, одноэтажные здания, стоящие здесь не одно десятилетие. И мои воспоминания о детстве ускользают от меня всё дальше.       — Ну и до какого числа вы собрались тут оставаться? — небрежно спрашивает немолодая работница стойки регистрации, и я в который раз убеждаюсь, что не следовало ожидать первоклассного обслуживания в этом загнивающем отеле.       — До завтрашнего дня, — отвечает Кинг и, оперевшись рукой о ресепшен, устало потирает глаза. — Нам подойдёт любой номер с двумя кроватями. Желательно президентский люкс. В крайнем случае…       — Ага, конечно, — насмешливо фыркает женщина, перебивая его на полуслове. — Будто у нас тут такое есть. «Президентский люкс»! Ишь, придумал.       — Просто дайте нам ключи от вашего лучшего номера, и мы пойдём, — вмешиваюсь я, и она, пробубнив что-то об избалованных детишках, протягивает нам ключи. — Второй этаж, налево. Всего доброго.       Натянуто попрощавшись с несговорчивой работницей, мы поднимаемся в наш номер по изношенной лестнице, ведь лифт, судя по запылившейся табличке, уже несколько месяцев находится в ремонте. Я оглядываюсь по сторонам, замечая обшарпанные стены коридора и подозрительные пятна на ковре, и, заходя в номер, надеюсь хотя бы на чистое постельное бельё.       — Ты ведь просил двухместный, да? — недоуменно протягиваю я, стоит мне осмотреться и не найти второй кровати.       — Плевать, — бросает Кинг и, не раздеваясь, обессиленно падает на диван. — Занимай отдельную комнату с кроватью, а я посплю здесь.       — Нет. Лучше ты… — я порываюсь отказаться, но он уже утыкается лицом в диванную подушку и за считанные секунды засыпает. — Ну ладно, — шепчу я в тишину и, минуту помявшись на одном месте, закрываюсь в ванной, чтобы переодеться в одежду потеплее.       Затянутое грозовыми тучами небо предвещает сильный дождь.       Быстро перекусив злаковым батончиком и пакетированным соком, найденным в полупустом мини-баре, я на всякий случай оглядываю номер перед своим уходом. И, не удержавшись, накрываю спящего Александра тёплым пледом. Знаю, я обещала ему дождаться, пока он отоспится, и не действовать в одиночку. Но… Я не хочу вовлекать его в драму моей семьи. Не хочу, чтобы он, в случае сокрушительной неудачи, снова видел меня в слезах. Поэтому я бесшумно покидаю номер и торопливо иду на поиски квартиры, жильцы которой могут пролить свет на события, случившиеся шестнадцать лет назад.       — Кажется, здесь, — шепчу я, когда после часа блужданий наконец-то нахожу нужную мне улицу, и подхожу к приличному жилому комплексу.       Выждав, когда из здания выйдет пожилая пара, я незаметно проскальзываю через медленно закрывающуюся дверь и сразу забегаю в лифт. При мысли, что всего лишь четыре этажа разделяют меня от ответов на мои вопросы, внутри всё сжимается от волнения и страха. Я делаю глубокий вдох, едва сдерживая внутреннюю дрожь, и, стоит дверям лифта разъехаться, бросаюсь искать квартиру под номером четыреста восемь.       — Вот она, — выпаливаю я, как только замечаю её, и, начисто позабыв о всяком приличии, начинаю барабанить в дверь.       Но никто не открывает.       Я в неверии отступаю назад и оглядываюсь по сторонам. Неужели этим всё и закончится? Проделать такой долгий и утомительный путь, чтобы постучать в запертую дверь и не получить ответ. На мгновение я застываю, не зная, что делать дальше, и вдруг из соседней квартиры выходит пожилой мужчина. Судя по его нахмуренному лбу и плотно сжатым губам, он догадался, что это я так неистово стучала в дверь. Но прежде чем он успевает отчитать меня за нарушение порядка, я перебиваю его и прошу сказать, где сейчас находятся жильцы.       — Вы о Дженне? — оторопело протягивает он, почёсывая седой затылок. — Она, должно быть, ещё на работе.       — Дженна?.. — с лёгкой ноткой волнения переспрашиваю я, и моё сердце пропускает несколько ударов.       — Ну да, Дженна Гилберт. А вы, прошу прощения, кем ей приходитесь? Я вас тут раньше не видел.       