Живи, коль посмеешь

Кто сказал, что бесполезно Биться головой об стену, Хлоп, на лоб глаза полезли, Лоб становится кременным. © Наутилус Помпилиус

Вита с трудом продрала глаза. Она с радостью поставила бы будильник ещё на пять минут, но в данный момент это не представлялось возможным. В роли будильника выступала невысокая женщина с простенько повязанным на голове платочком, что трясла её за плечо. — Пора вставать. Вас ждут утренние занятия. — Олфри, — простонала Вита ненавистное по утрам имя. В данный момент ей очень хотелось послать служанку на все четыре стороны. Правда, потом Виталина вспоминала, что эта женщина стирает её вещи и убирает комнату, и гнев сходил на милость. Кроме того, Олфри обладала такой чистосердечной улыбкой, что на неё невозможно было обижаться. Эту простую до мозга костей, но приятную женщину приставили к Вите, как только она заселилась, практически в довесок к комнате. Служанка была смышлёной, прекрасно справлялась со своей работой и всегда улавливала настроение Виты, подстраиваясь под него. Видимо, не первый год работает в храме. Да и будит её в шесть утра исключительно по приказу Сенны. К тому же, Вита всегда удивлялась тому, как же рано должна ставать Олфри, если успевает приготовить будущей жрице одежду? Так она ещё и умудряется выглядеть вполне свежо. Сама же Сенна в это время добросовестно дрыхнет и выползает… ах, простите, жрицы не ползают. И выпархивает из комнаты только к полудню, собственно, как и все её коллеги. Вита упорно не понимала, зачем её так мучают, если девушке предстоит тот же режим? Но с наставницей старалась не спорить и выполнять каждое её указание со всей старательностью. Ей нужно было удержаться на посте жрицы, так что приходилось терпеть все издевательства над собой. — Какой сейчас год? — простонала она, с сожалением откидывая тёплое одеяло. — Всё ещё двести первый год четвёртой эры. — Олфри добродушно улыбнулась. — Двадцать восьмой день Огня очага. Служанка давно уже привыкла к подобным заскокам маленькой жрицы и реагировала на них вполне спокойно. — Это был риторический вопрос, — ворчливо буркнула Вита, вытягиваясь на кровати в струну. Спина неимоверно болела после долгого сидения над книгами. Учитывая, что Сенна запретила ей склоняться над литературой за столом, и приказала читать, сидя исключительно ровно, да ещё и держа книгу в вытянутых руках. Как результат, болела не только спина, но и постоянно ныли мышцы рук. Не раз хотелось бросить всё к чертям, но в этих случаях Вита очень живо представляла себе талморские пыточные, и внезапно оказывалось, что руки не так уж и сильно болели. А если попросить Олфри размять мышцы перед сном — то с утра они даже работали. Однако, воодушевление спасало не от всех проблем. Например, Сенну категорически не устраивала осанка её ученицы. Виталина никогда не считала себя сильно сутулой, но жрица заверяла, что с такой спиной как у неё просто кощунство ходить скрюченной, аки столетняя карга. А ещё она часто причитала, что зря они Витиной мантии сделали вырез на спине, и что когда гости спину эту хоть раз увидят — все разбегутся, и оставит она храм без выручки, а несчастные души людей — без спасения. Вита предполагала, что наставница сильно преувеличивает действительность, и это всё её педагогический метод «кнута и пряника». Правда, прожив неделю в режиме подготовки к жречеству, девушка пришла к выводу, что огромнейшим пряником было уже то, что её взяли в храм. И осталось ей только получить свою щедрую порцию кнутов. — Как это, риторический? — бросила через плечо Олфри, открывая дверцу шкафа. Она достала синее платье и протянула его Вите. Хоть мантия и была уже готова, но Сенна приняла решение, что не должна девчонка носить одеяния истинной жрицы Дибеллы, пока не заслужит их. Иными словами — до конца обучения. В прочем, чего-то подобного Вита и ждала от наставницы, так что не сильно расстроилась. Кроме того, со временем у неё появилось ещё несколько платьев подходящего размера, что не могло не радовать. — Риторический — это вопрос, на который не требуется ответ, — пояснила Вита и требовательно вытянула руки. Олфри этот жест был слишком знаком. В первый раз она не поняла, что именно будущая жрица хотела этим сказать, и ответила лишь недоумением. Сейчас