О плохих привычках

Коннор снова оказался прижатым к стене. Он чувствует кулаки, сгребающие ткань рубашки и невыносимо тёплое человеческое дыхание. Не то чтобы ему не нравилось ощущение тепла на коже, но сейчас это дыхание напротив хочется перекрыть. — Ну, так ску-у-учно, — протягивает Гэвин над его ухом, — даже никакой реакции не покажешь. Мне так нравится, когда ты шипишь и дёргаешься. Знаешь, такой огонь появляется во взгляде. Ну, дава-ай… Если он отреагирует, то будет два варианта событий: либо Гэвин станет приставать к нему чаще, либо он сам не остановится и сможет даже ударить. «Слишком много эмоций для такого… муда… неприятного человека», — одёрнул сам себя андроид. Нельзя, вот тут должна быть черта. Если сорвётся, то не сдобровать обоим — Гэвину, потому что у Коннора внечеловеская мощность в руках, и Коннору, потому что предаст собственные принципы. Сейчас в нём будто нет злости. Он притворяется, что её нет. — …Или у тебя яиц не хватает? Есть, но он недостоин этой злости. Кто более силён? Что значит «сила»? — Мужественность измеряется не яйцами, детектив Рид, — и Коннор с лёгкостью поменял позицию, вдавив мужчину в прохладную поверхность стены, — и не умением нецензурно выражаться. — он приподнял Гэвина над полом, сжав обеими кулаками итак мятую футболку. — Неизвестно, кто из нас больший мужчина. Коннор отпустил его и быстро ушёл, пропав за углом.

