Чужой

      Всю ночь я ворочалась, пытаясь уснуть, но это было тщетно. Сон никак не хотел идти ко мне, а может, его просто прогоняло бешено стучащее сердце. Я, стиснув от отчаяния зубы, ложилась то на один, то на другой бок, отчего по всему домику разносился дикий, громкий (по крайней мере, по моему мнению) скрип. Иногда Эшли начинала подавать признаки жизни, и тогда я замирала, вжимаясь в подушку и изо всех сил изображая спящую. А когда Кэмпбелл снова глубоко засыпала и угроза для жизни проходила стороной, я снова начинала бешеный танец под названием «кому-то надо больше работать и сильнее уставать».       Я делала всё, что могла: и лежала, не шевелясь, думая, что своими движениями спугну сон; и просто считала до тех пор, пока не сбивалась, а потом стала представлять себе барашков — так же удобнее и интереснее считать (по крайней мере, об этом нам говорят различные мультфильмы). Но почему-то мои бараны были с голубой шерстью и белыми мордами, чем-то напоминающими протез. Но и этой наркомании им показалось мало, и они решили петь песни «Rammstein», когда перепрыгивали через забор. Сначала я над этим дико угарала, а потом разразилась истеричным смехом, но вовремя вспомнила, что Эш спит, и представила, что она подумает, когда проснётся и увидит меня, подобравшую колени к груди и дико ржущую с закрытыми глазами, и заткнулась. Вернее, попыталась. Открыла глаза и сунула в рот кулак, но смех прорывался наружу, а слёзы отчаяния стекали по моим щекам. Если бы зеленоглазая увидела бы меня сейчас, она бы наверняка испугалась бы ещё больше, чем могла бы минутой ранее. Пару раз она даже шевельнулась, и тогда я уткнулась лицом в подушку и, задержав дыхание, стала прислушиваться. К счастью, через пару минут Эшли успокоилась, и я спокойно выдохнула.       В конечном счёте, я провалилась в блаженные объятия Морфея. По крайней мере, поначалу мне так казалось. До тех пор, пока долгожданный сон не перевоплотился в кошмар       Сначала я провалилась во тьму. Но это не было сном без сновидений — я попросту стояла посреди чёрной комнаты (а может, это было просто полное тьмы пространство, лишённое стен) и напрягала глаза, пытаясь разглядеть в этом мраке хоть что-нибудь.       — Эй, есть здесь кто-нибудь? — крикнула я ту самую глупую фразу, которую только можно было выдать в данном случае.       Ответом мне, разумеется, была тишина.       — Где я? — кричала я, осторожно шагая вперёд. — Почему я здесь? — я уже бежала, не боясь плюхнуться о стену — гораздо хуже было то, что здесь вообще могло не оказаться стен. — Зачем?       Я бежала и бежала, но никаких препятствий мне не встречалось. Внутри меня уже начал зарождаться дикий, первобытный, животный страх.       — Помогите, — шептала я. — Помогите, — уже куда громче.       Я осознавала, что сплю, но, несмотря на это, боялась этой пустоты, этого одиночества...       «Больше всего я боюсь остаться одна, — говорила я когда-то давно (а может, и недавно) Эшли — тогда прошло примерно десять лет с тех пор, как пропал отец. — Я боюсь, что мне не с кем будет говорить, не с кем молчать... Боюсь, что я останусь наедине со своими демонами — и они растерзают меня...»       — Выпустите меня отсюда, пожалуйста, — давясь рыданиями, кричала я. Мне даже не было стыдно за свои слёзы и свою слабость — чувство страха заглушило все остальные.       «Ты меня не оставишь одну, Эш?» — я прекрасно понимала, какую глупость говорю, но не могла не спросить этого. В тот момент я была настолько расстроена, что меня могли утешить лишь заверения в том, что одиночество до меня не доберётся.       Кэмпбелл тогда рассмеялась.       «Дурочка ты моя, Лар, — она попыталась меня обнять, но я возмущённо заворчала и выскользнула из её рук. — Ты никогда не будешь одна... Даже если мы с тобой прекратим нашу дружбу — рядом с тобой всегда будут люди, которые не позволят твоим внутренним монстрам порвать тебя на куски. Я в этом уверена...»       А теперь я находилась в бесконечной темноте, и рядом со мной не было абсолютно никого.       — Помогите! — закричала я, падая на колени.       — Никто... — раздался из темноты свистящий шёпот, закрадывающийся в самую душу. — Тебе с-с... Никто... Не... Поможет с-с-с...       — Кто ты? — прохрипела я, вздрагивая от этого ужасного свиста. — Покажись мне... Покажись! — голос мой сорвался на визг, и я зарыдала, запутываясь пальцами в волосы.       — Ты... Дейс-ствительно... Этого хочеш-шь? — прошипела тьма, и в непонятно откуда взявшееся пятно света шагнуло нечто.       Я только закричала от ужаса, сковавшего всё моё тело — будто бы кто-то завладел мной, оставив мне только голос, вернее, пронзительный визг.       — Ты же... С-с-сама... Этого... Хотела с-с-с...       — Не-е-ет! — я поползла на коленях назад, пытаясь встать, но запиналась и падала, из-за чего просто ползла на заднице непостижимым уму образом, до тех пор пока не предпринимала новую попытку подняться на ноги — каждый раз безуспешную.       Прямо на меня из тьмы шагал монстр, который будто бы источал свет. Голубые волосы, маленький рост, чёрная кофта и красные джинсы, порванные на коленях... Но это был не Салли. Это было чудовище, лишённое лица — вместо него зияла чёрная дыра, — распущенные волосы его шевелились, будто живые, а скрюченные тонкие пальцы с острыми ногтями больше напоминали когти какой-то хищной птицы.       — Уйди... — хрипела я. — Уйди, чудовище...       Монстр-Фишер-младший запрокинул голову и разразился истерическим смехом:       — Чудовищ-ще, — шипел он, и из тьмы, заменяющей ему лицо, показывался извивающийся змеиный язык. — Чудовищ-щ-ще... Ты ж-же хотела... С-снать... Ш-што я... С-с-скрываю под... Протес-сом...       — Нет, нет, нет, — как заведённая повторяла я, закрывая рот ладонями.       — А у меня — нищ-щего! — закричал он, и волосы его оживились и взметнулись в воздух, оказавшись кучей маленьких голубых змей. — У меня — тьма с-с!.. У меня — пус-стота!..       Он метнулся ко мне, отчего я взвизгнула, и, вцепившись в мои плечи когтями, поднял меня на ноги. Дыхание моё спёрло, сердце забыло, как ему биться. Я чувствовала, что меня затягивает эта мгла, и ничего не могла поделать — только кричать, тратя на это весь оставшийся воздух.       — Лар... Ларри... — вдруг выдохнула тварь голосом Эшли и потрясла меня за плечо.       Я распахнула глаза и посмотрела на Кэмпбелл, склонившуюся надо мной.       — Ларри! Ну наконец-то! — выдохнула зеленоглазая. — Я тебя уже столько времени пытаюсь разбудить... Чего случилось?       — Дай мне пять минут, — сиплым со сна голосом попросила я. — И отпусти, пожалуйста, моё плечо...       Эш безо всяких вопросов отошла куда-то в сторону, оставив после себя светлый бежевый потолок.       «Что это было, чёрт возьми?» — крутилось у меня в голове.       Безликий Салли... Одиночество... Что это? Порождение моих страхов? Или...       Нет, конечно, я не верила в то, что сны могут предсказывать наше будущее. Это же просто плоды больной фантазии. Но, чёрт возьми, всё равно после кошмаров остаётся какой-то осадок и ожидание чего-то плохого...       «Меньше надо было бегать по ночам, — заворочался уже надоевший мне голос, — и думать о всяких голубых баранах...»       «Ой, иди в жопу,» — раздражённо выдохнула (читай «выдумала») я, окончательно просыпаясь.       — Я дико не выспалась, — устало простонала я, свешивая ноги с кровати и впиваясь пальцами в волосы.       Кэмпбелл только довольно хмыкнула откуда-то из угла:       — Ну так правильно... До двух часов шататься где-то, а потом ещё часа три кровать насиловать — где ж тут выспишься?       — А я-то надеялась, что ты не заметила, — вздохнула я, поднимаясь на ноги, и шатнулась от усталости. — Всё, нахуй, — чувствуя, что меня повело куда-то в сторону, выдала я, — понеслась душа в рай, — и я въебалась — да, именно так — в шкаф с одеждой.       — Иди ты спать, — поймала меня за руку Эшли и отправила моё тело в противоположную сторону.       — Да вот сейча-а-ас, — я развернулась и понеслась снова таранить шкаф. — Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», — хрен его знает, в какие степи меня вообще попёрло.       — Джонсон, ау, — зеленоглазая пощёлкала пальцами у меня перед носом. — Ты же на ходу засыпаешь...       — Не, — я обняла шкаф и закрыла глаза. — Сейчас, парочка секундочек...       В голове моей вертелась сотня мыслей, одна из которых мне казалось очень важной, но неуловимой. Какое-то время простояв вот так вот, не видя ничего вокруг, я поняла, что мне срочно нужна Кэмпбелл, и подняла веки, а затем нашла зеленоглазую взглядом. Она стояла, сложив на груди руки, и с улыбкой глядела на меня. Мысль забилась ещё отчаяннее, но я всё иак же не могла её поймать. Так и стояла до тех пор, пока озарение, наконец, не снизошло на меня.       — Ю-юбка-а-а, — протянула я, с третьей попытки открывая шкаф и ныряя в его глубины.       — Э-эй, — Эшли вытянула меня за плечи назад, на свет Божий. — У нас тут нет порталов в Нарнию... Каждый шкаф — это шкаф. Обычный, с задней стенкой. Уже проверяли...       — Во, — я протянула ей назад её вещь, стараясь прикрыть тёмное пятно сзади — не просто так же я в лесу на земле сидела. Странно, что никто его не заметил вчера... Хотя, мой вроде-как-плащ отлично прикрывал позорную грязь. Я бы и сама не заметила, если бы не кинула вчера ночью эту самую юбку пятном вверх... — Почти что идеально чистая... Но к постиранному не ложи.       — Не клади, — поправила Кэмпбелл, принимая у меня кусок синей материи. Сделала она это, скорее всего, чисто машинально — очень редко она исправляла мои оговорки: только когда думала о чём-то другом, своём.       — Не знаю, как вы все, а я всегда всё ложу, — отмахнулась я.       — Мужской половой орган ты на все правила русского языка клала, короче говоря, — вздохнула она.       — О-о-ой, Господи, — схватилась я за голову. — Ну вот нафиг оно мне вообще надо?.. Ложила я на ваше «клала»...       Зеленоглазая весело рассмеялась — видимо, случайно оборонённая мной фразочка ей весьма понравилась, — и спросила:       — А чего с юбкой не так?       — Да всё с ней о'кей, — соединила я большой и указательный пальцы. — Просто по приезду мне напомни, что надо постирать твою юбку...       — По приезде...       — Блин, опять, — пробормотала я, ощупывая двумя днями ранее (или нет, всё-таки одним) ошпаренные ноги и думая, стоит ли просить у Эшли новую юбку или всё-таки можно побегать и в джинсах...       — В общем, ничего не знаю, но ты останешься в домике, — вдруг встряхнулась Кэмпбелл, закидывая (кого я обманываю — аккуратно кладя) юбку к себе в шкаф. — Выспишься хоть, а то ведёшь себя так, будто под чем-то находишься...       — Я по жизни себя так веду, — отмахнулась я, уже натянув джинсы и белую футболку, но, тем не менее, плюхнулась на кровать. — Вы там справитесь на кухне?..       — Какая кухня, дурёха, — фыркнула Эшли. — Ты хоть смотришь на время?       — А чо? — не поняла я.       — А пять часов.       — Пять? — переспросила я, глядя на теперь уже вертикально стоявшую подругу и производя в уме нехитрые подсчёты. — Так, значит, я не в два пришла... И не три часа не могла уснуть...       — Немно-о-ожко поменьше, — свела Кэмпбелл пальцы.       — А нафига ж ты меня разбудила, — замахала я одной рукой — той, на которой не лежала.       — Ты кричала, — пожала плечами Эшли. — Кричала во сне.       — Ла-адно, — от одного воспоминания о кошмаре меня передёрнуло. — А ты... Куда ты собралась в такую рань?       Зеленоглазая замялась.       — Да так... Погулять.       — С кем? — вопросила я, хотя уже знала, что она ответит. — С Трэвисом?       — Ну... — Эш забегала глазами по предметам в домике, потом остановилась взглядом на мне и покорно выдохнула: — Да...       — Удачи, подруга, — я попыталась помахать в воздухе кулаком, который незамедлительно рухнул на подушку рядом с моей довольной рожей — шиппер внутри меня рыдал от счастья.       — Спасибо, — она улыбнулась, а потом вдруг взяла со стола какую-то бумажку и протянула мне: — Тут, кстати, тебе письмо... На подоконник твой положили.       — Да поди опять тебе, — махнула я рукой, заприметив на листке стихи.       — Нет... Это именно тебе, — она сунула записку мне в руки и вышла из домика, крикнув напоследок что-то вроде «не скучай!»       Я пробежала глазами по строчкам и поняла, что это действительно не могло принадлежать Фелпсу — уж слишком аккуратный был почерк. Если только у Кэмпбелл не объявился новый поклонник...

Проснулся я, и нет руки, а было пальцев пять. В моих глазах пошли круги, и я заснул опять.

      «Да ну быть этого не может, — думала я, перепрыгивая со строки на строку. — Неужели и вправду?..»