же она, не медля, взяла девушку за руки и потянула на себя, помогая подняться. Почему-то Каре всегда было трудно встать с кровати по утрам, но ведь Олфри совсем не сложно помочь ей. Учитывая, что весила маленькая жрица не больше котёнка. — И зачем только нужны такие вопросы? — легкомысленно спросила служанка. Вита пожала плечами. Она сняла ночную рубашку, которая была ей велика, но очень уж приятна телу, и бросила одежду Олфри, дабы та её сложила. Виталина уже давно отметила, что жрицы должны быть жрицами исключительно перед посетителями. Скрываясь же от посторонних глаз, прекрасные создания частично теряли свой лоск, приоткрывая истинную натуру. Орла например пресмыкалась перед Хамал, а со слугами вела себя так, словно они низшие существа, не достойные внимания её великой персоны. Она считала, что приносит храму больше выручки чем остальные и часто задирала нос. Анвен настолько разленилась, что уже не в состоянии переодеться без посторонней помощи, и даже идеальная во всём Сенна, за все годы жречества, так и не взрастила в себе биологические часы, так что каждый день её будила служанка. А ещё она была не в силах уснуть самостоятельно, и каждую ночь принимала соответствующие настойки, из-за которых была рассеянной пару часов после пробуждения. Эту информацию Вите как-то по глупости сболтнула Олфри, но юная жрица пообещала держать эти слова в тайне. Так что, хоть все действия Виты сейчас усиленно контролировались, никто не был против того, что она даже не заглядывает в собственный шкаф. К подобным элементам роскоши девушка быстро привыкла, и с радостью пользовалась приобретёнными привилегиями, но переодеваться всё-таки предпочитала самостоятельно. Подшитое платье приятно село по фигуре, так как от больших размеров Вита успела устать. Вздохнув, она лениво поправила идеально выглаженный подол, следя за тем, чтобы ткань легла правильно. Сенна не заставляла её гладить вещи, но если ученица носила одежду так, что к середине дня на ней появлялись явные складки, наставница превращалась из прекрасной феи в злобную фурию. Подхватив с тумбочки стопку из трёх тонких книжек, Вита опустила их себе на голову и отправилась в купальную. Конечно, Сенна приняла меры по поводу осанки ученицы. Недолго думая, она подобрала подходящую по весу и размеру книгу в жестком переплёте, и приказала Вите таскать её на макушке на постоянной основе. На весьма вопросительный взгляд ответила, что это очень полезный метод. Так Виталина выработает наиболее лёгкую неспешную походку и плавные движения, иначе книга банально улетит. Она отучится резко поворачивать голову на какой-либо раздражитель, и вообще, как угодно дёргаться. Из всей этой длинной речи Вита извлекла главное: просто так от книжки ей не избавиться. Сперва было сложно, ведь эта штука постоянно падала, да и выглядела она просто глупо. Орла, конечно же, когда увидела Виту с такой забавной ношей, не упустила шанса поддеть новенькую. Почему-то эта сучка страшно её невзлюбила. И, конечно же, Вита рефлекторно обернулась на её оклик, от чего книга позорно слетела на пол. Но уже спустя три дня, Виталина более-менее приспособилась к этой ноше, и выдохнула с облегчением… но Сенна безжалостно добавила ещё две книги, со словами, что задачу пора усложнить. Вите было очень интересно, станет ли она к концу обучения таскать на башке стопку учебников, вроде той, что ей в школьной библиотеке выдавали? Но если Вита что-то усвоила за время, проведённое в чужом мире, так это то, что человек приспособиться может абсолютно ко всему. Вот и сейчас она плыла, аки сонная нимфа, по коридорам храма, которые успела уже прилично изучить, и практически не замечала этих самых книжек. Держать спину ровно и двигаться плавно стало для неё удивительно привычно. Конечно же, по пути не встретила ни одну жрицу, ибо в такую рань они старательно отсыпались после трудовой ночи. В купальне тоже было пусто, только уборщик заливал масло в лампу. Увидев Виту, он засуетился и поспешил покинуть купальную. Тут дело в том, что мужчины в это место допускались либо когда оно пустовало, либо не допускались вообще. Благовонии зажигали только после обеда, так что никакого расслабляющего дымка предоставлено не было. Но это к лучшему, она ведь стремится проснуться, а