***

Что значит «сила»? Самоконтроль? Умение отключать чувства в сложных ситуациях? И где предел этой силы? Тысяча вопросов в его беспокойной голове зудят неприятным роем, ни на минуту не отпуская в состояние бессмысленного, отупляющего покоя. Он не хочет знать, где этот предел — чтобы узнать, надо через него перейти. Сила это, вероятно, то, что он ничего не чувствует, когда находит кровь на верхнем и среднем гвоздике. Заставляет себя не чувствовать, когда машинально кладёт два пальца на язык. Результаты анализа получены. Ах, да, камеру кто-то сломал. Что и ожидалось — кто бы стал карабкаться наверх просто так. На записях всё чисто, будто действовал невидимка. Он возвращается в дом, и эти тысяча вопросов отпадают, оставляя за собой мнимый гул. Не верь глазам своим, не верь ушам своим, не верь сенсорам. Но Коннор и установил камеру для того, чтобы убедиться — пришли за ним. Хэнк для стрелявшего лишь случайная жертва, промах, но промах громадный. Ошибка, за которую ему, Коннору, можно зацепиться. Он тут же приходит в себя. Хэнк не чей-то промах. Это его друг, лучший человек, с которым он общается. Это багровое, медленно расплывающееся пятно на футболке, как цветок, который крадёт его дыхание и заливает кровью лёгкие, и убийственно спокойный синий цвет глаз, с каждым выдохом становящийся все глубже, и глубже, и… «Нет!..», — мужчина еле успевает оборвать собственную мысль. Ему больше не нравится тёмно-алый цвет. И васильковый тоже. Нечего читать — Коннору кажется, что он прочитал всё на свете, нечего смотреть по телевизору — одна грязь и пошлость. «И нечего слоняться по дому», — всплыл в голове обрывок фразы Хэнка из какого-то разговора. Хочется уйти в спящий режим на неделю, но он не позволяет себе. Сегодня он попытается пойти по самому краю, если вообще поймёт где этот край находится. Он проходит по всему дому медленным, вдумчивым, но уверенным шагом, гасит свет, распахивает шторы и открывает жалюзи. Сегодня у Коннора не будет вальсов и этюдов, льющихся из динамиков наушников, не будет книг в руках, не будет разных домашних хлопот. Андроид медленно сел на диван, выпрямив спину и положив руки на колени. Затем, на миг поколебавшись, выкрутил чувствительность сенсоров, оптических блоков и слуха на максимум. Полночь. Коннор пытается разгадать дела Маркуса и Хэнка. Со стороны, вероятно, выглядит так, будто он просто бешено вертит взглядом из стороны в сторону, но это не что иное, как пляска фактов и анализа перед глазами. Если этот и этот факт сопоставить с предыдущей цепочкой, можно выявить портрет… Если анализ выявил подобный состав, можно предположить… Если в сумме рассмотреть обстоятельства А, Б и В… То ничего не получится. Час ночи. Он чувствует краткий период облегчения. Что-то внутри него улеглось, успокоилось. Странное, мутное такое успокоение, подобное тому, когда он висит на волоске от провала, на волоске от смерти (а бывало и такое), но видит только программу. Только этой «подстраховки» нет. «Два часа», — отстукивают часы в гостиной. Где-то за окном взвыла собака, за ней другая. По дороге проехала машина. И больше ничего — стук часов и полная тишина. Коннор не совсем понимает, помогает ли ему этот звук, или наоборот, раздражает. С одной стороны, этот тихий отсчёт, раздающийся эхом по гостиной помогает ему держаться всеми силами за реальность. Но когда всё вокруг молчит, спокойное, ненавязчивое тиканье будто щекочет его сверхчувствительный слух. Он никогда не чувствовал щекотку, но уверен, именно так она и работает у людей. Невыносимое ощущение. Три часа. Три часа, растягивающиеся в невероятно долгую и пустую вечность. По спине пробегает первая волна дрожи. Коннор напрягается даже от малейшего колебания воздуха. Случайный ветер, прилетевший из окна. Прогнутость дивана именно в этом самом месте, оставшаяся от Хэнка. Шероховатость ткани на одежде. Коннор не любит своё тело, нечувствительное только на первый взгляд. Внешний каркас из пластика, километры проводов, тириум, дающий при распаде энергию. Где здесь ощущения? И что самое главное, где здесь душа? Он не снизит чувствительность. Пять. Человеческая душа определяется миллиардами нейронов, гормонами, сложным устройством систем, многочисленными химическими реакциями. То, чем ни один андроид похвастаться не может. Ну и rA9 c ним, с этим устройством. Коннор хочет понять… Хочет лишь дожить до утра. Ему непонятно и даже немного противно. Он обнаружил душу в собственном теле. Вторая, третья волна. Почему душа неожиданно отягощает грудь? Четвёртая, пятая… Дальше он перестаёт считать. Диван заскрипел. Коннор резко очнулся от этого звука и обнаружил, что скоро опустится лицом на колени, а потом свои же руки в волосах. Шесть часов утра. Андроид подходит к аквариуму, включает свет и прикладывает пальцы к прохладному стеклу. Лео подплывает, сонно помахивая верхним плавником. Кажется, этим утром Коннор нащупал свой край. И сейчас он может куда-то сорваться. Но куда? — Но я выдержал до утра, — говорит он непонимающему созданию. — По крайней мере, я не начал звонить Хэнку посреди ночи, — и он получает в ответ глупый рыбий взгляд. — Я… не… слабый? — одно слово за другим отскакивает от стекла аквариума. Его не слышат, и это даже хорошо. Слушателю необязательно быть вовлечённым. Ему нужно шепнуть, сказать, выпалить вслух, иначе он сойдёт с ума. Коннор говорит, говорит, говорит и не верит, что этот голос принадлежит ему. Страх, злость, отвращение к себе, усталость. Он отряхивается, отмахивается, каждый звук из его динамиков в горле — это та грязь, которую обычно в людях не любят. Никто не полюбит такого Коннора — ни Хэнк, ни Маркус, ни остальные тем более. Утро! Люди оживают, а он заползает в свой панцирь. Выгулять Сумо, переодеться, пойти на работу — всё как обычно.