От его слов я на несколько секунд впадаю в ступор. Дженна Гилберт? Неужели он только что сказал, что здесь проживает Дженна Гилберт? Моя родная тётя, оборвавшая со мной все связи, когда бабушка умерла, а меня забрали в детский дом? Однако, как? Как она, являясь простой учительницей, смогла позволить себе трёхкомнатную квартиру в самом центре?       — Извините, но вы случайно не знаете, как я могу её найти? — дрожащим голосом спрашиваю я.       — Вам, милочка, достаточно просто обернуться, — говорит он, глазами указывая за спину, после чего уходит к себе в квартиру.       А я оборачиваюсь, не веря своим глазам.       Может, моя тётка и постарела за эти восемь лет, но я всё равно узнаю её, когда она идёт ко мне навстречу и с кем-то увлечённо болтает по телефону. У Дженны, которую я помню по стоявшим дома фотографиям, всё те же тёмные пушистые волосы, широкая челюсть и нос с горбинкой, отчего в ней так легко угадываются бабушкины черты.       — Подожди. Я тебе перезвоню, — недовольно тянет Дженна, стоит ей встретиться со мной взглядом и нахмурить брови. — Эй, малолетка! Ты ещё кто такая? Чего у квартиры моей?.. — говорит она, собравшись со мной скандалить. А затем, вглядевшись в моё лицо, резко замолкает. — Нила, — с ужасом шепчет она и прижимает ладонь к губам.       — Не расскажешь, как заработала на квартиру стоимостью в шестьсот тысяч, работая простой учительницей младших классов?       — Ч-что? — с заметной нервозностью произносит она.       — Ответь на вопрос, — требую я, а внутри всё холодеет при виде её бегающих глаз.       — Нила, девочка моя! — приторно-сладко восклицает она, как только понимает, с какой целью я сюда пришла, и с неестественно широкой улыбкой пытается приобнять меня за плечи. — Столько лет прошло, что я тебя едва узнала. Так похорошела, аж глаз не отвести. Давай ты зайдёшь ко мне. Посидим, поговорим. Не будем же мы, в самом деле, стоять в коридоре как не родные.       — Где ты взяла деньги на квартиру, — я продолжаю настаивать, отталкивая её руку.       — Я не понимаю…       — Хватит лебезить и просто ответь на заданный вопрос!       — Послушай, Нила, — тревожно начинает она, когда наконец-то понимает, что я не намерена с ней задушевно болтать о жизни. — Я… Я всегда держалась в стороне от вещей, происходящих в доме мамы. Знаю, жизнь с ней была не лёгкой, но, опять же, я к этому отношения не имею. А что касается квартиры и банковских счетов, то к ним я получила доступ только со смертью мамы. До этого она сама распоряжалась всеми выплатами от мистера Нерфолкса.       — О каких деньгах может идти речь, если мы с ней годами голодали! — выкрикиваю я, и она, на мгновение умолкнув, окидывает меня колючим, слегка озадаченным взглядом.       — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я сказала всё, что знаю, а ты устраиваешь истерику, требуя от меня невесть чего, — говорит она, и я сжимаю кулаки. — Так что если на этом всё, то уходи. Здесь тебе больше нечего делать.       — Надеюсь, ты будешь гореть в аду, — с ненавистью выплёвываю я и спешу к лифту, отказываясь её больше видеть.       Выбежав на улицу, я резко теряю силу в ногах и опускаюсь на рядом стоящую скамью. Обрывочные мысли о тяжёлом детстве носятся в голове сумбурным вихрем, и я прикрываю глаза, чтобы успокоиться и обдумать следующий шаг. Нельзя опустить руки, когда я так близко подобралась к разгадке прошлого, которого почти не помню. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы остудить медленно закипающую внутри ярость, и цепляюсь за последнюю надежду.       Быть может, с момента, как я исчезла с родной улицы, прошло больше семи лет, но я уверена, что всё ещё остались те, кто помнят бабушку и меня. Как-никак, в крошечных городках, как этот, развлечений совершенно нет, поэтому люди склонны от скуки обсуждать старые скандалы и драмы чужих семей. Воодушевившись мыслью, что пережитые мной невзгоды всё так же свежи в памяти бдительных соседей, я выравниваюсь и с тревожным чувством иду к родному дому, который часто приходит ко мне в ночных кошмарах.