не наоборот. Важной частью туалета была маска, которую следовало наносить на лицо. Таким образом Вита должна была избавиться от веснушек, которых у неё и так было совсем немного. Однако, Сенна настаивала на том, чтобы полностью изменить внешность девушки, во избежание каких-либо проблем с Талмором. Её собирались выдать за натуральную брюнетку, а такой цвет волос никак не вязался с веснушками на носу. Кроме того, с чёрными волосами прекрасно контрастировало бледное лицо истинной северянки — такое сочетание сделало бы юную жрицу ещё волшебнее в глазах посетителей, а чудодейственная маска так же недурно высветляла кожу. Словом, всё в ней было хорошо, кроме, собственно, самой маски. Эта жижа наощупь напоминала слипшуюся кашу и дико смердела уксусом, а держать на лице её нужно было аж по двадцать минут каждый день. Как-то Вита спросила у Сенны, нельзя ли чем-то заменить эту дрянь? Жрица благодушно ответила, что прекрасную замену предоставит кровь быка или зайца*. Больше Вита ничего не спрашивала. Кроме того, со временем она привыкла к этой вони и даже умудрялась наслаждаться минутами под маской, ведь они дарили ей блаженное ничегонеделанье. После утренних процедур следовало присесть рядом с небольшой статуей Дибеллы в центре купальни, дабы воздать ей молитвы. К счастью, рядом никого не оказалось, и Вита смогла добросовестно проигнорировать это действо. Если же с утра рядом ошивались хотя бы слуги, девушке приходилось опускаться на колени и сидеть рядом со статуей минуты три, изображая усиленную молитву. Действительно молиться Вита опасалась. В отличие от того же Иисуса, который после воскрешения объявлялся лишь в библейских сказках, аэдра Тамриэля не раз доказывали, что они не просто красивый символ. Вон как Дибелла возьмёт и откликнется на её молитвы? Откликнется и скажет: «Что же ты, девочка, творишь? Ты же лучших моих жриц губишь. Ай-ай-ай, не надо так. Сдам-ка я тебя Хамал, а лучше сразу Огмунду». От подобных мыслей у Виты каждый раз спина покрывалась холодным потом. От мыслей, что где-то там есть высшая сила, которую не заговорить и не одурачить. Сила, с которой она вынуждена играть, и которая может единственной своей прихотью разрушить планы Лимерта и лишить Виту жизни. Ей следовало грациозно, но быстро, вернуться в свою комнату и усесться за ненавистный уже трельяж. А потом — преображение. Полностью менять внешность оказалось не так просто, и вульгарный килограмм косметики вовсе не стал бы ей помощником. Тут нужно было действовать тонко, со вкусом, почувствовать себя художником… и на каждом уроке макияжа Сенны впитывать её мудрость, как губка. Начиналось всё с волос. Врождённая курчавость Виты была заметной отличительной чертой, и это следовало исправить. Ей и так разрешили оставить необычную длину. Поэтому каждый день девушка покрывала гребень пахучим маслом, которое быстро впитывалось в волосы и выпрямляло их. Кроме того, пряди делались тяжёлыми и послушными, а от того легко ложились в нужную причёску. К слову, книгу с различными причёсками Сенна для неё тоже откопала, и приказала каждый день делать новую из предложенных на страницах. Вите приходилось подбирать те конструкции, которые не мешали бы книгам на макушке, так что этот процесс занимал у неё больше времени, чем хотелось бы. Однако, чаще всего девушка оказывалась вполне довольна результатом, да и Сенна её творения редко критиковала. Противная маска делала своё дело — веснушки с её лица почти полностью исчезли, и покрывать его тоном не было нужды. Она обходилась тёмными румянами, которыми требовалось выделить скулы, чтобы те казались более острыми, да и в принципе визуально исправить круглую форму лица. Однако, Вита то и дело перебарщивала с ними, за что каждый раз выслушивала порицания наставницы: «Ты жрица госпожи Дибеллы, а не дворцовый шут, куда так намазалась? Или думаешь, что на твой вульгарный макияж все посетители, как кабели на течную суку слетятся?» Нельзя сказать, что такие сравнения не обижали её, но долго хранить обиду на наставницу не имело никакого смысла. Сенна тренировала её, как будущего спецагента, следила за каждой мелочью, хотя могла легкомысленно отнестись к приказу начальства, рассудив, что эта блондинистая дурочка и недели в храме не продержится, и