О плохих привычках

— О, простите, — Коннор незаметно, но отчаянно вглядывается в лицо, запоминая местоположение каждой морщины, каждой поры на его лице. — Видимо, я обознался. Вот так дела… — выдыхает так удивлённо, что задумывается, не переиграл ли. — Ничего, с кем ни бывает. Ну, я пойду. — Я вам так в руку вцепился, просто ужас, — не его речь, противоестественная. Он проводит по рукаву, полу-заботливо, полу-резко. Кажется, на ладони остался волос. Есть! — Простите ещё раз. И они расходятся. Коннор бежит, не выбиваясь из роли. Незнакомец нарочито медленно идёт.

***

— Что за парень, просто чудо! — еле знакомые офицеры фамильярно похлопывают его по плечу. Коннор в ответ по-светски смущенно улыбается. Кто бы знал, что этот душка вчера опять горячо разговаривал с животным, совершенно безмозглым существом. Если он сейчас не прекратит улыбаться, то получится оскал. Хэнк часто открывал ему душу: сначала, бывало, в пьяном бреду скажет что-то лишнее, потом, когда они сблизились, начал раскрывать, будто книгу, страницу за страницей своей жизни. Маркус может рассказать Коннору о своих планах и смутных, сильных переживаниях — хаотичное зарево, пробивающееся сквозь густой туман. А ему нельзя. Это было бы страшной дикостью. «Дикость! Дикость… Что за чушь…» — вторит громким эхом его идеальная картинка себя. Коннор только что вышел от Фаулера, доложив тому о прогрессе. Он объявляет того человека подозреваемым. Вот, всё. Теперь сидеть и ждать, бездействовать и, поддельно зевая (даже если никто не видит), выходить на улицу, там где одни курильщики с усмешкой предложат сигаретку, а другие, кажется, скоро зашипят; из-за призрачной духоты, несвойственной его телу (стыд ли?), выходить и дышать, присев на ступеньку, пригорбишись. «Ой, ах, Алёнушка присела у пруда», — гоготнул Гэвин, скользнув мимо. Что? Коннор начал искать в интернете, что бы это значило. Отсылка к одной русской картине. Ладно, хотя бы что-то задержалось в голове Рида.