Проснулся я, и нету ног, бежит на грудь слеза. Проснулся я: несут венок, и я закрыл глаза.

      Теперь-то я понимала, почему Эшли решила, что стихи предназначались мне.

Проснулся я, а я — в раю, при мне — душа одна. И я из тучки вниз смотрю, а там давно война.¹

      — Ну как? — поинтересовался знакомый голос позади меня.       Я улыбнулась:       — Далеко не самый удачный выбор, — ответила даже не оборачиваясь.       — Почему это? — поинтересовался Салли.       — Не очень люблю стихи или песни про смерть, — я обернулась и поглядела на его лицо (вернее, протез), всунутое в распахнутое окно позади меня. — Да и вообще не выношу ничего, связанного с этим. Какую-то грусть вызывает, а иногда и панический страх — когда представлю, что со мной будет, после того, как я умру... Да не виси ты там, подоконник отломишь — заваливайся давай.       Дважды повторять не пришлось. Голубовласый ловко подтянулся на руках, несмотря на свою худобу и «дрищавость», и через пару мгновений оказался рядом.       — И что же ты представляешь? — он присел на корточки передо мной, отчего стал казаться вообще маленьким.       — Темноту, — зловеще прошептала я, разводя руки и делая при этом «волны» пальцами. — Такую давящую, густую... Такую, что аж лёгкие забивает. И ещё почему-то плач близких представляется.       — А как же жизнь после смерти? — как-то грустно усмехнулся он.       — Звиняйте, не верю, — пожала я плечами и вздохнула. — А ты?       — Да у меня всё так же, — он пару мгновений глядел куда-то в сторону, будто бы думая о чём-то своём, а потом взглянул мне в глаза: — Ты уж извини, что так со стихом вышло... Просто я его первым нашёл. Да и под ситуацию подпадает...       — Под какую такую ситуацию? — напряглась я.       — Ну, под мою, — он пощёлкал в воздухе пальцами, будто подбирая слова. — Я хотел показать, что в одиночестве, в коем ты меня оставила, я умираю...       — Ну, прости, — развела я руками, чувствуя угрызения совести. — Я же тебе всё объяснила...       — Да ладно, я тебя не виню, — погладил он меня по колену, отчего моё сердце пронзили тысячи игл, а вдоль позвоночника побежали мурашки.       — А чего ты здесь? — перевела я тему. — Караулил под окнами, когда я проснусь?       — Да нет, — в голосе его сквозила улыбка. — Я ждал, когда уйдёт Эшли, но не думал, что ты уже не спишь, — он промолчал, наблюдая, как я зеваю, отчего я мгновенно вспыхнула. — И, кажется, тебя пора укладывать спать заново.       — Я просто мало спала... — начала оправдываться я.       — А вот нечего было по лагерю ночами бегать, — засмеялся он.       Я улыбнулась и снова зевнула.       — Ох ты ж горе моё луковое, — вздохнул Фишер, поднимаясь на ноги. — Давай, ложись, спи...       — Я не могу, — отрицательно мотнула я головой, стараясь не обращать внимания на то, что сердце сладко заныло, когда он произнёс слово «моё»...       — Чего не можешь? — в недоумении замер он.       — Спать в одиночестве, — пожала я плечами. Нет, я не лгала: хоть дома я и спала всё время одна, но сейчас, после кошмара, без кого-либо рядом я уснуть бы попросту не смогла...       Не говоря ни слова, голубовласый поднял мою подушку, сел, и положил вещь из рук себе на колени.       — Прошу.       Сказать, что я офигела — ничего не сказать. Вот так вот просто, без уговоров... О-о-о, боги, неужели я буду спать на его коленях?!       — А чего, без подушки слабо? — как-то слишком пошло ухмыльнулась я, пытаясь справиться с волнением.       — Нет, — хмыкнул он. — Просто на моих костях особо не выспишься...       — Ну ок, — и я бухнулась на подушку, закрывая глаза.       «Он рядом! — кричало сердце. — Он у тебя в домике! Ты спишь на нём!»       — Сладких снов, — с какой-то материнской нежностью выдохнул Салли, укрывая меня одеялом.       — Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как сердце моё наполняется любовью к нему. — Слушай, Сал... — я уже почти спала. — Ты не бросишь меня так же, как это сделала я?       — Нет, я буду здесь, — он осторожно гладил меня по волосам. — Буду охранять твой сон...       — Спасибо, — выдохнула я, окончательно проваливаясь в новые сновидения — на этот раз, куда более светлые и радостные.

***

      — Я-то надеялся, что опять тебя в юбке увижу.       Я только лишь довольно хмыкнула и выпустила дым кольцами.       — В ней из окон прыгать неудобно, — пояснила я, почему сегодня вдруг решила вернуть себе обыденный имидж.       — А вот никто тебя не заставлял и не заставляет, — засмеялся Салли. — Вообще-то, для нормальных людей придуманы двери.       — Давно пора было понять, что я ненормальная, — делая новую затяжку, улыбнулась я.       — Да ладно, все мы немного не того, — хмыкнул Фишер и покрутил пальцем у виска. — А чего было-то?       — В смысле? — я уже летала где-то в облаках, поэтому не поняла, что голубовласый имел ввиду.       — Ну, почему ты в юбке ходила-то?       — А-а-а... — я сделала последнюю затяжку и затушила сигарету. — Да так... Чай горячий на себя пролила, ходить было не очень удобно — места обожённые давило да натирало...       — Сейчас-то ты как? — как-то взволнованно поинтересовался Салли.       — Да нормуль, — отмахнулась я. — На мне ж как на собаке заживает, — мне показалось, или при слове «собака» он вздрогнул?       Я только было открыла рот, дабы поинтересоваться, что я сказала не так, но меня перебил чей-то знакомый голос:       — Фишер! Фишер, твою ж душу, ты совсем офонарел? А ну, подошёл сюда!       Голубовласый довольно заржал, глядя в ту сторону, откуда доносились крики.       — Ты что творишь? — продолжала вещать Кэтрин. — Я тебе разрешала с кровати подниматься?       — Ладно, давай, — пожал он мне руку и направился к разъярённой медсестре. — У меня всё хорошо, Кэт! — крикнул он уже девушке. — Я почти не больной уже! Можно мне на кухню, отрабатывать наказание?       — «Почти» — это не «полностью», — девушка схватила Салли за руку, но он со смехом вырвался и просто пошёл рядом. — Вот когда ты будешь прыгать, как кузнечик, тогда иди на все четыре стороны, а сейчас извините — я несу за тебя ответственность, так что если ты вдруг грохнешь на себя кашу, виновата буду я...       Я усмехнулась, глядя вслед этой переругивающейся парочке, и пошла по направлению к столовой — около которой, к слову говоря, столпились люди: мои братья по несчастью.       — Доброго здоровьичка, — кивнула я Пыху, который снова что-то жевал, и он качнул головой в ответ. — А чего вы все перед дверьми отираетесь?       — Закрыто, — махнул Кохэн рукой в сторону и снова принялся терзать какую-то булку. — Лано ефо.       — Чё-то я сегодня везде рано, — выдала я весьма умную фразу, после которой достала предпоследнюю сигарету и прикурила, всей спиной облокачиваясь (какое интересное слово) о стену «трапезной».       Какое-то время мы провели в полном молчании, я курила, смотрела в небо и думала о Салли и о сигаретах, которые неплохо было бы купить. Вроде бы Фишер говорил, что он попытается сходить со мной в город... Или мне это приснилось?..       «Какие, к чёрту, сигареты? — снова решил поумничать внутренний голос. — Ты ж уже по пачке в два дня выкуриваешь, и то при условии, что дымишь редко. А если вдруг нервничаешь — то вообще пиши пропало... Ты, блин, сколько денег тратишь, ты подумала?..»       «Ой да похуй,» — раздражённо подумала я.       «Похуй тебе будет тогда, когда ты сама будешь деньги зарабатывать, — не унимался голос. — А сейчас, раз уж тебя обеспечивает мать, будь добра...»       «Прекрати меня упрекать!»       «Нет, не прекращу! Должен же кто-то работать за эту лентяйку-совесть...»       «Лентяйка-совесть», по-видимому, разбуженная этим мудаком, заворочалась и что-то забормотала в унисон с уже надоевшим внутренним голосом, и я, раздражённо мотнув головой, внутренне крикнула:       «Так, блять, призаткнулись! — я яростно раздувала ноздри. — Нашли, сука, общий язык... Я всё верну, слышите меня? Всё...»       Из размышлений меня вырвали довольные улюлюканья со стороны «шестёрок» Джерри. Вздрогнув от неожиданности, я обернулась к ним, а потом проследила за их взглядами, и сразу же поняла, что их заставило так идиотски себя вести.       Навстречу нам шли Трэвис и Эшли. Конечно, не в обнимку, не за руки — Фелпс вообще сунул их в карманы джинсов, — но... Люди на то и люди, чтобы думать о чём-то не так, как это есть на самом деле.       Кэмпбелл от этих восторженно-шипперских криков как-то смутилась и, опустив голову, ускорила шаг, делая вид, что она вообще просто мимо проходила, а блондин как-то случайно оказался рядом. Трэвис же нарочито медленно достал из кармана одну руку, пальцы который были сложены в незамысловатый и всем понятный жест, и продемонстрировал её «шестёркам».       — Развизжались, шакалы, — процедил он, подходя к нам. — Щас ещё всем напиздят... И сделать им ничо не сделаешь — соберутся кучкой и выебут.       — Интересно, услышу ли я ещё когда-нибудь так много нецензурной брани от тебя, — хмыкнула я, пытаясь разрядить обстановку, и блондин усмехнулся.       Эшли вздохнула:       — Ничего, скоро их «власть» —она показала пальцами кавычки, — над лагерем закончится... Стая распадётся, и вы с Ларри сможете спокойно поговорить с каждым тет-а-тет... Повторяю: спокойно, — она внимательно посмотрела на меня, на что я только развела руками: как, мол, получится.       — А чо случилось-то? — поинтересовалась я, вытаскивая изо рта сигарету.       Зеленоглазая бросила взгляд на Фелпса, на что тот только кивнул: сам, мол, расскажу.       — Джерри исключили, — хоть я и ожидала этого, но всё равно обрадовалась его словам.       Правда, несмотря на ожидаемость, они меня и ошарашили.       «Что? Неужели эти мучения, наконец, закончились? — металась у меня в голове одна-единственная мысль. — Ведь теперь никто не будет доёбываться до Салли? Никто, да?»       — Слава Богу, — Чак озвучил вслух мысли всех нас.       Я глубоко затянулась.       — А больше... никого? — спросила я, задержав дыхание в страхе услышать что-то вроде «ах, да, ещё и Ларри».       — Нет, — отрицательно мотнул головой блондин, и я с облегчением выдохнула дым, уже полностью пропитавший мои лёгкие.       — А кто же будет нашим новым вожатым? — скромно подал голос Кохэн.       Все мы мгновенно уставились на Фелпса.       — Эм-м-м, ну-у, — замялся он.       По лицу его можно было догадаться, что он не рад ни этому вопросу, ни ответу на него от слова «совсем».       «Кто-то из «шестёрок», видимо,» — подумала я, когда Трэвис вдруг, бросив взгляд в сторону, воскликнул:       — Так вот же он, собственной персоной, — и блондин махнул рукой на идущего к нам человека. — Помяни дерьмо — и появится оно, — уже куда тише прошипел он.       Я бросила взгляд в сторону приближающегося силуэта и внезапно закашлялась. Да быть этого не может...       — Томас?! — с испугом выдохнула Кэмпбелл.       «Да ладно?! — вспыхнула у меня в голове мысль. — Чтобы он... Да его вообще должны были исключить за его бездействие!..»       — На месте администрации я б его вышвырнул за то, что он молча наблюдал, — сплюнул Фелпс будто бы мои мысли, подходя ближе ко мне. — А они его даже поощрили вон как...       — Может, они не знают, — пролепетала Эшли, наблюдая, как два амбала скрываются в только что открывшейся столовой.       Блондин хотел что-то ответить, но его перебил красивый внешне, но уёбищный внутренне синеглазый парень.       — Эй, там, — с расстояния пятнадцати шагов закричал новоиспечённый вожатый, стараясь не смотреть в сторону зеленоглазой. — Чего замерли? Работаем, работаем!       Стоявший неподалёку от меня Чак дёрнулся, пытаясь смыться на недокаторгу, но я схватила его за плечо, тем самым останавливая.       — Не позволяй всяким сукам командовать тобой, — только и прошептала я, принимая самую непринуждённую позу, дабы показать, что клала я огромнейший болт на эту брюнетистую мразоту.       — Я чего-то недопонимаю, — он подошёл уже близко. — Это я говорю невнятно или вы все тупицы?       — Сам ты!.. — взорвался Трэвис, бросаясь к нему, но я придержала его за локоть.       — Вот охота тебе дерьмом всяким руки марать? — нарочито громко спросила я.       Блондин бросил на меня удивлённый взгляд, но, видимо, прочитал по моим глазам, что я тоже горю желанием начистить этому придурку личико, и поэтому отступил назад, кивая: мол, пока что не буду его трогать.       — Работать идите, — подходя почти вплотную ко мне, выдохнул Томас.       — Тебе надо — ты и иди, — чётко произнося каждый слог, ответила я, и, сделав медленную затяжку, выдохнула весь дым в лицо ди-джею.       Он закрыл глаза, делая рваный глубокий вдох, и, едва ли не трясясь от ярости, произнёс в полной тишине:       — Эшли... Забирай своих недоразвитых и идите на кухню.       Взоры присутствующих обратились к Кэмпбелл, которая не сводя взгляда со смазливого паренька, чётко выговорила совершенно неожиданное:       — Пошёл. На. Хуй.       При других обстоятельствах я бы удивилась и вслух, но сейчас у меня на лице не было ни тени ошеломления, в отличие от остальных. Все, выпучив глаза, смотрели на девушку и пытались осознать реальность происходящего, а я же делала вид, что всё так и должно быть.       «Общение с карликом по имени Ларри даром не проходит,» — только лишь подметила я, чувствуя некие удовлетворение и гордость.       Какое-то время вожатый в полном недоумении смотрел на бывшую подругу своими глубокими синими глазами, а потом резко мотнул головой и процедил:       — Как же вы меня достали, — и он схватил меня за локоть и потянул ко входу.       — Пусти, с-сука, — ударила я его свободным от хватки кулаком...       ...в котором была истлевшая почти до фильтра сигарета.       — Ах ты ж, — голос вожатого дал петуха. — Чтоб тебя, — Томас схватился за обожённое место, произнёс протяжное «с-с-с», а потом уставился прямо мне в глаза. — Ты вообще думаешь, что творишь? Ты понимаешь, что твои выходки закончатся исключением?! — с каждым новым вопросом он приближал своё раскрасневшееся лицо всё ближе и ближе к моему.       Я же на это просто молчала, неосознанно набирая во рту всё больше и больше слюны.       — Да все проблемы из-за тебя! Не приедь какая-то грёбанная шмакодявка в лагерь, и всё было бы отлично! Не пришлось бы вкалывать на кухне, не пришлось бы принимать ненужные мне вожжи вожатого, не пришлось бы ссориться с Эшли! Всё самое худшее произошло только благодаря тебе!       «Сейчас загорится, — подумала я. — Пора бы уже остудить...»       И я смачно харкнула Томасу прямо в рожу.