только давать ей задания, лениво отмахиваясь от вопросов. И Вита была наставнице безумно благодарна, хоть и иногда забывала об этом, получив особенно сложное задание. Следующий этап — глаза. Чёрная краска в скайримской косметике служила и карандашом для век, и тушью. Разница заключалась лишь в приборах, которыми она наносилась. Вита подозревала, что основным материалом в этом красителе был уголь, так как краска дико пачкалась даже после того, как высыхала, и мгновенно смазывалась. Трогать глаз было строжайше запрещено. Даже если на ресницы упадёт ворсинка, не дай Дибелла попытаться смахнуть её пальцем. Вита на всю жизнь усвоила, что глаза её неприкосновенны! К слову, теперь Вита понимала, что именно из-за этого неудобства большая часть жительниц Скайрима ресницы не красит вовсе, или же использует другую краску — более стойкую, от которой, однако же, реснички страшно слипаются, и собирается она на них комочками. Классический пример — ужасный макияж Муири. Женщины часто используют краску, которую мужчины пускают вход, покрывая своё лицо угрожающими рисунками перед боем. Только тени в этом вопиющем средневековье напоминали собой нечто современное. Они легко ложились на глаз, но быстро осыпались, так что пару раз за день приходилось освежать макияж. Тут тоже не обошлось без фокусов — Вите приходилось заострять внутренние уголки глаз, что осуществлялось невероятно тонкой кисточкой. Сколько же раз Вита успела ткнуть себе в глаз, прежде чем наловчилась! Далее исключительно тёмными тенями затемнялась внешняя сторона верхнего века. В результате нехитрых манипуляций, глаз принимал миндалевидную форму. Вита сама поражалась тому, как сильно незаметные и простые черты могут изменить наше лицо до неузнаваемости, превратить в незнакомца без всяких там резиновых масок. Фантамас определённо не знал о силе косметики. И в заключение — губы. Тут всё было просто — всего лишь исправить ярко выраженную форму бантика на нечто более полное. Ну и цвет, конечно же. После некоторых размышлений, ученица с наставницей пришли к решению, что Каре стоит сохранить образ очаровательной невинности, а это значит, что яркие цвета категорически отметались. Только нежные, только девичьи. Но перед тем, как использовать помаду, которая, к слову, тоже наносилась кистью и хранилась в баночке, следовало намазать губы лимонным соком. Вита с детства обожала сладкое и терпеть не могла лимоны, однако пришлось свыкнуться с постоянной кислятиной на губах, ведь без этой основы помада имела не такой насыщенный цвет, а губы могли потрескаться. Кто бы мог подумать, что лимонная кислота возымеет такое действие — Вита обрастала всё новыми и новыми знаниями. Когда Сенна была в благосклонном настроении, она устраивала ученице уроки преображения. Они проводили часы перед зеркалом, ловко меняя форму лица, глаз и носа. Лицо Виты становилось то старее, то моложе, и девушке казалось, что через эти уроки она становилась чуточку ближе к настоящей магии, которая внезапно стала для неё предметом быта, но лишь в чужих руках. Увы, эта отрасль была ей совершенно недоступна, хоть Виталина как-то и уговорила Олфри тайно притащить ей простенький томик заклинаний. Олфри никогда серьёзно этим не занималась, но легко могла зажечь магический свет. Она, как и почти все здесь, была бретонкой, а они все если не сильные маги, то хоть на что-то годны. Но уже когда служанка попыталась объяснить ей принцип заклинания, Вита поняла, что это дохлый номер. Она совершенно не понимала, что ей говорят и не чувствовала того, что должна была чувствовать. В конце концов попаданка просто опустила руки. Она из мира, где никогда не было магии. Так почему же она вдруг решила, что сможет овладеть этим искусством? Магия была чем-то чужеродным, и пытаясь её освоить, Вита вспомнила, как не могла дышать воздухом другого мира, после того как только переместилась. Это было ещё одно напоминание того факта, что она здесь чужая. Как бы не пыталась подстроиться и приспособиться, постоянно возникали некие неудобные ситуации. Вечно что-то шло не так, как она привыкла, и это держало в постоянном напряжении. У неё банально не было времени на то, чтобы задуматься: а что дальше? Допустим, вывернется она из талморских лап, но как тогда будет