***

Как наживаются враги? Коннор ещё не может понять, откуда на самом деле началась эта путаница. — Наш познавательный разговор о яйцах не закончен, — Гэвин ловит его за плечо. Началось. — Стоять! Давай поговорим. Он может в очередной раз прошипеть почти слитно «вы-загораживаете-путь-уйдите-пожалуйста» и замять разговор. Но сегодня ему хочется поставить все точки над «и». Только поговорить хочется совсем не о мужской половой системе. — Хорошо, я согласен. — Парни, меня не ждите. Я задержусь, — бросил детектив в сторону кучи приятелей у выхода. Они вышли из участка. Оба облокотились о перила. Гэвин выдыхает, Коннор вдыхает. — У меня есть предложение, — он перебивает Рида, прежде чем тот успевает открыть рот. — Вы мне вопрос, я вам ответ. Потом меняемся. — Тоже самое хотел сказать. И молчание. Сначала абсолютное пустое, но под конец заполняющееся чем-то неприятным. Не вражеская желчь, и не вопросы. Тишина вечера зашлась рябью, импульсом от их двух, стоящих в темноте (к несчастью, Рид тоже сегодня задержался) под светом фонарей. — Вот что ты такое? — наконец, продолжил он. — Некоторые андроиды почеловечнее тебя будут. Что я пытаюсь в тебе пробудить? Чист от жизни, от смерти тем более чист. Кажется, ты так и останешься навечно роботом, с которым можно даже… — интонация Гэвина стала мягче. Он держится. Удивительно. — Сделать чёрт знает что, и это сойдёт с рук. — Зачем вы завели весь конфликт? — Коннор весь уходит в идеально прямое положение. — Мистер идеальная совесть, идеальная жертва, «я-всему-миру-друг». Ты притворяешься, или вправду такой? Да не бывает такого. Идеальных контактов со всеми не существует. Люди так себя не ведут. Я не понимаю. Докажи. Пожалуйста, докажи. Гэвин впервые употребляет слово «пожалуйста» и в первый раз признаёт, что чего-то не понял. Что происходит? — У меня есть эмпатия. Не симуляция, я чувствую. Я замечаю, как у меня каждый день меняется характер. Не смейтесь, — со стороны Рида раздался смешок. — Каждый день у меня возникает по новой черте, которой я раньше в себе не замечал. И разве этот рост не есть основа человеческой личности? — Как бы ты не старался… Не ведёт себя так человек! Я вытягиваю из тебя эмоцию и получаю в ответ пустоту или фальшь. И если ты ну просто человечище из человечищ, то я тогда кто? — под курткой не видно, но очевидно, что весь он напрягся, вытянулся в струну. Хорошо, теперь всё начинает вставать на свои места. Конечно, методы у детектива Рида резкие, ничего не сказать. Он живой! Он живой! Ему хочется… Доказать. Докажет. Враждовать, так враждовать открыто. «И ужом не ползти», как сказал бы Хэнк. Гэвин предпочёл рубить с плеча — Коннор будет рубить в ответ; это сработает, если учитывать характер детектива. Он почти человек. Сейчас будет вечер необыкновенных откровений. Вдох… — Вспыльчивый, резкий, слабый душой и умом. Человек, который хвалится превосходством, но на самом деле глубоко беспомощен. И только сейчас он понял, что у него появилось отражение. Любопытное такое отражение. Совершенно антагоничное его характеру, на первый взгляд. Обычно в врагах находят то, что не нравится в себе, и именно это ненавидят. Иногда скрытые, абсолютно невыраженные черты, которые они искореняют в себе. Ин-те-рес-но. — Вот это было лишнее, душечка, — Гэвин подвигается совсем близко и тянет его за воротник. Нет, нет, нет. Опять душно, неприятно, и невыносимо хочется задышать. Бей или уходи. Отвечай или прячься в углу. — Если у вас было что-то в жизни, встаньте и отряхнитесь! — Коннор уверен, что от жизни хорошей характера такого не будет. Он сбросил с себя ненавистные руки. — А если не было ничего, не ведите себя, как придавленный ребёнок, которого в детстве ремнём били! Будьте сильнее, и комплексы свои задвиньте… куда подальше, — он затих в конце, смягчая все выплеванные слоги, когда наконец услышал, как громко восклицал. Неправильно. Очень неправильно. Щёки и нос Гэвина слегка покраснели (а может, и сильно, освещение не то), а шрам на носу так и остался белеть на переносице. — А кто силён? — взгляд его немного безумно блеснул под неверным светом фонарей. — А ты мне скажи, кто не прогибается под этой жизнью? Тоже мне, дерьмо в рожочке. Как же надоело! Он устал, устал, устал и хочет уже уйти побыстрее отсюда. Но другая его часть будто бы восстала. «Дерьмо в рожочке». Всё его существо выныривает из тупого послушания и гнёта. — Все, Гэвин, все, — не хочется уже «выкать». Коннор посмотрел на него и запецился взглядом так, чтобы он запутался, как в ловушке. — Только честь немногие берегут, — и губы его раскрылись на полуслове, но он понял, что контакта уже не выйдет. И всё из-за него. Кто ещё здесь вспыльчивей. «Остановись, не смей, терпи…» — А что значит честь, по-твоему? — голос Гэвина съехал на октаву ниже. — Давать лапать себя как последняя потаскуха? Да тебе нравится. Наверно, Хэнка вспоминаешь. То, как он давит тебя пивным пузом и шепчет… «Остановись, не смей…» — Заткнись, — сказанное замученной интонацией, не то Риду, не то своему идеальному образу. — Заставь. «Остановись…» — Тогда, молись, чтобы я вовремя остановился. А потом становится невероятно приятно. Челюсть не нужна, банально. Все эти виски, трахеи, колени — тоже. Человек сразу упадёт и не будет в состоянии дать отпор. Зачем, если можно держать его на ногах, но делать невыносимо больно? Коннор чувствует себя извергом, монстром, зверем. Но ему ни капли не противно. Удар помягче, чтобы балансировать на грани боли и обморока. Пусть он скачет с отнятыми руками — в подмышки Коннор ударил с самого начала. Ему тоже было неприятно. Он тоже живёт. У него тоже есть агрессия. Гэвин стонет, хотя по нему видно, что хочется полноценно взвыть. Стонет коротко, тихо, сквозь зубы, и ничего не может сделать. — Кто из нас любит стонать, Гэвин? Ответь. Не можешь? И не надо, — совершенно ужасно всё то, что он сейчас говорит… Но Коннор отбросил сентиментальности в сторону. Пожалеет об этом потом. Всё равно его жизнь стала одним большим сожалением. А сейчас… С солнечным сплетением он переборщил, хотя в начале специально смазывал удар. Гэвин падает на колени. И глаза у него становится растерянными, как у ребёнка. Как будто сидит на коленях мальчик, не понимающий, что происходит. Одна секунда, всего один яркий миг, который быстро гаснет. Затем взгляд остекленел. Но у Коннора в глазах сейчас остались вспышки, как у человека, которому резко посветили в глаза. Или это вспышка от лампочки, которая обычно светится над головами у дурацких мульт-персонажей. Слишком ослепительное осознание. Слишком сильно он чувствует себя идиотом. Ему надо было слушать. Всего лишь услышать его, пусть и напрягая процессоры во всю мощность. Что он натворил? — Мне очень жаль, — только и смог выдавить он. — Что ты, блять, несёшь? — Рид вскочил, как не бывало. И встал, будто вкопанный в землю. Взгляд у него не поменялся. — Ударяешь, а потом извиняешься. Молодец. Живой, живой, — он потянулся было к его плечу, но потом отвёл руку. — С честью, гениталиями и прочей человеческой хренью. Победил. Ведром с болтами называть не буду. — Прос… — Цыц! Не смей! Только попробуй что-нибудь сказать. Снова буду домогаться. Ему так хотелось сказать кое-что, но он не мог. Да и как ему разразиться незаконченной мыслью? Они разошлись медленно. Гэвин под болью, Коннор под размышлениями. Стыдно, ужасно стыдно. И приятное чувство обратилось в горький осадок. Что большая сила — доказать право на чувство, разбрасываясь кулаком, или давить чувство гордости, оставаясь порядочным андроидом? Как честь при этом сохранить? Равны ли вообще эти понятия? RA9, помоги ему выжить в таком сложном мире.