***

      — И как тебя только ещё не вызвали к директору, — выдохнул Трэвис, садясь за «наш» столик.       Я хмыкнула:       — Или он ещё не настучал, или меня ещё не могут найти.       Эшли, гонявшая кашу по тарелке, едва слышно вздохнула:       — Он хоть и трус, но не ябеда, — голос её прозвучал грустно — быть может, из-за того, что говорила она тихо.       — Не знаю, не знаю, — я тоже принялась колупать несчастное пшено.       Фелпс же, молча глядя на нас, принялся за еду — ровно как и Пых. Кэмпбелл, видимо, думала о Томасе, а я — о Салли.       «Интересно, как он там? Выздоравливает? — мелькало у меня в голове. — Странно, что он так быстро отошёл от сотрясения... — перехватив взгляд Кохэна, я смутилась и отвернулась к окну, из которого частично было видно лазарет. — А как там у него с лицом? Про какие такие шрамы они с Кэтрин говорили? И кто же всё-таки та девушка, о которой упоминала медсестра? Что она сделала Фишеру?»       Из размышлений меня вырвал блондин:       — Чо, как, о чём думаем?       — О том, что плохо, что мы не разносим тарелки старшакам, — всё так же не отрываясь от рассматривания пейзажа за стеклом, соврала я. Чёрт, ну не говорить же ему правду о моих соплях-страданиях? Ещё на смех поднимут: такая вся из себя задира, а всё туда же...       — Чего это так? — не понял Трэвис.       — Ну так, —я вздохнула. — Представляешь, как классно было бы? Подсыпешь Томасу пургенчика — и кайф...       Фелпс на это только хохотнул:       — Самый гуманный способ решения проблемы...       Я хмыкнула, открыла рот, собираясь сказать очередную глупость, но тут заметила, как вдалеке, в районе лазарета, замелькали голубые хвостики.       — Я смываюсь, чуваки, — поднимаясь из-за стола, уведомила я присутствующих. — Быть может, пропаду на пару часиков, поэтому не теряйте — я вас всех заранее предупредила. Ежели спросят: я валяюсь с больным животом, — и, пока все сидели и ошарашенно молчали, я понеслась к выходу.       — А кашу-то куда деть? — первым «ожил» Чак.       — Съешь за меня, — отмахнулась я и спиной почувствовала исходящие от зеленовласого паренька волны благодарности.       — Не убей меня, — весело фыркнул до боли знакомый голос над ухом, когда я вылетела на улицу.       — Сал, — только и сумела выдохнуть я, и глупо улыбнулась.       — Куда ж ты так несёшься? — глядя прямо мне в глаза, поинтересовался он. — Прямо как на пожар...       — Почти, — выдохнула я, осознавая всю тупость ситуации.       — Заинтриговала прямо, — я чётко представила себе, как он беззлобно улыбается под протезом.       «Да вот, тебя увидела, — кричало моё сердце. — Понеслась навстречу, как дура... Обрадовалась... А знаешь, почему? Потому, что я тебя люблю. Впервые в жизни люблю кого-то, и этот кто-то — ты, мой странный голубовласый паренёк...»       Я тряхнула головой, прогоняя глупые мысли, которых и стеснялась, и боялась, и выдохнула:       — Горю я, понимаешь? Сигарета всего одна осталась...       — Чего ж ты раньше молчала? — шуточно всплеснул он руками.       Я пожала плечами, глядя на него, а потом вдруг неожиданно для себя произнесла:       — Сальцо.       И прокатилась со смеху, надеясь, что мою красоту он спишет на попытки удержать этот дикий ржач.       — Чего-чего? — переспросил Фишер, хотя по его интонации было понятно, что он всё понял.       — Да забей, — махнула я рукой. — Не выспалась, вот и лезет всякая дурь в башку.       — Я — Салли, — засмеялся он, давая понять, что прекрасно всё слышал. — Салли, а не Сальцо...       Я только лишь довольно заулыбалась во весь рот.       — Только попробуй, — пригрозил мне пальцем голубовласый, видя, что я открываю рот.       — Са-а-аль...       — Беги, Ларри, — вздохнул он. — Беги.       — Цо-о-о, — уже на бегу закончила я и жизнерадостно засмеялась.

***

      — Я чувствую, ты всегда хотел что-нибудь у себя дома спрятать, — проникновенно зашептала я, бочком подходя к Салли.       Тот скосил на меня свои небесно-голубые глаза и с каким-то подозрением в голосе спросил:       — Что же, например?       Я только лишь улыбнулась — настолько мило, насколько это было возможно, — и медленно достала из-за спины и продемонстрировала Фишеру-младшему блок сигарет.       Он хмыкнул, и во взгляде его отразились одновременно и смех, и какая-то жалость. Первое, по-видимому, из-за моей нелепой шутки, которая тянула максимум на троечку, а второе — из сочувствия к моим несчастным прокуренным лёгким.       — Меня интересует только одно, — вздохнул он: — как тебе в который раз продают сигареты? Ты ж ненамного старше меня…       — О-о-ой, прям, — махнула я рукой с зажигалкой, потом чиркнула ей же и прикурила. — Всем абсолютно наплевать… Это ты, быть может, такой правильный у нас, обо всём переживаешь… А остальные, к счастью, клали болт на всё, — я с блаженством затянулась, затем выпустила дым кольцами и довольно причмокнула. — Да и вообще, — хмыкнула я спустя пару секунд молчания, — на всякий случай у меня вот что есть… Зацени-ка!       Я достала из заднего кармана паспорт и продемонстрировала его Салу. Тот, прищурившись, долго что-то в нём разглядывал, потом с недоверием во взгляде глянул на меня, перевёл глаза обратно и снова на меня, и так ещё пару раз, причём с каждым новым «переводом» глаза голубовласого округлялись всё больше и больше. И, в конце концов, он недоумённо выдохнул:       — Ты же сказала…       Я вздохнула и, хлопнув паспортом, сунула его обратно.       — Глупенький мой, глупенький Салли, — без издевки произнесла я, стараясь, чтобы голос мой прозвучал как можно непринуждённее, хоть и внутри всё переворачивалось, и ласково погладила Фишера по голове. — Это ж не настоящий…       Пару мгновений он продолжал переводить немного испуганный взгляд туда-обратно, — и чего только испугался, всего-то четыре годика себе добавила, — а потом выдохнул одно только слово:       — Как?       Я довольно ухмыльнулась и всучила ему блок:       — Да так, с другом одним сделали… Как раз на такой случай, — я вспомнила Тодда и вздохнула. Как он там? Что-то давно мы с ним не общались… — Хороший парень, умный… Мне до него никогда не дорасти.       Голубовласый усмехнулся:       — Да ладно тебе, не прибедняйся, итак не тупая, — он покрутил в руках сигареты, потом бросил взгляд на паспорт, который я снова достала и теперь тщательно исследовала, и с восхищением произнёс: — Ну вы, конечно, бесстрашные…       — А то, — я гордо выпятила грудь и, представив, как со стороны выглядит моя поза, хохотнула. — Да ладно, чего там, — я махнула рукой и пошла вперёд, туда, откуда мы пришли. — Всё равно никто не спрашивает… А если и спрашивают, не рассматривают, настоящий он или поддельный… Ты как, идёшь? — обернулась я к нему.       — Иду, — кивнул Фишеру-младший и последовал за мной.       — А куда идёшь? — усмехнулась я.       Он остановился рядом, заглянул мне прямо в глаза, а затем тихо произнёс фразу, от которой сердце моё дрогнуло:       — Туда, куда ты поведёшь.

***

      Гизмо встретил нас так же радушно, как и в прошлый раз: весь вздыбился, зашипел, — и мы с ним отпрыгнули в разные стороны со взаимным ворчанием.       — Не поубивайте мне тут друг друга, пожалуйста, — хватая меня за плечи, а кота под пузом, жалобно попросил Салли.       — Скажи это своему неотёсанному грубияну, — я вырвалась из полуобъятий голубовласого — хоть они и были приятными, но я не могла находиться рядом с мохнатым чудовищем, шипевшим у парня под мышкой, — и показала Гизмо язык, и кот в ответ на это недовольно оскалился.       Фишер вздохнул.       — Он, конечно, умный, но даже несмотря на это не поймёт… — парень бросил взгляд на бело-рыжего (или всё-таки рыже-белого? Кажется, у него эти цвета были распределены по телу в отношении один к одному…) монстра. — Или всё-таки поймёшь? — обратился он уже к своему чудищу.       «Чудище» недовольно заворчало, глядя на меня исподлобья, и начало вырываться из рук парня.       — Мне кажется, он мне угрожает, — задумчиво произнесла я, провожая взглядом кота, растворяющегося в глубине комнат. — Говорит, что убьёт меня и в лесу закопает.       Салли засмеялся.       — Он не может говорить, он же кот.       — Нет. Он не кот. Он просто притворяется, — и я посмотрела на блок в руках голубоглазого. — Ну чего, будем прятать?       Парень склонил к плечу голову и задумчиво произнёс:       — Предположим, я их спрячу… А что дальше? Меня же Кэтрин может неделями в лазарете держать, даже если у меня никаких серьёзных травм нет — просто потому, что одной скучно, а со мной она всегда находит, о чём поговорить…       — Она говорила, что у тебя сотрясение мозга, — задумчиво произнесла я, касаясь своей головы, будто бы показывая, о чём говорю. — Так может быть, что она соврала, чтобы подольше тебя продержать в лазарете?       На пару мгновений Фишер замер, поражённо глядя на меня, а потом вдруг рассмеялся.       — Сотрясение… — хохотал он, и, я готова поспорить, утирал бы слёзы, если бы не протез. — Сотрясение… — как заведённый повторял он, схватившись за бока.       Я же просто стояла и молча наблюдала за ним, думая, смогу ли я выбраться из леса в случае если он сошёл с ума. Ну, и при условии, что уйду отсюда живой.       «Повезло ж влюбиться в сумасшедшего, » — снова подал голос внутренний голос (ага, масло масляное, снежный снег).       «Иди ты, наконец, в жопу, » — нервно огрызнулась я.       В конце концов, Салли немного успокоился и, всё ещё давясь уже более редким хохотом, произнёс:       — Ты, наверное, решила, что я с ума сошёл…       — Да не, — мотнула я головой, поднимая при этом и брови, и плечи. — Даже мысли такой не было…       «Ага, конечно…»       — Короче, просто прости. У меня иногда такое бывает: сам не понимаю, с чего ржу… — он потёр шею и спустя пару секунд молчания с улыбкой в голосе продолжил: — А насчёт сотрясения… Ты знаешь, что вообще бывает при сотрясении мозга?       Я отрицательно мотнула головой.       «А ведь действительно… Вроде в школе что-то про это говорили, но я не запомнила…»       «Ты просто не слушала, — поправил меня мой внутренний мудак. — Ты была очень занята — считала ворон, летающих за окном…»       «А ведь правда… — чувствуя некую неловкость, внезапно согласилась я. — Надо было обращать внимание на слова обэжэшника…»       — Если хочешь — почитай, — предложил мне Фишер. — А то мало ли…       — Очень надеюсь, что никаких «мало ли» не будет, — буркнула я, чувствуя, что краснею. Чёрт возьми, какой же я тупой перед ним предстала…       — Не стыдно не знать, — будто бы прочитал мои мысли голубовласый. — Стыдно не знать и говорить, что всё знаешь… Короче, даже будь у меня сотрясение — я бы тут не остался. Сразу же при подозрении на это повезли бы в город, в ближайшую же больницу…       — Понятно, — кивнула я и решила перевести тему: — Слушай… А если Кэтрин медсестра, то должен быть врач, или как там, поскольку она должна только помогать… Но в лагере помимо неё я не видела никого, так или иначе относящегося к медицине…       — Ну, — пожал плечами Сал. — Так-то она и есть врач… Но сама она считает, что неумёха в этой области, и поэтому называет себя медсестрой… Вот и другие давно подхватили эту её привычку.       — Ясно, — я смотрела, как голубовласый открывает шкаф и складывает туда моё сокровище, и вдруг спросила, неожиданно для самой себя: — А как давно вы знаете друг друга?       Фишер как-то дёрнулся и весь напрягся.       — Я… — осторожно и с холодком в голосе начал он. — Мы знакомы с тех пор, как я впервые попал сюда. Ну, почти…       — Я что-то не то спросила? — тихо поинтересовалась я, чувствуя, как внутри всё леденеет.       Салли медленно наклонил голову, на пару мгновений замер, будто бы думая, стоит ли делать то, что он хотел сделать, а потом снова поднял подбородок и всё-таки кивнул.       — Прости, — прошептала я, подходя к нему и кладя ладонь ему на плечо. — Прости за моё любопытство…       — Да ладно, — вроде как беспечно отозвался он, но в голосе его всё ещё чувствовалось напряжение. — Ты же не знала…       Дальше мы всё делали в полной тишине. Молча вышли из домика с одним-единственным окном, молча шли по лесу… Пока, наконец, Фишер не решил нарушить молчание:       — Послушай… Только не обижайся, ладно?       Я молча кивнула.       — Пойми меня правильно… Я об этом не рассказывал даже близким мне людям. Об этом знают только Кэтрин и отец, и то только потому, что они к этой истории были причастны…       — Да не оправдывайся, — с некоторым раздражением повела я плечами. — Я и не настаиваю на том, чтобы ты рассказывал о своём прошлом…       Но по интонациям моего голоса было хорошо понятно, что я очень хотела бы узнать, что же за тайну они все там скрывают.       В ответ на это Салли только вздохнул:       — Когда-нибудь ты узнаешь… Обещаю.