жить в чужом мире? Где искать путь домой, и хватит ли ей сил на поиски? Она до сих пор жива благодаря собственной лихорадочной сообразительности и невероятному везению. Этот мир чужой, у неё здесь точно нет никакого предназначения. Её пребывание здесь — чья-то глупая ошибка. И мир стремится покончить с ней, как с чужеродным объектом. Однако, за время учёбы, Вита смогла найти ответ на один из тысячи животрепещущих вопросов. Её всегда удивляло, как это здешние на русском разговаривают? Подобные мысли удручали её, заставляя думать, что всё это бредовый сон, а сама Вита валяется где-то в коме, так что она предпочитала уворачиваться от них, думать о чём-то другом. Она в компьютерной игре, в конце концов, неужели этого абсурда ей недостаточно? Ответ пришёл внезапно. Однажды Сенна взялась за её голос, его тоже следовало поставить, ведь жрица должна петь. На отсутствие слуха Вита никогда не жаловалась, и когда наставница попросила спеть что-нибудь, девушка вспомнила одну из песен Мельницы. Она слушала эту группу некоторое время — их стиль прекрасно подходил для средневековья. Вита с улыбкой затянула песенку о девушке, к которой посватался ветер. Он был невероятно настойчив, «бился в окна, в резные ставни». Она не могла ответить отказом самой стихии, она восхищалась им и без раздумий стала наречённой… а ветер улетел. Ведь он ветер, он волен делать всё, что ему вздумается. Возможно, предложение руки и сердца было мимолётной прихотью, удачной шуткой, о которой он через час уже забыл. Она плакала, спрашивала, на что она ему сдалась? Почему он выбрал её? Спрашивала, для чего ей краса и воля, если у неё нет крыльев? Раньше Вите нравилась эта песня — романтичная, мелодичная. Сейчас же она пела и не могла отделаться от мысли, что девушка эта не преисполнена умом. Красота и свобода — две важнейшие вещи, а она ими так просто разбрасывается. Благодаря красоте Вита удержалась в храме, и всё ещё полезна Лимерту. А свобода — это то, за что она борется, чего желает больше всего на свете. Свобода от руки Талмора, возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Как же, оказывается, это важно! Девушка из песни убивается из-за призрачного ветра. Так же и Вита раньше закатывала истерику, если парень ей не писал, или лайкал фотки одноклассницы. Это казалось таким безумно важным. Наверное, потому что в жизни больше ничего не происходило. Вот и получается, что все подобные всплески эмоций — признак сытой и спокойной жизни. Скучно ей было, а тут бац — ветер. Поманил пальчиком и бросил, как тут не убиваться? Допевая последние строки, Вита почувствовала, что прониклась отвращением к героине песни. Потому что эта девушка слишком была похожа на маленькую избалованную Виту — единственную любимую дочь в семье и принцессу класса. Всё это казалось таким далёким, словно частью другой жизни, не её. Прошло не так много времени с момента её попадания в Тамриэль — какая-то пара месяцев. Но Вита успела перекроить себя, разобрать на детали и собрать заново. Вспоминая свои прошлые поступки, она испытывала странный диссонанс. Вита никогда бы так не поступила, так не сказала и не сделала. Словно ей подсунули память другого человека. И это было безумно странно. Ещё более странными были следующие слова Сенны: — Поёшь неплохо, есть над чем работать. И песня весьма мелодична… только, позволь узнать, что это за язык? Вита замерла. Шестерёнки в её сознании закрутились с бешеной скоростью. Догадка была так близка и так элементарна, так почему же она раньше не поняла это? Всё это время, с тех пор как она переместилась в этот мир, Вита говорила, читала и даже думала на чужом языке, и самое удивительное — что это совершенно её не смущало. Не спой она Сенне, и дальше ничего не замечала бы. Возможно, она неосознанно вплетала в чужой язык некоторые русские слова, вроде тех же матов или афоризмов. Но песня была сочетанием мелодии, ритма и рифмы. Она несла в себе авторские неологизмы и, конечно же, пелась не на здешнем языке, а вполне себе на русском. И, конечно же, Сенна ни слова не поняла. Теперь всё стало совершенно очевидным, Вита удерживала в голове два языка, и владела обоими на уровне носителя. Это открытие породило два следующих вопроса. Первый: как она могла столько не замечать, что