~ххх~

      «Как же он изменился», — проносится грустная мысль, когда я стою перед заросшим густой травой участком, на котором едва ли можно разглядеть мой старый дом.       Пока я осматриваюсь вокруг, каждая минута моего непростого и одинокого детства встаёт перед глазами. Вспоминаются дни, когда я разрисовывала мелками уже заросшую травой плитку, бродила по заднему двору и разглядывала деревья, при этом безнадёжно надеясь увидеть белку.       — Вам что-нибудь нужно, юная леди? — вдруг слышится чей-то голос, возвращающий меня в реальность, и я машинально оборачиваюсь.       Чуть поодаль я вижу женщину в преклонном возрасте, стоящую на веранде и с любопытством разглядывающую меня. Мне требуется всего мгновение, чтобы посмотреть в её уставшие глаза и узнать в седовласой старушке ту самую соседку, которая в особенно голодные дни спасала меня небольшими свёртками еды. И в груди становится ужасно глухо и тяжело.       — Нет, — я качаю головой и, приобняв себя за плечи, подхожу к ней ближе. — Я просто прогуливалась неподалёку и случайно наткнулась на этот жуткий дом. Вы, случайно не знаете, что случилось с его жильцами?       — А зачем это вам?       — Простое любопытство, — отвечаю я, тщательно обдумывая каждое неискреннее слово. — Мои дальние родственники какое-то время подумывали о его покупке, но местные их деликатно от этого отговорили.       — Оно и ясно, почему, — задумчиво кивает она, поглядывая на обветшалую крышу.       — Могу я… узнать почему?       — Предлагаю выпить чашечку горячего чая за беседой. Эта история отнюдь не из коротких и простых, — она открывает дверь своего дома и кивком головы приглашает меня зайти к ней в гости.       При мысли, что она охотно согласилась рассказать мне историю моей семьи, моё сердце на мгновение замирает. Я поднимаюсь по небольшой лесенке и захожу внутрь дома, попутно благодаря ей за гостеприимство. Как и во всех старых домах, внутри стоит затхлый, не очень приятный запах сырости и почему-то чеснока, но я к нему быстро привыкаю. А когда старушка заводит меня в уютную гостиную и разливает по чашкам горячий чай, я чувствую лишь мягкий аромат трав и свежего лимона.       — Я переехала в этот дом вместе со своим мужем, когда мне едва стукнуло девятнадцать лет, и уже тогда по соседству жила Бернадетт. О мёртвых плохо не говорят, но… она была весьма неприятной личностью. До ужаса скандальная и упрямая, и оттого мне крайне нелегко жилось с ней столько лет, — она на секунду останавливается, чтобы сделать глоток чая, а я молчаливо соглашаюсь, поскольку бабушка всегда любила скандалить и дерзить. — Мужа у неё и в помине не было, так что смею предположить, что обе дочки были от разных мужчин. Старшую зовут Дженна, а младшую — Николь, — говорит она, и моё сердце на секунду замирает. Впервые при мне упоминают имя мамы, и от того хочется то ли заплакать, то ли улыбнуться. — К слову, вы с младшенькой удивительно похожи лицом. Она тоже была светленькой и хрупкой девочкой. Жаль только, пустилась во все тяжкие, будучи ещё совсем девицей, но что уж поделать.       — Что вы имеете в виду? — я чересчур эмоционально переспрашиваю, но старушка этого не замечает.       — У неё была дурная слава, если ты понимаешь, о чём я, — уклончиво говорит она, отведя грустный взгляд, однако я упрашиваю её ответить прямо. — Как бы тебе так объяснить… Ну что уж, ладно, скажу как есть. Николь с малых лет предалась разврату и нередко была с мужчинами за деньги. На фоне этого даже её наркомания не кажется столь аморальным делом, — протягивает она, осуждающе качая головой, а я забываю, как дышать.       Нет, этого не может быть. Это просто сплетни. Моя мама не могла быть проституткой и наркоманкой! Старушка, должно быть, спутала её с другой. Мне хочется немедля вскочить на ноги и, закричав во всё горло, обвинить её в омерзительной клевете.       Однако…       Я невольно задумываюсь о своих постоянных и необъяснимых проблемах со здоровьем, которые тянутся со мной с младенчества, и нервно кусаю губы. В памяти всплывает, как первые два года Ричард почти что каждую неделю возил меня по бесконечным обследованиям, после которых напряжённо шептался с докторами, выписывающими мне всё новые лекарства.       — Целых два года мой бывший муж пользовался услугами Николь, — говорит она, и от этих слов внутри меня что-то ломается. — Когда я узнала об этом, то едва рассудка не лишилась. Неделями не могла ни есть, ни спать. Ох, боже, боже. Как сейчас помню взгляды горожан, после того как я выставила того подлеца за дверь, — шепчет она, поглядывая на окно, через которое виднеется задний двор моего дома.       — Какой она была? — хриплю я, нервно сжимая края толстовки.       — Николь? Она всегда была главной красавицей и обворожительной сердцеедкой нашего маленького городка. Этого у неё было не отнять. Одноклассники теряли голову, стоило ей только взглянуть на них, и за это местные девчонки пускали про неё ужаснейшие сплетни. Но затем она встретила того парнишку Нейта, и слухи обернулись правдой. Он познакомил её с наркотиками, и она стала падшей женщиной в свои юные восемнадцать лет, — говорит старушка, берясь за сердце, и чашка с блюдцем начинают дребезжать в моих руках. — Поначалу я её жалела, молила сойти с этого грешного пути. Предлагала помощь… Но в ответ Николь подожгла моё крыльце, и мне пришлось оставить свои попытки, — подытоживает она, сделав несколько глотков чая, и затем заговаривает о Дженне, которая, в отличие от сестры, считалась неприветливой дурнушкой.       Я вполуха слушаю о посредственных успехах моей тёти в университете и неотрывно смотрю на сверкающий стерильной чистотой деревянный пол. Во мне по-прежнему нет душевной силы признаться самой себе, что мои идеализированные фантазии о безупречной и непорочной маме только что разбились о жестокую реальность. Я продолжаю отчаянно искать для неё оправдания и объяснения, но всё оборачивается непроходящей болью в сердце.       — Не могу сказать, как это произошло, — под конец старушка решает вновь вернуться к рассказу о моей маме, и я поднимаю на неё стеклянные глаза, — но в двадцать четыре года Николь забеременела. Один лишь бог знает, был он её клиентом или парнем. Но одно я могу сказать точно. Даже в положении она продолжила употреблять. А Джордж, будущий папаша, сам же её этой дрянью и снабжал. Наркоторговцем он был, — с тихим осуждением тянет она. — К этому моменту, думаю, ты и сама понимаешь, что для этой пары всё закончилось весьма печально. Когда их малютке едва стукнул годик, они что-то употребили, сели за руль и… к сожалению, разбились.       — А что стало с их ребёнком? — дрожащим голосом спрашиваю я о себе и ногтями впиваюсь в своё предплечье, чтобы острая боль помогла отвлечься.       — С самого начала Бернадетт противилась рождению ребёнка. Поэтому, когда она взяла её под свою опеку, всё ожидаемо обернулось ещё одной трагедией, — качает она головой, а я отчаянно делаю вид, будто сказанное не разрывают моё сердце на куски. — Девочка постоянно ходила в старом тряпье, несмотря на то что какие-то деньги в семье всё же были. Из-за этого другие дети считали бедняжку изгоем и издевались. А зачастую к этим издевательствам присоединялась и сама Бернадетт. Стоило ей напиться, как она приходила в ярость по малейшему пустяку и, виня малютку за смерть Николь, избивала её всем, что только под руку попадало. Я до сих пор помню, как она по пьяни избила её палкой за то, что та разрисовала оставленный блокнот. Господи, как громко она кричала… Я никогда не забуду этот истошный вопль боли и мольбы остановиться.       — Но разве в таком случае полиция и органы опеки не должны были вмешаться? — шепчу я с мучительной надеждой, что это лишь сильно преувеличенная правда. Бабушка в самом деле находила подзатыльники и шлепки действенными способами повлиять на мои детские капризы. Однако мне трудно вспомнить хотя бы один удар, сопровождавшийся криками и крупными слезами.       — Должны были, — грустно кивает она, и я не выдерживаю и откидываюсь на спинку кресла. — Я звонила им бесчисленное количество раз, подавала жалобы, но всё безрезультатно. В их глазах она была дочерью опустившейся проститутки, поэтому её побои считались вынужденной мерой, на которую Бернадетт шла, чтобы воспитать из неё достойного человека. Эх, бедняжка… Так намучаться из-за бездушных взрослых. Ещё и в таком нежном возрасте. Просто ужасно.       — Действительно ужасно, — произношу я надломленным голосом и отчаянно ищу предлог уйти, ибо ещё минута и я разрыдаюсь прямо перед ней. — Уже довольно поздно. Думаю, мне пора, — резко встаю я и, не обращая внимания на её растерянный вид, выдавливаю из себя благодарную улыбку. — Спасибо за историю и чай. Всего вам доброго, — прощаюсь с ней и выбегаю из дома в кромешную темноту.       Осознание, что у соседки не было ни одной причины мне нагло лгать, причиняет боль такой силы, что душа трескается на части. Слёзы начинают катиться по щекам, стоит мне сделать несколько шагов в неизвестность, и вдруг я снова слышу голос старой леди, навеки застрявший в голове.       «Он познакомил её с наркотиками, и она стала падшей женщиной в свои юные восемнадцать лет. Противилась рождению ребёнка. Виня за смерть Николь», — вихрем проносятся выворачивающие наизнанку слова, и я в истерике сжимаю уши, пытаясь их как-то заглушить.       Беззвучный плач усиливается, но обжигающие кожу слёзы утирает внезапно хлынувший дождь. Затянутое чёрными тучами небо предвещает сильный ливень, и я на ватных ногах иду к лавочке, чтобы укрыться от тяжёлых капель под кроной размашистого дуба. Я неподвижно сижу на холодном металле и смотрю мёртвым неподвижным взглядом себе под ноги. Прерывистые воспоминания и слова соседки, словно кусочки пазла, сходятся воедино, и я вижу полную картину своего безрадостного детства. Несправедливые и взбалмошные упрёки бабушки теперь объясняются её пристрастием к алкоголю. Разрешения бродить по пустым улицам глубокими ночами оправдываются не её заслуженным доверием, а полным безразличием, и я прячу лицо в ладонях.       Какой же я была все эти годы дурой, раз воображала себя хоть кем-нибудь из них любимой.       — Какого чёрта, Нила?! — внезапно слышится озлобленный знакомый крик, и я поднимаю опустошённый взгляд на тяжело дышащего, полостью промокшего Кинга. — Я весь вечер ищу тебя! Ты где была?! — вопит он, будучи вне себя от злости, и я кусаю себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы вновь не разрыдаться.       Однажды он уже видел моё залитое слезами лицо. Второй раз показывать ему это ни к чему.       — Ждала, когда дождь закончится, — говорю я осипшим голосом после минутного молчания.       — Он закончился полчаса назад, — с раздражением замечает он. — Телефон почему выключен? Я пытался дозвониться, но ты сперва сбрасывала мои звонки, а потом и вовсе отключила его. Чёрт, Нила! О чём ты вообще думала?! Ты ведь обещала, что будешь держать меня в курсе, и не станешь исчезать! — кричит он, и я не сразу, но всё же понимаю, что он отчитывает меня отнюдь не из-за вредности, а потому что сильно переживал.       — Я… — стоит мне только рот открыть, чтобы тихо оправдаться, как Александр перебивает меня и продолжает читать нотации, у которых, я уверена, нет видимого конца.       — Ты хоть понимаешь чего мне стоило тебя здесь найти? Да я буквально весь город обошёл, чтобы!.. — свирепствует он, и я, в попытке заставить его умолкнуть, подхожу к нему и обнимаю.       Я смыкаю руки за его спиной под курткой, и, прижавшись к нему, чувствую согревающий жар его тела. Долгие секунды Кинг стоит неподвижно, шумно дыша у моей макушки. Словно ему требуется несколько мгновений, чтобы свыкнуться с мыслью, что я способна так открыто проявить перед ним свою слабость. Но затем он медленно касается моей спины, и я оказываюсь крепко прижатой к его груди.       Мы стоит посреди пустой дороги в полной темноте. Александр бережно водит ладонями по моей спине, а я, как могу, оттягиваю конец объятий. Ведь как только он отпрянет, мне придётся посмотреть ему в глаза и лживо объясниться за свой неожиданный порыв. Не могу же я в конце концов сознаться, что чувствую себя до того паршиво, что мне просто необходима его близость и поддержка. Поэтому когда проходит несколько длинных минут и Кинг мягко отступает, запаниковавшая я говорю ему глупейшую на свете вещь.       — Холодно просто, — шепчу я робко и, сделав несколько шагов назад, на секунду стыдливо зажмуриваю глаза. Понятия не имею, что со мной не так, но я только что в самом деле пыталась оправдаться тем, что замёрзла. — Надеюсь, твоя машина недалеко? — поспешно добавляю, чтобы опередить вполне оправданный вопрос опешившего парня: «Ты дура?».       — Что?.. А, нет. Я пешком шёл, — в его голосе слышится непрозрачная растерянность, но он, к счастью, воздерживается от вопросов, и мы возвращаемся в отель в глубокой тишине.