***

      — Кэтрин? — осторожно позвала я, проскальзывая в лазарет.       Но девушка, казалось бы, не слышала никого вокруг. Она была очень сильно занята:       — Ты из меня всю душу вынул, монстр, — кричала она, размахивая руками, пока Салли спокойно стоял и смотрел на неё. — И не надо тут такие невинные глазки строить! Я прекрасно знаю, какое ты чудовище!       Парень послушно отвёл взгляд и буквально сразу же наткнулся на меня. Я же начала отчаянно жестикулировать, при этом очень громко прошептав:       — Я попозже зайду…       — Ты ж меня в могилу сведёшь своими выходками! — продолжала тем временем медсестра, оборачиваясь при этом ко мне — видимо, стало интересно, на что там Фишер теперь смотрит. Судя по всему, она не только увидела, как я пытаюсь незаметно скрыться из виду, но и услышала мои слова, поскольку тут же на повышенных тонах обратилась уже ко мне: — Ста-а-айа-ать!       Я мгновенно замерла на границе между улицей и лазаретом, хотя и границей это назвать можно было только условно: что там, что здесь раздавались крики. С одной стороны радостные, детские, с другой — злые, но именно те, за которыми мы скрываем свои страхи и переживания. Конечно, разница между этими двумя видами выражения своих чувств была неимоверная, но всё же крик — он и есть крик.       — Дв-верь! — Кэт резко махнула рукой, показывая, что названный ей предмет надо захлопнуть.       Я вошла внутрь помещения и осторожно прикрыла за собой дверь.       «Интересно, зачем она меня остановила? — крутилось в голове. — Что, тоже на орехи перепадёт? Хотя, поделом мне — надо отвечать за свои поступки…»       — Ты меня когда-нибудь доведёшь до греха! — тем временем заламывала руки девушка. — Я ж тебя прибью, в конце концов, негодный!..       — Нет, — вдруг подал голос Салли.       Медсестра замерла, поражённая тем, что этот «негодный» посмел ей возразить.       — Что «нет»? — недоумённо спросила она, сбитая с толку одним-единственным словом.       — Не прибьёшь, — пояснил голубовласый, и в голосе его явно слышалась улыбка.       «Ну даёт, дурак, — мелькнуло у меня в голове. — И зачем только он это сказал? Сейчас же только больше разозлит…»       И я не ошиблась.       На какое-то время девушка замерла, только лишь изумлённо хлопая глазами и при этом не отрывая взгляда от Фишера. Пару мгновений в воздухе висело напряжённое молчание, а потом Кэтрин вдруг проникновенно заговорила, еле сдерживая ярость:       — Считаешь, что не зашибу, да? — она пошла в наступление, и Сал больше дурачась, чем взаправду, попятился назад — я готова была поспорить, что под протезом он широко улыбался. — Считаешь, что я такая добренькая или твоего отца боюсь? — она подхватила с кушетки какое-то полотенце и, продолжая напирать на голубоглазого, закрутила этим самым куском ткани в воздухе. — Так давно надо было понять, что я не такая добродушная и простая, какой кажусь… Ма-а-алчать! — замахнулась она тряпкой на Фишера, едва услышав его наигранно-задумчивое «ну-у-у». — Я покажу тебе, где раки зимуют! — и полотенце опустилось на голову парня, портя его задорные голубые хвостики.       — Помилуй! — захохотал Салли, убегая от разъярённой девушки вглубь лазарета.       Но медсестра была неумолима.       — Я тебе сейчас такое «помилуй» покажу, бессовестный, — кричала она, продолжая нещадно лупить голубовласого куда попало.       — Пойду-ка я, пожалуй, — бросила я в пустоту и скрылась за дверью.       «Интересно, как бы она выражалась, разреши ей кто-нибудь материться?» — задумалась я, и мгновенно перед моим внутренним взором промелькнула лента, состоящая сплошь из нецензурной брани: прямо-таки кричаще-белые буквы на чёрном фоне.       На улице вовсю кипела жизнь: дети бегали друг за другом, веселились, кричали, и того, что происходило в лазарете, здесь не было слышно.       «Вывели бесов на прогулку, называется, » — поморщилась я.       Нет, вы не подумайте, я не чайлдфри какая-нибудь. Просто ненавижу шум в любых его проявлениях, вот и стараюсь держаться подальше ото всей этой оравы. Я ж люблю неполное одиночество — то, когда ты находишься в небольшой компании, полностью состоящей из близких мне людей. Правда, как вы видите, не всегда получается насладиться этим самым одиночеством…       — Надоел, — выдохнула вышедшая на свет Божий Кэт.       Я же в ответ на это только улыбнулась. Надоел, как же… Именно поэтому она его и не отпускает от себя, так? Кстати…       — Кэтрин? — осторожно позвала я.       — Да? — обернулась ко мне девушка.       Я замялась, даже не зная, что сказать. Не спрошу же я в лоб: «А ты что, держишь Фишера ближе к себе потому, что любишь?» Чёрт возьми, и что я сделаю в случае положительного ответа? С криками «ах ты сука» вцеплюсь «сопернице» в волосы? И тянул же меня кто-то за язык…       — Я… — о, пресвятые небеса, опять этот ком в горле! — Знаешь, я почитала в Интернете про сотрясение мозга… Это что, получается, у Салли ничего такого не было?       Медсестра усмехнулась:       — Купились-таки… Вот как вас легко обмануть.       Я почувствовала, как внутри меня заворочалось раздражение. Ладно, внутренний голос имеет право меня чем-то попрекать, но чтобы совершенно левый человек…       — Зачем? — фыркнула я, понимая, что попытка скрыть истинные чувства тщетны.       — Понимаешь, — вздохнула она. — Безо лжи я не смогла бы выставить твоего друга-блондинчика за дверь, а мне это было очень нужно… — на какое-то мгновение она замерла, провожая взглядом пробегающих мимо крикливых мальчишек, а потом задумчиво выдохнула: — По-хорошему, его надо было бы отправить в город, в больницу, но… Сама знаешь, приехал его отец и тем самым нарушил все планы — представь, какой разнос он бы тут устроил, сделай я всё так, как хотела. Да и сам Фишер не поехал бы… Не так уж он и дорожит своей жизнью, — Кэтрин помрачнела.       — Что-то не так? — поинтересовалась я, чувствуя, как падает моё сердце.       Медсестра задумчиво кивнула, потом встряхнулась, будто выныривая из размышлений, сунула руки в карманы белоснежного халата и кивнула мне:       — Пойдём, — и, даже не дожидаясь моей реакции, быстрым шагом направилась куда-то за лазарет.       «Не ходи, вдруг она тебя грохнет за любопытство, » — запел внутренний голос, но я его тут же послала далеко и надолго. Хотя, этого зануду и «надолго»…       — Угощайся, что-ли, — вздохнула блондинка, останавливаясь, и протянула мне пачку сигарет.       — Спасибо, — слегка смущённо буркнула я, вытягивая одну, и прикурила.       Конечно, сигареты у неё были не такими крепкими, как мои, но ведь дарёному коню, как говорится, в зубы не смотрят…       Так мы и стояли чёрт знает сколько времени, пуская дым и думая каждая о своём. К тому времени, когда Кэт, наконец, нарушила тишину, я перебрала в своей голове великое множество догадок: и то, что ей не с кем покурить и помолчать; и то, что она не любит детей, и решила уйти подальше от них; и то, что она хотела рассказать мне что-то важное без свидетелей, но не знала, как начать…       — Ни я, ни отец Салли не рады тому, что Фишер выбрал в друзья именно тебя… Думаю, для тебя это не секрет.       Я дёрнулась. Конечно, про Генри я знала и до этого, но вот про Кэтрин… Естественно, она мне не была ни подругой, ни даже хорошей знакомой — я знаю-то её всего пару дней, — но… Всё равно это было немного похоже на нож в спину.       — Это потому, что я… — зло начала я, желая упомянуть о своём отнюдь не ангельском поведении, но медсестра меня перебила.       — Это потому, что ты девушка, — и она нервно затянулась.       «Да блин, вот опять!» — фыркнул внутренний голос.       — Объясни, — больше потребовала, чем попросила, я.       Блондинка одарила меня таким взглядом, что на долю мгновения мне показалось, что она сейчас меня убьёт.       — По-идее, я об этом никому не должна рассказывать, — задумчиво выдохнула она.       — Но?.. — протянула я, показывая, что жду, когда она заговорит.       — Но тебе можно. Авось задумаешься, — она медленно затянулась, а потом резко выдохнула и быстро заговорила, будто бы боясь что-нибудь забыть: — Короче, мы боимся, что Салли в тебя влюбится или даже уже влюбился. Ещё никогда… с того случая… он не бегал вот так вот за кем-то, не носился вообще ни с кем. А мы… мы просто не можем допустить, чтобы это повторилось…       Она затушила сигарету и пошла прочь, а я же поражённо смотрела ей вслед. Какой «влюбится»? О чём она? Это же я его люблю, но вряд ли он когда об этом узнает… Да и какая разница, любит он кого-то или нет? Разве это должно их касаться?       — Кэтрин?! — окликнула я, когда медсестра уже почти скрылась из виду, и она замерла.       — Что? — даже не оборачиваясь, спросила она.       — Что «это»?       Девушка медленно повернулась ко мне и долго, не отрываясь, посмотрела мне в глаза. Чёрт возьми, откуда в её взгляде столько боли?..       — Фишер пытался покончить с собой, — выдохнула наконец она.