говорит на чужом языке? Неужели не обратила внимание, что буквы в книгах по-другому выглядят? И второй: если она попала в чужой мир абсолютно случайно, то как же тогда умудрилась обучиться языку? Чем больше Вита думала над этим, тем чаще приходила к выводу, что её попаданство — не какая-то там случайность смещения параллельных миров. К этому определённо кто-то приложил руку. Бог или человек это был, да только он сильно просчитался, выбирая её. Вита не представляла из себя страшного воина или опасного мага. Из этого следовал следующий вопрос — почему именно она? Почему в мир меча и магии закинули разваливающуюся на ходу тлю? Вопросов было в разы больше, чем ответов, и Вита предпочла пока отложить их и заняться собственным выживанием. Мёртвой она домой вернуться не сможет наверняка. Учёба тянулась невозможно медленно. С тех пор как Вита прибыла в Маркарт, с ней постоянно происходили невероятные вещи. Ей приходилось в срочной мере принимать ужасные, жизненно важные решения, лихорадочно соображать и постоянно подстраиваться под ситуацию. Вита успела привыкнуть к такому бешеному ритму жизни и даже адаптироваться под него, поэтому когда потянулись однообразные дни зубрёжки, девушке казалось, что минута идёт за час. Иногда она настолько запаривалась, что больше не могла воспринимать информацию, и тогда приходилось закрывать книгу и заниматься физическими упражнениями — они отвлекали и расслабляли разум. Отслоение сетчатки более не беспокоило её, а потому нагружать организм было не страшно, и девушка твёрдо решила привести себя хоть в какую-то форму. Вита с радостью умывалась бы холодной водой, если бы Сенна не грозилась расправой за смытый раньше положенного макияж. Виту несколько раздражало то, что она не должна была показываться гостям, но тем не менее обязана была постоянно иметь безупречный вид. Конечно, перед маленькими физкульт-разминками ей приходилось снимать платье и аккуратно вешать его на спинку кровати, а после срочно проверять макияж. Уже под конец обучения случалось событие, всколыхнувшее однообразие дней. Сидя однажды у раскрытого окна, Вита услышала громогласный голос с небес: «ДО-ВА-КИН» — изрекли Седобородые. И казалось, что от этого крика прошло небольшое землетрясение — не больше одного балла. Не удивительно, что Вита тут же отложила учебник, погружаясь в собственные мысли. Значит, довакин тут всё же есть и пророчество о драконах должно сбыться? За всё время, проведённое здесь, она ни разу не встречала в небе летающую ящерицу, и ей не приходилась быть в публичных местах, чтобы послушать слухи о огнедышащих тварях. И если предположить, что попаданство произошло в момент старта игры, то где же, скажите на милость, довакин шлялся полтора месяца? Если это всё правда, значит скоро весь этот мир ждёт испытание. Либо герой победит Алдуина и прославится на века… либо он подохнет, если не в легендарной битве, так ещё раньше, скажем, от рук фалмеров. И тогда Пожиратель Миров… что? Что он сделает? Пожрёт этот мир? Это аллегория пророчества, или Алдуин и правда всё здесь захавает? В игру опять вступили недоступные Вите силы. Силы, способные перевернуть весь мир с ног на голову. Вот так живёшь, из кожи вон лезешь, чтобы жизнь свою жалкую сохранить, а прилетает Алдуин, победивший нерадивого дову, и сжигает весь Маркарт дотла. Он и не замечает тебя, ты для него ничто — пыль под ногами. А люди лежат кучками пепла, уже ни на что не способными. Люди со своими жизнями и целями, которые не могли ничего изменить. Как же безумно страшно ей становилось от этих мыслей. Нет ничего в жизни хуже бессилия. В тот день жрицы работали как проклятые. Весь народ Маркарта бросился или в Серебряную кровь, или в храм Дибеллы, обсуждать появление спасителя. Вот уже полтора месяца как драконы по небу летают, людей сжигают, и вот наконец появляется драконорождённый. Вита лично видела, как Сенна сидела над песенником какого-то давно погибшего барда и разучивала песни про довакина. Конечно же, у наставницы не было времени, чтобы уделить его Вите, но когда она ушла к гостям, сунула песенник в руки ученице, приказывая тоже выучить несколько музыкальных произведений. Этот вечер выдался тихим. Вита даже позволила себе смыть косметику раньше положенного. Всё равно