***

      — Ты про меня совсем забыла, так? — усмехнулась трубка, и в этом поддельном смехе я ясно услышала какую-то грусть и дружескую, но всё-таки ревность.       В ответ на это я только глубоко вздохнула. Что, чёрт возьми, я могу на это сказать? «Да, Тодд, я тут немного замоталась, поскольку нашла себе новых товарищей, но ты не обижайся, я о них забуду, когда вернусь домой — точно так же, как забыла про тебя, едва появившись здесь...» Да ну, бред сивой кобылы.       — Ля, ну сорян, Рúсон, — странно я сокращаю его фамилию, не так ли? — Как-то всё закрутилось, завертелось... Я ж даже забыла, что такое телефон и что он у меня, оказывается, есть...       — Небось отлично проводишь время с тем самым пареньком, м-м-м? — нехорошо, ой, нехорошо. Эти интонации, этот вопрос, это его знание о моей тупой влюблённости... Так, стоп!       — С каким пареньком? — недоумённо спросила я, пока в моей голове прокручивались сотни догадок. Кто ему сказал? Эшли? Но ей-то от этого какая выгода? Да и она прекрасно знает, что я дала себе слово не влюбляться. Слово, которое не могу сдержать...       — Ларри, блин, — с упрёком выдохнул рыжий. — Просто двойной фейспалм, поскольку одного тут явно мало. Ты ж сама мне писала, что в кого-то там влюбилась...       — Еба-алась ж валялась, — схватилась я рукой за голову.       Теперь-то я поняла, что имеют в виду люди, когда говорят «язык мой — враг мой». Правда, тут не язык виновен, а большие пальцы рук, которые напечатали и отправили эту ересь, но... Сути это не меняет.       — Что-что? — было непонятно, то ли он и вправду не расслышал, а то ли это были саркастические «чтоки».       «Вот теперь и выкручивайся, моя золотая рыбка,» — удовлетворённо хмыкнул внутренний голос и поспешил смыться, пока снова не огрёб.       Я тяжко вздохнула и посмотрела на Эшли, которая в этот самый момент вошла в домик с открытым ртом: видимо, хотела что-то сказать, но заметила телефон в моих руках — да так и замерла.       — Да так, забей, — я потёрла лоб в попытках сказать что-нибудь умное, чтобы отвязаться от этих страшных для меня вопросов раз и навсегда. — Это было просто так... Шутка... Минутная слабость... — и тут взор мой пал на спешащего к нашему домике брюнета.       «Какого йуха он тут бродит? — промелькнуло у меня в голове. — Опять пришёл пытаться просить прощения за свою ничтожность? Ну, я ему щас устрою...»       — Поговори пока с Эш, — кинула я в трубку и сунула телефон растерянной зеленоглазой.       — Лар? — недоумённо пролепетала она, провожая меня взглядом.       «Надо было хоть как-то их подготовить к разговору друг с другом. А хотя... Плевать, — я тряхнула головой и выскочила наружу. — Они знакомы, Моррисон даже помогал Кэмпбелл с математикой. Сговорятся как-нибудь.»       — Послушай, Джонсон, ты... — начал было новоиспечённый вожатый, отшатываясь от двери, и уже чуть было не разразился проклятиями, но я его перебила.       — Что ты здесь забыл? — я пыталась держать себя в руках, но, тем не менее, дверь домика захлопнула со всей силы.       На какое-то мгновение Томас замер, вперив в меня недоумённый взгляд — чо ты мне тут, мол, сделаешь, сопля зелёная? Да я тебе, да я тебя...       «Какие у него всё-таки глаза, — подумала я. — Красивые, глубокие, но... Какие-то неживые. Пустые. Просто красивая обёртка, за которой какая-нибудь дерьмовая конфетка... Глаза человека, влюблённого в самого себя; человека, которого не интересует ничего, кроме развлечений; человека, для которого важно быть в центре внимания; человека... Да мало ли ещё какого человека. Это не главное. Главное то, что таких людей я не люблю...»       — В каком смысле? — слегка севшим голосом спросил он.       «А ведь он мне с самого начала не очень-то и понравился. Такой смазливый мальчик с ангельскими глазками... Но только лишь по цвету. Так что же получается — глаза действительно зеркала души? Да, пусть у этого человека глаза прекрасны, но ведь каким бы искусным мастером ни была изготовлена зеркальная рама — лучше отражение в нём от этого не станет...»       — Что. Ты. Здесь. Забыл? — чётко повторила я, глядя в глаза ди-джею и сжимая-разжимая кулаки, пытаясь сдержать ярость. — Какое из этих четырёх слов тебе непонятно?       Брюнет закрыл глаза и опустил голову, видимо, будучи больше не в силах выдерживать мой взгляд.       — Я пришёл объясниться, — проронил он.       — С кем?       Он, наконец, открыл глаза, поднял свою голову и посмотрел поверх моей — на домик, в котором сейчас находилась Эшли.       — Ей не нужны предатели, — процедила я сквозь зубы.       Вожатый зажмурился, как от удара.       — Она меня столько лет знает... — залепетал он. — Она меня поймёт и простит...       — Есть вещи, которые не прощают, — сплюнула я, оглядываясь — зеленоглазая как раз выходила на свет Божий, сжимая в руках мой телефон и глядя прямо на Томаса. — По крайней мере, я бы не простила...       Какое-то время мы втроём просто стояли и молчали. Кэмпбелл с какой-то тоской изучала взглядом синеглазую мразь; мразь точно с таким же выражением лица смотрела на зеленоглазую; а я просто переводила раздражённый взгляд с одного человека на другого.       «Ну же, чёрт возьми, ну же, — молила я Эш. — Скажи ему, чтобы он шёл лесом. Скажи ему, что он тебе нафиг не сдался. Скажи ему, что ты ненавидишь предателей. Ведь ты их и вправду ненавидишь? Он же действительно предатель, так? Он молча наблюдал, как избивают моего друга. Хоть и я ему никто — но ведь вы дружили... Не позволь глупым чувствам взять над тобой верх. Всё ещё будет и без него — ведь вы так хорошо стали общаться с Трэвисом...»       — Эшли? — жалобно позвал— даже нет, проблеял — ди-джей. — Дай мне возможность всё объяснить...       Девушка осторожно спустилась с крыльца, всё так же не отводя от этого барана взгляда, и пошла по направлению к нам.       — Пф-ф-ф, — выдохнула я, после чего подошла, забрала у Кэмпбелл телефон и залетела в домик.       «Пусть только попробует, чёрт возьми, — металась в моей голове мысль. — Она не посмеет этого сделать! Она прекрасно понимает, что его бездействие — это нечто вопиющее, это трусость, это предательство, — я подхватила портфель с пола и закинула в него скетчбук и карандаши. — Она попросту не сможет этого сделать...»       — Я не сам... Меня заставили... Мне угрожали... — доносилось с улицы. Пользуется, мразь, тем, что меня рядом нет, вешает лапшу на уши, а Эшли и ведётся...       «Ну и пусть верит во что хочет, дура влюблённая, — мысленно фыркнула я, выбегая на улицу. — Если она с ним заодно — то какая она мне подруга?..»       Эти двое синхронно обернулись ко мне и замолкли. В обычное время я бы усмехнулась этому — мол, настолько вы друг другу подходите, делаете всё одновременно, — но не в этот раз.       — Объяснились, голубки? — поинтересовалась я, переводя взгляд с Кэмпбелл на ди-джея и назад.       «Показалось мне или она действительно вздрогнула от моего вопроса?» — мелькнуло в голове.       — Ларри, он действительно не... — начала было Эшли.       Я только лишь опустила веки и медленно и тяжело вздохнула.       «Значит, всё-таки простила...»       — Да пошли вы все, — тихо и устало выдохнула я, распахивая глаза, а потом понеслась вглубь лагеря — подальше от них.       «Как она могла? — билась о черепную коробку мысль. — Как она могла?!»       Хотелось уехать к чёрту из этого лагеря. Просто вернуться домой, в уютный, прохладный подвал, чтобы целыми днями рисовать и ни о чём не думать. Чтобы не видеть ни Томаса, ни Эшли, ни даже Салли... Чтобы разлюбить, начать новую жизнь по прежнему...       «От себя ты не убежишь — как ни старайся, — съязвил внутренний голос. — Все проблемы именно в тебе и в твоём отношении к людям и жизни в целом...»       «Пшёлнах,» — я дала ему мысленного пинка и ворвалась в лазарет.       — Са-а-ал! — отчаянно прокричала я, почти сразу же влипая в кого-то. В кого-то, от кого пахло так знакомо — какой-то свежестью и немного черникой. Странно, что я раньше не обращала на это внимания...       — Что случилось? — раздался его взволнованный голос — такой родной, такой успокаивающий, — и он меня приобнял. Чёрт, и как я вообще могла подумать о том, чтобы уехать от него?..       — Они все — предатели, Сал, — выдохнула я в его кофту.       И вдруг разрыдалась.

***

      — Сохрани мою тень. Не могу объяснить. Извини. Это нужно теперь. Сохрани мою тень, сохрани, — размеренно декламировал Фишер. — За твоею спиной умолкает в кустах беготня. Мне пора уходить. Ты останешься после меня.       Я же сидела спиной к нему и делала в скетчбуке наброски. Салли специально снял протез для того, чтобы голос его звучал так, как и должен был — красиво, трепещуще... Но отвернулась я не только поэтому. Даже если я и показала парню свои рисунки — это вовсе не значит, что я буду терпеть, если он будет следить за моей работой. Я ненавижу, когда у меня над душой стоят во время того, как я черкаю карандашом по бумаге — и для голубовласого я не собираюсь делать никаких исключений.       — Постараюсь навек сохранить этот вечер в груди. Не сердись на меня. Нужно что-то иметь позади...       До этого момента я даже не понимала, как сильно соскучилась по этому скрипу графита. А сейчас, взяв, наконец, в руки карандаш, поняла, что даже за пару дней можно безумно истосковаться по любому делу...       — Сохрани мою тень. Эту надпись не нужно стирать. — продолжал тем временем Фишер. —Всё равно я сюда никогда не приду умирать.       Я даже не понимала, что именно рисую. Рука сама выводила на листе какие-то странные образы, навеянные стихотворением: кирпичная (не знаю, почему именно так) стена, человек и его тень, будто бы навеки въевшаяся в плоскость здания...       — Отпустить — говоришь — вознестись над зеленой листвой, — почему-то вздохнул Салли. — Ты глядишь на меня, как я падаю вниз головой.       И тут он вдруг замолчал, и вместе с этим движения карандаша начали потихоньку затухать.       «Ну что же ты тут так?.. — подумалось мне. — Давай, рассказывай дальше, ни о чём не думай. У меня только вдохновение появилось...»       — Ларри? — осторожно позвал протезник. О, какое я ему прозвище придумала! Главное, чтобы он сам не узнал этого...       — М-м-м? — пытаясь не прекратить гулять графитом по бумаге, «спросила» я.       — Почему ты сказала, что все предатели? И кто эти «все»?       Я тяжело вздохнула, поднимая голову к потолку. Вот именно этого вопроса я и боялась. Что я ему на это могу сказать? Что обиделась на подругу за то, что она простила человека, которого я ненавижу из-за того, что он не помог Фишеру? Чёрт, даже в голове это звучит бредово...       — Читай, Салли, — просто выдохнула я. — Читай.       И вновь опустила голову к листу.       Голубоглазый тоже вздохнул и, по-видимому, уткнулся в смартфон:       — Посвящаю свободе одиночество возле стены. Завещаю стене стук шагов посреди тишины...       Казалось бы, ничего больше в этой жизни мне и не нужно. Только лишь сидеть в этой тишине, чувствуя своей спиной тёплую спину бедного больного парня, слушать, как он читает вслух Бродского, и рисовать, рисовать, рисовать...       — Только жить, только жить, подпирая твой холод плечом, — чем дальше он читал, тем больше чувств вкладывал в это дело. — Ни себе, ни другим, ни любви, никому, ни при чем.       Рука сама по себе пририсовала человеческому силуэту два хвостика, чем-то похожие на Саллины, и я поспешила стереть это своеобразное недоразумение. Не хватало ещё брать Фишера в свои модели — мало ли, кто увидит и поймёт. Или — что самое страшное — это увидит сам он...       — Хорошо, что кончается ночь. Приближается день. Сохрани мою тень,¹ — закончил голубовласый как раз в тот момент, когда входная дверь отворилась.       — Опять они так уселись, — всплеснула руками Кэтрин, наблюдая за тем, как я судорожно пытаюсь засунуть скетчбук в портфель, а Салли, судя по звукам, цепляет на себя протез. — Давно бы друг другу всё показали, и дело с концом, — заметив, что я открывая рот для возражений, она подняла ладони вверх, будто бы сдаваясь. — Ладно, ладно, знаю, это не моё дело... Я чего пришла-то? Там тебя зовут, Ларри.       — Кто? — спросила я, хотя догадывалась, о ком идёт речь.       — Ну, эта, — пощёлкала пальцами в воздухе медсестра. — Которая твоя подруга.       — Так и знала, — выдохнула я, чувствуя, как в сердце нехорошо кольнуло. — Скажи, что я не выйду, — уже громче бросила я блондинке.       — Ну, как знаешь, — пожала она плечами и выскользнула на улицу.       — Не стоит обижаться на человека за то, что он дружит или даже просто общается с тем, с кем хочет, — задумчиво выдал голубовласый.       — Даже если ты не принимаешь убеждений и не понимаешь поступков того человека? — поинтересовалась я.       Фишер вздохнул.       — Даже если так...       — А если тот человек меня сильно обидел?       Салли обошёл скамейку и сел прямо передо мной, заглядывая мне в глаза.       — Пойми, — качнул он головой, — ведь не тебе предстоит проводить время с ним. И, быть может, твоему другу или подруге интересно именно с этим человеком? Так стоит ли запрещать им общаться?       Я внимательно посмотрела на него и честно ответила:       — Не знаю.       — А ты представь себя на их месте, — посоветовал парень.       Но мне даже представлять было нечего. Я прекрасно помнила, как Эшли не поняла меня, когда узнала, что я общаюсь с голубовласым, и как меня это вывело из себя. Так действительно, какое тогда я имею право осуждать выбор зеленоглазой?..       «Но ведь Томас...» — попытался возразить внутренний голос.       «Ну и что? — перебила его я. — Да может он и то ещё дерьмецо, но ведь и Сал для Кэмпбелл — далеко не ангел... И вообще, Эш должна сама обжечься, чтобы всё понять, а если я буду вмешиваться — я только потеряю единственную подругу...»       — Скоро вернусь, — бросила я, поднимаясь на ноги, и выскочила на улицу.       — Лар? — одарила меня ошарашенным взглядом Эшли — видимо, уже не надеялась, что я выйду.       — Я, я, — вздохнула я. — Чего ты меня звала?       Зеленоглазая замешкалась, зашарила взглядом по стенам лазарета, будто ища у них поддержки, и, смущаясь, выдохнула:       — Я пришла просить прощения...       — Тебе не за что извиняться, — вздохнула я. — Я не против вашего общения. Хоть для меня Томас — дерьмо, а не человек, но я не имею права ставить тебя перед выбором между ним и мной. Ты сама должна решать, с кем общаться, а с кем нет.       Кэмпбелл слабо улыбнулась.       — Спасибо, Ларри... Если сможешь, попробуй понять Томаса... Ему запретили вступать в драку на стороне Фишера — иначе его бы тоже избили... Да и вообще, тот же Трэвис находится в более тесных отношениях с Джерри...       — В смысле? — не поняла я. Почему-то перед моим взором промелькнуло что-то из серии «гей-порно», и я тряхнула головой, прогоняя чересчур непристойные мысли. — Он же вроде как давно ушёл из «стаи»?..       — При чём тут это? — недоумённо уставилась на меня Эшли, а потом до неё, видимо, стало доходить, что я действительно не в курсе, о чём она говорит. — Так ты не знаешь?..       Я отрицательно мотнула головой.       Какое-то время Кэмпбелл смотрела на меня, а потом тихо произнесла:       — Трэвис — родной брат Джерри.

***

      — Сегодня — ровно семь дней со дня работы нынешней лагерной смены, если можно так сказать, а это значит, что… — воодушевлённо вещал Фелпс, пока мы шли со столовки после очередного «разношения» (когда ж я уже прекращу насиловать русский язык?) тарелок. Казалось бы, он даже не заметил, что я всё то время, пока была на кухне (да и после тоже), молчала, поглядывая то на Эшли, то на Томаса, которые хоть и не подходили друг к другу, но постоянно обменивались взглядами. И вот теперь, ступая рядом, Трэвис, всё так же не понимая, что что-то со мной не так, пытался что-то мне втолковать.       Но всего лишь пытался.       — Почему ты мне не рассказал? — задумчиво выдохнула я, глядя куда-то вперёд, но будто бы в пустоту.       Блондин на мгновение замер, но я даже не стала останавливаться — так и брела дальше, думая о том, как же много всего от меня скрывают мои новые знакомые. Впрочем, и «старые» далеко не всех своих «шкафных» (ну вот, опять) скелетов показывают…       — О чём именно не рассказал? — догнал меня Фелпс.       Я усмехнулась. Ну вот, пожалуйста — он много о чём мне не говорил. Даже понять не может, чем конкретно я недовольна.       «Ты там не прихуела, не? — возопил внутренний голос. — С какой такой стати тебе, хрен знает какому человеку, в первый же день знакомства должны вываливать все тайны? Сама-то как, многим свою автобиографию предоставляешь?»       «И то правда, — вздохнула я, неожиданно для себя соглашаясь. — Хотя, какой секрет в том, что у тебя есть братья или сёстры?»       — Почему ты не сказал, что Джерри — твой родной брат? — я остановилась и посмотрела прямо в карие глаза блондина.       Он снова замер, какое-то время смотрел на меня, а потом отвёл взгляд и, нахмурившись, буркнул:       — Сводный…       — Что? — то, что он ответил вовсе не то, чего я от него ожидала, выбило меня из колеи.       — Он не родной мне, а сводный. Его мать была первой женой моего — вернее, нашего, — отца…       — Это сути не меняет, — отрицательно мотнула я головой.       Трэвис тяжело вздохнул, отчего совесть моя недовольно заворочалась.       «Доебалась же до парня, — пробурчала она. — Может, ему неприятно от того, что у него есть такой брат…»       — А тебе это надо было? — поинтересовался парень, на что я только пожала плечами. — Я вообще считал, что ты знаешь… Ведь весь лагерь в курсе — ну или хотя бы старшие завсегдатаи. Спроси того же Томаса — и он тебе расскажет, как все бесились, когда Джерри заявил им, что мы родственники… Он же всегда держал меня под своим крылышком, не давал в обиду. По крайней мере, так всем казалось…       «Хотела, чтобы между вами не было недосказанностей? Вот и получай, — мелькнула у меня мысль. — Теперь думай, что с этой правдой делать… И вообще, быть может, ты его даже оттолкнёшь от себя этими вопросами…»       — А на самом деле? — эх, гулять — так гулять.       Блондин горько усмехнулся.       — А на самом деле мы друг друга ненавидели и ненавидим. Но наш отец был очень расстроен по этому поводу, поэтому… Короче, я, наивный дурак, вступил в уже тогда существовавшую шайку Джерри, чтобы порадовать отца — ведь все члены этой самой так называемой «стаи» были друг за друга горой. Но так было видно только со стороны… В самом же деле всё было очень… Очень не очень, — он хмыкнул, но как-то невесело. — Джерри любил унижать слабых, любил драки, и сам выбирал, кто кого должен избить. Он держал всех в страхе. Он учил нас бить так, чтобы не оставлять следов, и показывал это на нас самих… Он частенько упражнялся на нас, а мы ничего не могли с этим поделать…       «Бред сивой кобылы, — крутилось у меня в голове. — Бред, бред, бред… Смахивает на дешёвый боевик, режиссёр которого ничего не смыслит в том, о чём пишет… Это не может быть правдой… Не может…»       — Тогда почему никто не уходил оттуда? — взорвалась я. — Почему вы все терпели?       Трэвис грустно посмотрел на меня, отчего я вся передёрнулась — столько боли было в его взгляде.       — Потому, что это было не так просто… Он жестоко избивал за это, опять же, без следов. Правда, один раз сломал руку какому-то парню, но это дело замяли… И до самого расставания с человеком Джерри действовал тому на нервы: пугал ночами, а днём мог спокойно подойти и побить, или что-нибудь отобрать, или в чай соли подсыпать, или… Да чёрт знает, что ещё. В общем, несладко жилось человеку… Порой даже хуже, чем в стае… Немногие решались на это. Чуть чаще открыто заявляли о своём желании покинуть стаю в обмен на что-нибудь: тогда Джерри не стал бы трогать. Вот и я вошёл в число этих «храбрецов»… — он судорожно вздохнул. — Именно тогда я и избил Салли — чтобы обеспечить себе спокойное будущее.       — Придурок, — сплюнула я сквозь зубы.       Фелпс посмотрел на меня.       — Я или Джерри? — и он снова хмыкнул.       — Да вы оба, — я достала из кармана пачку, сунула в зубы сигарету и прикурила.       «Что вообще за бред тут творится, блин? Постоянно какие-то разборки, драки, враньё…»       — Я и вправду не хотел, — блондин сложил руки на груди. — Я просто не мог расстраивать отца… Он так любит своего старшего сына, а я для него — пропащий человек. Он чувствует какую-то вину за то, что оставил мать Джерри и его самого одних, и… Короче, я просто хотел подружиться с этим негодяем, чтобы отец меня заметил, вот и всё. А потом понял, что к чёрту мне такой брат не нужен.       — А вот я всегда хотела иметь брата, — зачем-то выдохнула я и посмотрела на Трэвиса.       Он обернулся ко мне и взгляды наши встретились, отчего у меня вдруг пробежали мурашки по спине.       — Я тоже, — прошептал он. — Тоже хотел бы иметь кого-нибудь — сестру, брата ли, но… Не таких. Друзей, а не вожаков. Тех, кто не будет бросать на меня тень, кто не станет любимцем моего отца, кто будет понимать меня и поддерживать… Мой отец… Он же прямо возненавидел меня после того случая с Фишером. Он считал, что я его опозорил, — блондин закрыл глаза и судорожно вздохнул. — Если бы он только знал, что делает за его спиной Джерри… Если бы администрация лагеря раньше обратила бы внимание на этого мудака…       Я, чувствуя, как сердце моё разрывается от жалости к парню, подошла к нему и положила руку на его плечо. Фелпс, видимо, вдохнув дым, закашлялся, и я поспешила затушить сигарету, после чего ободряюще сжала его плечо.       — Хочешь, я буду тебе сестрой? — тихо произнесла я совершенно неожиданную для себя фразу. — С кровью, конечно, ничего не сделаешь, но с отношениями…       Трэвис медленно открыл глаза.       — Такая сестра, как ты, вместо того бардака, что творится в моей семье? — проникновенно зашептал он. — Это же счастье… Я согласен, — и он улыбнулся.       Уголки моих губ тоже поползли вверх — как-то сами по себе.       — Так что ты там говорил про семь дней? — решила перевести я тему.       — Ах, точно, — хлопнул себя по лбу Фелпс. — Я уж и думать забыл… Короче, в первую неделю приезда в лагерь по негласной традиции…

***

      —…никто из его обитателей не берёт в руки гитары, — я случайно задела локтем какую-то баночку, и следующие секунд десять мы занимались тем, что ловили её и водружали на место.       — И поэтому на седьмой день старшаки устраивают вечером, вернее, уже ночью, костёр, собираются там тесной компашкой, кто-нибудь приносит гитару и все, кто умеет это делать, играет что-нибудь и поёт, — закончил мой рассказ Салли и весело усмехнулся. — Конечно, песни каждый год почти одни и те же, но… Всё равно многие ждут этого дня.       — А откуда ты?.. — я подозрительно прищурилась.       Видимо, от этого лицо моё стало смехотворным, потому как Фишер расхохотался.       — Просто я всегда хожу на это, с твоего позволения, мероприятие.       Я с недоумением посмотрела на него, сложив брови домиком. Он ведь вроде как на люди особо не показывается… Или показывается? Чёрт, я так мало о нём знаю, и всё равно влюбилась, как дура. Пора бы что-то с этим делать…       «Так, стоп! Почему это я думаю именно о влюблённости? Почему бы не подумать о том, что он сказал?» — мелькнуло у меня в голове.       — Так ты что, — продолжая думать о своём, начала я. — Тоже будешь петь?..       — Нет, — вздохнул он. — Я же говорил, что никогда не пел на людях… Только при тебе. А туда я прихожу только послушать и посмотреть, как поют и играют другие. Да и то в кустах прячусь…       — А зачем на них смотреть? — я заглянула в его глаза.       Салли пожал плечами.       — Не знаю, как это объяснить… Просто интересно. Я, ориентируясь на других, делаю какие-либо выводы, подмечаю их ошибки и восторгаюсь их красивой игрой, а потом пытаюсь усовершенствовать свои навыки. Вот скажи, — он поднял на меня взгляд, — разве ты не интересуешься работами других художников — известных или даже просто начинающих?       — Я не художник… — замялась я.       — Художник, — отрицательно мотнул головой голубоглазый.       —…но мне всё равно интересны чужие картины, — чувствуя, как внутри всё теплеет, продолжила я. — Я тоже вроде как беру у них уроки. Мы, самоучки, такие, — хмыкнула я. — Нас никто не обучает, для нас самый главный урок — работа профессионалов.       — Что верно, то верно, — улыбнулся Фишер.       Я устало вздохнула и села на лавку, не отрывая взгляда от Салли.       «Чёрт возьми, какой же он… Странный? — я наблюдала за тем, как он подходит и садится рядом. — С первого взгляда можно решить, что он какой-нибудь плакса, маменькин сынок и всё подобное, но… Да, он какой-то ранимый, он не даёт отпора обидчикам, но, быть может, это признак не слабости, а добродушия? Не всем же быть такими чёрствыми, как я…»       — Слушай, Сал, — голубовласый тут же обернулся, и мы встретились взглядами. — А почему ты… Ну… Не общаешься с людьми, сидишь в одиночестве, в лесном домике, так далеко от мира… Это что, типа ты интроверт?       Парень грустно усмехнулся.       — Может, и так, — он повернулся к окну и задумчиво продолжил: — Но скорее всего, это не так… Знаешь, я ведь раньше очень тянулся к людям. Хотел найти себе друзей, хотел заполнить чем-то пустоту в душе, образовавшуюся после смерти… — он не смог произнести слова «мамы»: только сглотнул и стал рассказывать дальше: — Я же тогда себя чувствовал совсем одиноким. Отец с головой ушёл в работу, чтобы не спиться или не наложить на себя руки, и меня «воспитывала» его сестра… Такая злая тётка была — не любила меня от слова «совсем». Всё время висела с подружками на телефоне, на меня внимания вообще почти не обращала. Разве что иногда… Я от неё постоянно слышал что-то вроде «урод», «бесполезный», «калека»… И именно она когда-то сказала мне, что я чужой в этом мире, что я никому не нужен, поскольку не такой, как другие. Я — чужой…       Салли тяжело задышал, будто бы пытаясь сдержать слёзы, и я осторожно приблизилась к нему и приобняла.       — Ты не чужой, — тихо произнесла я. — Ты спокойно можешь общаться с людьми…       — Вряд ли, — вздохнул он. — От меня ж как от огня шарахаются, особенно дети. Многие показывают мне вслед пальцем, многие издеваются, порой даже пытаются сдёрнуть протез. А я без него не могу — это ровно как без одежды гулять по людной улице… — он осторожно провёл рукой по моим волосам. — Именно по этой причине я в школу очень редко хожу… Сдать какие-нибудь зачёты, экзамены… А здесь я живу потому, что мне так легче — я наблюдаю за той жизнью, которой у меня не было, и мне нравится это. Я как будто в кино прихожу. Да, конечно, порой мне становится грустно от того, что я лишний на этом празднике, но… Всё лучше, чем тухнуть в одиночестве в пыльном и шумном городе.       Он в последний раз коснулся меня и отлынул, будто волна, отходящая от берега.       «Куда ты, блин? — жалобно спросила я у него в своей голове. — Останься, пожалуйста, рядом!.. Мне так хорошо просто сидеть и молчать, вдыхая твой запах…»       Но Фишер, разумеется, меня не слышал.       — Ладно, хватит о всякой хрени говорить, — он встряхнулся, напоминая мне тем самым вышедшую из воды собаку.       — Да, — я поднялась и пошла к выходу, но в дверях остановилась и обернулась. — До встречи, что ли…       — До встречи, — прошелестел голубовласый и, когда я уже вышла на улицу, окликнул меня: — Лар?       Я снова обернулась, чувствуя, как заходится моё сердце.       — Ты… — он судорожно сглотнул. — Ты придёшь?       Я улыбнулась и кивнула.       — Я буду ждать тебя здесь, — глаза его будто бы светились. — Сразу после того, как вы отработаете в столовой. Или даже приду за тобой на кухню — если Кэтрин меня не привяжет к кровати.       — Не привяжет, — я расплылась в улыбке и закрыла за собой дверь. — Обещаю…