все жрицы были заняты, никто бы её не упрекнул. Но испытывать судьбу девушка не стала, и благоразумно спряталась в отведённой ей комнате. Она привычно приподнялась на цыпочки, чтобы снять с полки свою лютню. Любовно провела пальцами по изящному деревянному корпусу, тронула ногтем серебряную инкрустацию. Что ж, жрицам всё самое лучшее. К счастью, Виту не стали обучать игре на старом инструменте, а сразу дали ей на растерзание дорогую новенькую модель. Модель, с которой она скоро будет выступать перед гостями. Каждая жрица должна была играть на каком-нибудь инструменте. Орла заливалась на флейте, Хамал исполняла на большой арфе, что стояла в главном зале, а Анвен брала быстрые ритмы на гитаре. Обычно именно она играла нечто весёлое и задорное, когда гости находились в подвыпившем состоянии и требовали забавы. Всё это Вита узнала от Сенны во время музыкальных уроков. Наставница же играла на лютне, и этот же инструмент предложила своей ученице. Вита охотно согласилась, рассудив, что сперва ей нужно выучить ноты и привыкнуть к музыке, а потом уже подбирать что-то по своему вкусу. И кто бы смог обучить её лучше игре на инструменте, чем жрица Дибеллы, превосходно им владеющая? Кроме того, лютня Вите безумно нравилась. Сложно было вначале, когда нужно было заучить ноты. Вита пару лет занималась фортепиано и немного в этом смыслила, но ноты другого мира в корне отличались от земных — ей приходилось полностью переучиваться. К сожалению, мгновенное понимание чужого языка тут совершенно не работало. Позже, когда Виталина перестроила мозги, дело пошло проще, и даже стало приносить ей удовольствие. В те моменты, когда в руках оказывалась лютня, Вита чувствовала, как спокойствие обволакивает её воспалённый разум, опутывает сетями умиротворённости… а она не сопротивляется. Вита пару раз зацепила натянутые струны медиатором, проверяя звук. С минуту она настраивала инструмент, и наконец открыла песенник, погрузившись в мир мелодий. Как ни старалась, не нашла ничего похожего на привычное игровое «Герой он бесстрашный, он непобедим. Так слушайте, норды, о славе его!..», но кое-что знакомое выцепить всё-таки удалось. Известная всем с заставки игры «Песнь о довакине» была последней в списке песен и, судя по состоянию чернил, вписана была не так давно. К слову, в конце песенника оставалось много пустых страниц. Видимо, чтобы добавлять туда новые произведения. Ни минуты не раздумывая, девушка взялась именно за эту композицию. Очень странно, она слышала её много раз с заставки, и сейчас, вроде бы, ничего не изменилось, кроме того, что Вита стала понимать слова. Песня должна была петься звучно и угрожающе, но что, если спеть её мелодично и грустно? Оставить ритм, но поменять интонацию? Тогда и смысл изменится. Словно песня является не призывом к битве, а просьбой о помощи. Нам страшно, нам всем очень страшно, но мы не покажем этого, ибо мы сильный народ. О, герой, сокруши же зло ради матерей и детей. Ради тех, кто не сможет сам за себя постоять, и мы воспоём твоё имя в веках. Ты — последняя надежда этого мира. Наши жизни в твоих руках, и мы молим тебя о победе. Так не сдавайся, герой. Вита сидела на жёсткой кровати при свете свечи, перебирая струны. Небо за окном серело, а солнце клонилось к закату. Скоро наступит ночь, а с ней проснутся переживания и страхи. И как же всё-таки хорошо думать, что где-то там есть кто-то сильный, кто может защитить тебя, даже если он и не знает о твоём существовании. Уже скоро Вита станет жрицей и продолжит плести свои низменные интриги. Лимерт продолжит руководить ею, Огмунд — культом, Хамал — жрицами, а ярл — городом. Жизнь никогда не остановится, и каждый будет занят своим несомненно важным делом, в то время как довакин будет биться. Биться за то, чтобы ничто не изменилось. Перебирая струны на пробу и выстраивая мелодию, Вита неспешно затянула слова, и сама удивилась тому, насколько грустно звучал её голос: «Довакин, Довакин, наль ок зин лос варин, Уа деин вокуль мафаерак аст валь. Арк фин норок паль гран фод нуст хон зиндро зан, Довакин, фа хин коган му драль…» *По поводу странной косметики. Автор обшарил весь интернет в поисках того, чем красились в средневековье, так что практически всё описанное выше не является выдумкой.