***

      — Не нравится мне это твоё состояние, — поделился со мной своим мнением блондин, наблюдая, как я, сидя за столом, черкаю по бумаге карандашом.       Нет, я не намеревалась что-либо рисовать: просто оставляла на девственно-белом до меня листе какие-то чёрточки, кружочки и квадратики, чтобы хоть как-то перестать нервничать, но это мало чем помогало. Не давал сорваться только Трэвис, которого я неожиданно для самой себя притащила в домик. Своими неустанными разговорами непонятно о чём — к сожалению, я так была занята своими мыслями, что не слышала абсолютно ничего, — он хоть немного, но успокаивал мои шальные нервы.       Я и сама не понимала, почему так распереживалась: вроде ничего такого мне никто не говорил. Но вот хоть засмейте меня — я чувствовала, что сегодня произойдёт что-то из ряда вон выходящее, по крайней мере, для меня. И чувство это мне совсем не нравилось. А тут ещё и Фелпс вдруг решил начать меня уже конкретно успокаивать и пытаться разузнать, что же со мной произошло.       И потому терпение моё было на пределе.       — Ларри, — кареглазый положил ладонь мне на плечо. — Ты прекратишь нервничать или?..       И это стало последней каплей.       — НетТрэвисблятьЯНЕПРЕКРАЩУЗАЕБАЛБЛЯХАМУХА, — я подскочила на ноги, комкая лист бумаги, а затем отправила его в дальний полёт прямо в открытое окно. — Сорян, чувак, — я снова плюхнулась на стул, складывая руки в замок и опираясь локтями о стол. — Я действительно не могу перестать себя накручивать. И да, ещё раз прости меня за эту грубость.       — Ой, да ладно, — отмахнулся он, а потом попытался взять меня за руку, но я увернулась и подошла к окну. — Я вроде как начинаю привыкать к твоему взбалмошному характеру… Вот не знаю, как ты, но многие ведут себя так, когда влюблены… — он усмехнулся.       Я от этих слов дёрнулась и хотела было нагрубить блондину, но вовремя осознала, что тем самым вызову ещё больше подозрений, и потому только усмехнулась:       — Разве тебе Эшли не рассказывала?       — Она мне вообще ни слова о тебе не говорила, — с каким-то сожалением в голосе произнёс он.       Я только лишь вздохнула и высунулась в окно, пытаясь найти белый комок бумаги.       — В общем, все, с кем я знакома довольно-таки давно, прекрасно знают, что «я» и «любовь» — несовместимые понятия, — как бы я хотела, чтобы это оказалось правдой… — Не спрашивай, почему. Это всё из-за одной ма-а-аленькой семейной трагедии, о которой я не хочу распространяться, — и я влезла обратно в помещение.       — Да ладно, я и не настаиваю, — Трэвис проводил меня взглядом до самого выхода. — Ты куда это намылилась?       Я толкнула дверь, но с первого раза она не поддалась.       «Кто-то ест слишком мало каши, » — усмехнулся внутренний голос, который незамедлительно был послан на х… Далеко, короче.       — За своим творчеством я, — со второго приступа беря победу над дверью, выдохнула я. — Негоже мусор везде раскидывать, — я выскочила наружу, и блондин последовал за мной.       Ничего, казалось бы, не предвещало беды. Ярко светило солнышко, цвела и пахла травка, вернее, цветочки, дул свежий ветерочек… А ещё на полянке стояло мудачелло и теребонькало мой так жестоко избитый (вернее, смятый) лист.       — Весьма искусная картина, — усмехнулся Томас, который, по-видимому, сюда телепортировался — как ещё иначе объяснить то, что он возник на том месте, на котором пару мгновений назад его не было? Не часами же мы домик обходили… — Мне нравится.       — Вот и забирай себе, — отмахнулась я и направилась к центру лагеря. — Авось где пригодится. Жопу там, к примеру, подтереть…       Фелпс довольно хмыкнул и последовал за мной, а вожатый попытался меня остановить:       — Джонсон! — крикнул он, но с места, тем не менее, не сдвинулся. — Выслушай меня! Я пришёл всё объяснить!       Я только лишь показала ему через плечо средний палец и ускорила шаг — нет, я не боялась огрести звездюлей, мне просто было неприятно представлять, что он сейчас возьмётся меня догонять и облапает моё плечо или локоть своими грязными руками.       — Джонсон!       — Как же ж он меня заебал, — выдохнула я и побежала.

***

      — Угадай, кто пришёл? — улыбнулся Чак, глядя мне за спину.       «Неужели?..»       Я почувствовала, как скакнуло моё сердце, но придала своему лицу как можно более беспечное выражение и небрежно спросила:       — Фишер?       — Он самый, — раздался над моим ухом знакомый голос.       Я обернулась, пытаясь скрыть свою радость, но уголки моих губ неумолимо поползли вверх.       — Всё-таки, не привязала?       Я готова была поспорить, что под протезом он улыбался.       — Как видишь, нет, — он зачем-то похлопал себя по коленям. — Так что теперь я весь твой.       «О-о-оу-у, » — взвыл мой внутренний голос.       «О-о-оу-у, » — по-видимому, подумал Кохэн, смущённо хватая поднос и убегая настолько быстро, насколько ему позволяло тело, в столовую.       — Ну вот, что ты тут людей распугиваешь, — махнула я рукой в сторону улепётывающего парня. — Вот не говори мне, что я сама пошлость — я и сама прекрасно это понимаю, — но… Вот эти твои слова прозвучали о-о-ой как эротично…       Салли весело усмехнулся и, видимо, хотел что-то сказать, но его перебила зам — как её там, Кира?       — Что это мы тут стоим? А ну, поднос в зубы — и пошли работать! Совсем от рук отбились тут без меня!       — Да еба-а-алась ж валялась, — закатила я глаза. — Вот ведь… Столько раз не было здесь, и тут — на тебе. Как раз, блин, когда ты пришёл…       — Переживём, — видимо, улыбнулся он, беря в руки чей-то ужин. — Мы ведь можем и так разговаривать, во время работы.       И от его вероятной улыбки у меня внутри всё перевернулось.

***

      — Не подумай, Салли, — я осмотрела яблоко со всех боков, а потом с наслаждением вгрызглась в него. — Я ф товой не фолько лали хавфиха пофла, — понимаю, некультурно, но ничего с собой поделать я не могла: очень уж кушать хотелось.       — Не только? — беззлобно усмехнулся голубовласый, минуту назад утащивший меня из столовой со словами «даладнонеешьятебянакормлю» и всучивший мне тот самый древесный плод (интересно, можно ли так говорить?), который я сейчас с такой жадностью пожирала.       Я быстренько дожевала кусок (читай «кусманище») и развела руками:       — Ну звиняйте, когда жрать охота — за любым человеком, предложившим тебе яблоко, пойдёшь без лишних уговоров.       Фишер засмеялся.       — Не знал, что ты такая…       — Фафая? — шуточно нахмурилась я и уперла руки в бока. Теперь для полноты картины представьте, что щёки у меня были раздуты, как у бурундука, ограбившего бурундучий банк и улепётывающего со множеством орехов во рту — и поймите, почему голубоглазый парень зашёлся в диком хохоте, хватаясь за живот.       — Уж не хочешь ли ты сказать, что я дружу с людьми только ради собственной выгоды? — театрально заламывая руки, поинтересовалась я.       — Ну… Типа… Того… — он уже потихоньку успокаивался, но смеяться не прекратил.       — Ой, да ну тебя к чёрту, Салли Фишер, — с деланым презрением выплюнула я. — Ничего мне от тебя не надо… На, забирай своё яблоко, — я откусила от названного предмета, вернее, фрукта, здоровенный такой кусок, и протянула одной рукой остатки голубовласому, а второй тем временем придерживала выпадающую из моего рта еду, скорее приятно, чем наоборот, тянувшую мою нижнюю челюсть к самой земле.       Не успевший успокоиться и полностью отойти от прошлого раза Сал снова разразился смехом.       — Да ладно, — отмахнулся он. — Чего уж там осталось… Доедай.       — Ну ты смотри, — выплюнула я кусок в ладонь. — Я по два раза не предлагаю, — и я со спокойной душой принялась дальше расправляться со своим маленьким «ЗОЖовским» ужином.       Салли же молча наблюдал за мной, отчего на душе у меня вдруг стало как-то не то, чтобы муторно, но… Короче, засмущал он меня до такой степени, что я даже подавилась, а прокашлявшись, недоумённо спросила:       — Фто?       — Что? — получилось так, будто бы он меня передразнил.       — Ну, чего ты меня разглядываешь?       Фишер только весело усмехнулся:       — Ну так, а куда мне ещё смотреть?       — Не знаю, — отмахнулась я. — Но точно не на меня. Меня это смущает. Очень сильно, — и я отвернулась в противоположную сторону.       И в следующее мгновение поняла, что зря это сделала.       — Я что, настолько уродлив? — прошептал парень мне на ухо и осторожно прикоснулся к моей талии.       «Ох, ебать, — взвыла я внутренне и закашлялась, подавившись яблоком. Места прикосновений будто бы огнём обожгло, что мне очень не нравилось. — Он что, не понимает, что тем самым влюбляет меня в себя?»       — Что это такое, Салли Фишер? — я стряхнула его ладони, пытаясь говорить как можно непринуждённее, хотя внутри всё тряслось и кувыркалось. — Чо за разврат?       — В смы-ысле? — недоумённо вопросил он, но руки убрал.       «И в самом деле, какой ещё разврат? Ты чего на него взъелась? — напомнил о себе внутренний голос. — Вот теперь давай, выкручивайся как-нибудь, моя золотая рыбка.»       — Я возбуждаюсь от любых прикосновений, — развратно улыбаясь, прошептала я.       «Ты с ним всегда говоришь так, будто флиртуешь, — задумчиво протянул голос. — А вот сейчас это нихуя не флирт, это уже пиздец какой-то…»       «Я и сама всё отлично знаю, поэтому пшёл нах, » — огрызнулась я.       — Ну и что-о? — рассмеялся голубовласый.       Я всплеснула руками.       — Как, блин, «ну и что»? — я заглянула прямо в его глаза, в которых плясали озорные чёртики. — Вдруг изнасилую ещё?       «Что за бред я несу?.. Что же он со мной делает?..»       — А я что, против? — хмыкнул парень.       Наверное, я впервые в жизни вспыхнула от стыда. Вот так вот просто говорить о таких вещах с парнем, который тебе нравится… Чёрт возьми, куда я качусь.       Но надо что-то с собой делать. Надо справляться со смущением и делать вид, что тебя ничто не зацепило. Буду краснеть, как малолетка, и сразу себя выдам с головой. А мне это нафиг не надо. Он сын богатого человека, а я дочь простой уборщицы. Даже если он вдруг и ответит мне взаимностью (мы же, влюблённые, вечно надеемся, что наш возлюбленный втайне испытывает к нам подобные чувства), то в отношениях наши наверняка будут напряжёнными: вряд ли он поверит, что я действительно люблю его, а не деньги Генри…       «Всё, Джонсон, всё! Хватит уже о всякой хрени думать…» — мелькнуло в моей голове, которой я незамедлительно тряхнула.       — Не, ну я, в принципе, не отказываюсь, но-о, — и тут я прищурила глаза. — Насколько мне помнится, ты возраста согласия ещё не достиг…       Салли усмехнулся и вдохнул, будто бы собираясь что-то ответить, но тут его перебили:       — Джонсон! Ларри Джонсон! — надрывался знакомый и ненавистный голос.       — Бонд. Джеймс Бонд, — буркнула я, оборачиваясь.       Томас стоял около какой-то кучки людей и усиленно махал лопастями, подзывая меня к себе. Какое-то время я наблюдала за этим подобием мельницы, а потом, переложив давно уже огрызок в левую руку, аккуратно сложила пальцы правой в довольно известный жест и продемонстрировала это великолепие вожатому.       — Джонсон, быстро! — топнул он ногой — как мультяшный герой, ей-богу, — отчего я весело прыснула.       — Да ладно уж, иди, — изменившимся голосом произнёс Фишер. Теперь в его словах не было и тени радости: наоборот, одна вселенская грусть.       Я отрицательно качнула головой, чувствуя, как сердце моё защемило от жалости.       — Чо я ему, собачка что-ли? — пробурчала я. — Типа, пальчиком поманил — и я побегу, виляя хвостиком?..       Салли вздохнул и положил руку мне на плечо:       — Да не в этом дело… Послушай, ведь он теперь вожатый, а значит, имеет больше власти. Следовательно, настучи он администрации — и тебя легко вынесут отсюда под белы рученьки. А я… — тут парень судорожно сглотнул и закончил уже шёпотом: — Я не хочу тебя терять…       — Мы сегодня ещё встретимся? — чтобы скрыть и своё, и его смущение спросила я.       — Конечно, — кивнул он головой. — Если ты, конечно, этого хочешь…       — Я хочу, — перебила я его и, развернувшись на пятках, почти что побежала к ди-джею, боясь, что голубовласый догонит меня и начнёт что-нибудь говорить, а я разрыдаюсь.       Сердце моё усиленно билось где-то в висках, мысли путались. Я отлично понимала, что самое большее, что он может ко мне испытывать — просто дружеские чувства. Конечно, лучшего друга и не пожелаешь, но… Я хотела большего. Впервые в жизни я влюбилась, и теперь мечтала о взаимности. Но знала, что этого никогда не произойдёт, и поэтому меня накрыло волной отчаяния, отчего я готова была сорваться и закатить истерику.       — Чонада? — рыкнула я, вымещая все свои чувства в этом вопросе.       Томас фыркнул и окинул меня проницательным взглядом.       — Надо бы помочь организовать площадку для проведения вечера, вернее, ночи… Если ты, конечно, потом сюда придёшь.       — Ну ок, — просто пожала плечами я и пошла к людям.       — Стой, — окликнул меня вожатый.       Я остановилась и тяжело вздохнула. Мне вообще не хотелось обращать на него никакого внимания, представить, что его вообще нет, забыть о нём, иначе я бы попросту психанула и уебала бы ему за всё «хорошее». Но…       — Что-о-о? — недовольно протянула я, разворачиваясь к нему на пятках.       Какое-то время он изучал меня своими глубокими синими глазами, а когда я хотела было класть на него и идти дальше, вдруг сказал:       — Я бы хотел… Попросить прощения, — он дёрнул плечом, отчего мне стало понятно, что он сам не в восторге от того, что говорит это.       «Наверняка Эшли заставила… Сам бы он никогда не решился.»       — Есть вещи, которые не прощают, Томас, — я задумчиво покрутила в руках огрызок. — Особенно такие, как трусость и желание спасти свою задницу, заплатив за это страданиями других, — и я всучила остатки яблока вожатому.       — Джонс… — недоумённо начал ошарашенный ди-джей, но я его перебила:       — Пошёл к чёрту, Томас. Пошёл к чёрту.

***

      — Все в сборе? — блондин среднего роста, который тоже был вожатым старших, оглядел собравшихся.       Я облокотилась спиной о дерево, стоящее позади меня, подобрала ноги и поплотнее закуталась в свою кофту-плащ, наблюдая за приближающейся ко мне Эшли.       — Держи, — зеленоглазая сунула мне в руку палку с дымящейся сосиской и плюхнулась рядом.       — Спасибо, — я оглядела «добычу» и усмехнулась: — А она такая чёрная потому что закоптилась или потому что немного пережарилась?       Кэмпбелл, в этот момент подносившая к лицу то же самое, что вручила мне, так и замерла с открытым ртом и бросила на меня укоризненный взгляд.       — Ты как всегда в своём репертуаре, Лар, — с наигранным (а может и нет) недовольством произнесла она.       — Молчу, молчу, — примирительно подняла я руки и принялась нагонять бока, то есть поедать отданную Эшли пищу.       — Короче, не буду здесь толкать всяких речей, чтобы вы прониклись торжественностью момента, — продолжал тем временем вожатый-блондин. Кстати говоря, на вид ему было лет двадцать. — Прекрасно знаю, что вам это нафиг не нужно, вы в нетерпении, в смысл слов всё равно не вникнете, поэтому — поехали.       — Сейчас начнётся самое интересное, — Эш поёрзала на бревне, и я напрягла зрение, пытаясь разобрать происходящее.       Непонятно откуда (половина всего была скрыта от моего взора костром) парень достал гитару и, видимо, сел, поскольку мне его стало не видно. Спустя пару мгновений раздались звуки, чем-то похожие на музыку — видимо, блондин настраивал инструмент, — а потом вожатый задал почему-то ожидаемый вопрос:       — Ну что, нашу, традиционную?       Ответом на этот вопрос были восторженные вопли.       — О чём это он? — шёпотом поинтересовалась я у Кэмпбелл.       — Чш-ш-ш, — зеленоглазая приложила палец к моим губам и кивнула головой в сторону вожатого. — Скоро всё узнаешь…       И она оказалась права.       — Мы не знали друг друга до этого лета, — запел парень, одновременно с этим ударяя по струнам. — Мы болтались по свету, земле и воде…       «Салли лучше поёт, — подумала я, но буквально тут же себя одёрнула: — Чёрт возьми, Джонсон, успокойся... Чем больше ты его идеализируешь, тем сильнее в него влюбляешься, разве ты этого не понимаешь?»       — Но совершенно случайно мы взяли билеты, на соседние кресла на большой высоте, — постепенно начали подтягиваться все.       — Ты же её знаешь, давай, тоже подпевай, — ткнула меня в бок Эшли, на что я только помахала перед её лицом сосиской, которую сразу же за этим сунула в рот — жую я, мол, мне некогда петь.       — Зи моё се-ердце остановилось, моё се-ердце замерло, — подхватили уже все собравшиеся. Ну-у-у, почти... Некоторые сидели и усиленно работали челюстями.       «Интересно, как там Фишер поживает? — вдруг подумала я и стала рыскать взглядом по толпе, тщетно пытаясь разыскать в ней голубовласого. — Он же обещал придти...»       — И моё се-ердце остановилось, — продолжали надрываться ровесники.       «До этого лета,» — вдруг слишком запоздало мелькнуло у меня в голове.       И вдруг меня накрыло какой-то волной отчаяния. Мне внезапно стали противны эти неуклюжие, некрасивые голоса, эти люди, ими обладающие, этот костёр, так грустно, но так жадно пожирающий ветви... Мне вдруг захотелось прижаться к Салу, услышать, как он поёт, говорить с ним обо всём на свете... Захотелось к парню, которого я не знала «до этого лета».       — Моё сердце остановилось... Отдышалось немного... И снова пошло,¹ — неожиданно для самой себя стала подпевать я уже под самый конец песни.       — Во-о-от, — одобрительно протянула Кэмпбелл и похлопала меня по плечу.       Я только грустно хмыкнула и откинула в сторону палку-шампур, которую до этого вертела в руках.       — Ты чего, блин, — Эшли потрясла меня всё за то же злосчастное плечо, и я недовольно дёрнулась: не любила я чужих прикосновений, в особенности таких. — Давай, не грусти мне тут.       — Не грущу, — вздохнула я и потянулась к заднему карману. — А покурить можно?       Зеленоглазая отрицательно помотала головой.       — Тогда я нахуй в депрессии, — я сложила руки на груди и ещё и прижала их коленями.       — Тысячу сто поколений мечта на развес, — пел уже другой голос — видимо, гитара пошла по кругу.       — Тысячу сто поколений любовь и война, — подхватили остальные.       «Что-то, чёрт возьми, знакомое... — мелькнуло в голове. — Где-то я её слышала...»       — Каждый рождается с мыслью: «Достать до небес»... — припоминая слова, влилась я в хор.       — И нам с тобою сейчас как во все времена, — казалось бы, громче всех надрывалась Эшли. — Ничего не жаль: ни штыков, ни роз, — если за мечту, если всё всерьёз...       «Интересно, мы так и будем всё время здесь сидеть?» — подумала я.       «Тебе-то чего? — вступил в диалог внутренний голос. — Сиди себе да слушай — всё равно спать сейчас не ляжешь... Да и тебе же нравится. Вот признай, что нравится?»       «Иди ты,» — огрызнулась я.       — Может быть, ты хотел бы остаться другим, может, хотел просто жить и свободно летать...       Но он был прав.       — Знаешь, всегда в жизни есть шанс остаться любым, но вот вопрос: что за это придется отдать?²       Мне это действительно нравилось.

***

      — Нет никаких предложений? — поинтересовался блондин-вожатый, подходя ко мне.       Я подняла на него глаза, продолжая гладить струны пальцами. Как выяснилось, по сложившейся здесь традиции каждый сидящий у костра должен спеть и сыграть на гитаре, а те, кто не умеет — просто называет любимую песню, и если кто-то из умеющих знает её — гитара переходит ему в руки. Эшли вон заказала какую-то песню, и её исполнил сам вожатый...       А теперь очередь дошла до меня.       — Я... — почему-то голос мой сорвался, отчего мне пришлось прокашляться, чтобы прочистить горло, после чего я произнесла уже громче: — Кто-нибудь слышал о группе «Порнофильмы»?       «Чёрт возьми, что ж ты делаешь?» — ударила в голову мысль, и со стороны костра послышались смешки.       Нет, я вовсе не стыдилась этого слова. Просто... Это было слишком неожиданно. Я почти не знаю этой группы, так почему же вспомнила именно о ней? Не иначе как из-за Салли...       — Так-с, призаткнулись там, — рявкнул вожатый, оборачиваясь в сторону весельчаков. — Нормальная группа, у меня братан слушает... Ваше счастье, что не он у вас вожатый, а то бы вы все тут пиздюлей огребли, — видимо, осознав, что он выразился довольно нецензурно, парень округлил глаза, изображая страх, и хлопнул ладонью по рту, а после секундной заминки продолжил: — Так, ну я знаю пару песен, но это чёт перебор будет — я итак половину песен уже спел за сегодня... Никто больше слушает? — обратился он к толпе.       На пару мгновений воцарилась абсолютная тишина, а потом левее от меня раздалось скромное:       — Я.       Вожатый улыбнулся и передал гитару высокому парню — судя по всему, рыжему.       «Чем-то он Тодда напоминает... Ещё и в очках. Кудри бы ему — и вообще один в один.»       — Какую песню сыграть? — обратился ко мне двойник Морррисона, глядя чуть исподлобья — скорее, из-за смущения.       Я пожала плечами, поскольку мысли мои путались, и, сделав усилие над собой и с грехом пополам разложив всё по полочкам, выдавила:       — Давай «Прости. Прощай. Привет»?       Парень кивнул и стал перебирать струны, при этом напевая:       — На велосипеде под дождём...       «Первая их песня, которую я услышала,» — подумала я, закрывая глаза и вслушиваясь.       — Разгоняя в лужах облака, — подключилась к певцу ещё пара голосов.       — Даже не знала, что это за группа... Да и не подозревала, что её столько человек знает, — зашептала Эш, но я шикнула на неё и воздела указательный палец к небу.       «А для меня-то это как неожиданно,» — усмехнулась я внутренне.       — Правильный диагноз подтверждён: я болен бесконечным зовом далека...       Песня лилась мне прямо в самую душу, будто наполняя жизнь смыслом. Простые слова, простая мелодия — но, видимо, именно это в ней и цепляло.       «А ведь это та самая песня, которую пел Салли тогда, когда я узнала, что он вообще поёт,» — я усмехнулась этому каламбуру и внезапно распахнула глаза.       «Салли!» — вдруг бухнуло у меня в голове.       Я заозиралась в поисках задорных голубых хвостиков. Конечно, он обычно на люди не показывается, но вдруг? Вдруг он осмелел — ведь Джерри больше нет в лагере, а значит, что Фишера больше никто не будет мучить. Я надеюсь...       Но нигде не было видно того, кого я искала.       — Если потеряю колесо, то у неба одолжу Луну, — уже заканчивали петь старшаки.       Я же грустно смотрела на огонь, вспоминая слова Салли.       «Он обещал, что мы сегодня встретимся... Обещал... Хотя, быть может, его просто не пустила Кэтрин? Или же?..»       — Лар, — Кэмпбелл ткнула меня в бок, приводя в чувство.       — Что? — раздражённо дёрнулась я. Конечно, я ей была немного благодарна за то, что она вывела меня из этого сомнамбулического состояния, но всё же... Порой мне хочется и просто погрустить, а когда меня в таком настроении выдёргивают на разговоры — я сильно бешусь.       — Там, — она кивнула куда-то назад, в лес, и бросила на меня многозначительный взгляд.       Пару секунд я усиленно соображала, а потом догадалась обернуться в указанную сторону — и почувствовала, как сердце моё скакнуло от радости.       Среди стволов деревьев отчётливо различался силуэт невысокого паренька с хвостами, слегка освещённый Луной.       — Жадно раздирая горизонт и время, — подпевала Эшли, нашедшая в Интернете текст песни.       — Знай, я обязательно вернусь, — одновременно и пропела, и сказала я зеленоглазой и быстро, но как можно менее заметно смылась.       — Сал... — пропыхтела я, подбегая к парню.       — Чш-ш-ш, — он оторвался от ели, на ствол которой облокачивался, и, разрушив сложную конструкцию из сложенных на груди рук, приобнял меня и отвёл в сторону — туда, откуда не было видно костра, а следовательно, и нас сидящие там люди не могли увидеть.       — Давно ты здесь? — выдохнула я, прижимаясь спиной к дереву.       — Ну-у-у, — он стал задумчиво накручивать прядь на палец, а потом, видимо, понял, что так выглядит, как девушка, и сделал вид, что просто почесал макушку. — Как бы тебе сказать... С самого начала.       — Бляха-муха, — сплюнула я в сторону, а потом уставилась на голубоглазого. — Ну ты чего, не мог позвать?       Он только усмехнулся:       — А оно тебе надо? Вдруг бы потом слухи пошли...       Я тяжело вздохнула и сползла вниз по стволу, присев на корточках.       — Ну так и что?       — Ну, даже не знаю, — он присел рядом. — Вдруг тебя стали бы чморить за то, что ты общаешься с уродом...       — Пусть только попробуют, — я посмотрела на тонкий серп месяца, висевший прямо над нами, в просвете между ветвями елей, и стала вслушиваться в слова песни, которую пели где-то позади. — Да и ты не урод, запомни... — и я стала тихонько подпевать: — И есть, чем платить, но я не хочу победы любой ценой...       — Я никому не хочу ставить ногу на грудь, — уже сольно пропел Фишер. — Я хотел бы остаться с тобой...       — Просто остаться с тобой, — снова подтянулась я, и теперь мы запели вдвоём. — Но высокая в небе звезда зовёт меня в путь...       — Не будь я уродом, меня бы обязательно кто-то да полюбил, — вдруг выдохнул он, отчего сердце моё несчастно ёкнуло.       Но я продолжала петь вместе с сидящими за костром, как ни в чём не бывало.       — Ты меня прости за это нытьё, — усмехнулся он. — Но я действительно ни у кого не вызываю симпатии...       «Ага, конечно,» — сердце моё сжалось.       — Пожелай мне удачи в бою, — допела я. — Пожелай мне-е-е е-е е-е удачи...³ — и я сделала то, чего совсем не ожидала от себя.       Я наклонилась и поцеловала Сала в шею.