Мертвец
17 августа 2025 г., 12:06
— Терпение, Мозенрат. Терпение, — сказочница улыбнулась чужому отражению, прежде чем начать во второй раз за эту долгую ночь готовиться к короткому, но такому необходимому сну. — Я обещала, что мы попадём во дворец, и вот мы здесь.
— Ты потратила на это неделю! — зашипел разъярённым тигром юноша, совершенно не опасаясь того, что может быть услышан кем-то за пределами комнаты. — За неделю этот город можно было захватить, но вместо этого ты предпочла рассиживаться на базаре и трепать языком попусту!
За последний лунный цикл Табиан уже привыкла к нетерпеливому и порой весьма вздорному характеру юноши, бывшего на добрый десяток лет младше самой сказочницы. И хоть Мозенрат был умён не по годам, чаще всего вёл себя как несносный избалованный мальчишка. Что, впрочем, было простительно в силу возраста и статуса целого правителя, но не мешало самой Табиан щёлкать его по носу — просто чтобы не забывался.
— Зачем пытаться проникнуть силой, опасаясь каждого шороха, когда можно войти открыто по приглашению хозяев? — она посмотрела прямо через зеркало в рассерженные серые глаза своего невольного спутника и едва повела светлой бровью. — Милость и благое расположение правителя никогда не бывают лишними. Уж поверь мне, Мозенрат.
— Если продолжишь в том же духе, мир состарится быстрее, чем ты вернёшь мою перчатку! — съязвил юный некромант, невольно кривясь. Он терпеть не мог этот пытливый взгляд, в прямом смысле слова видящий его насквозь. — Сколько тебе нужно будет выдумать сказок, прежде чем они наскучат этому старому дураку?
— Меньше, чем ты можешь предположить, — она потрясла украденной связкой ключей, которую до сего момента юноша умудрялся не замечать. — Наше положение куда лучше, чем кажется на первый взгляд.
— Думаешь, я испытываю восторг от своего положения? — спросил Мозенрат, приподнимая левую руку, и демонстративно встряхнул ею, тем самым проявляя на мгновение магические кандалы. Это же движение заставило и саму Табиан невольно дёрнуть правую руку с зажатыми в ней ключами. Невидимые для посторонних глаз и не имеющие замка, который можно было бы открыть, цепи показывались лишь тогда, когда пленники пытались отойти друг от друга. Они были творением явно не рук человеческих.
— Мне судить с точки зрения живого или мертвеца? — Табиан опустила руку, пряча ключи в недрах собственных одежд, и взяла со стола заранее приготовленную слугами щётку. Женская грудь мерно вздымалась. Стоящий позади неё юноша вот уже как несколько месяцев не был живым.
Невидимый, неслышимый и неосязаемый ни для кого, кроме сказочницы, что сейчас сидела в маленькой комнатке и аккуратно расчёсывала собственные светло-русые волосы, что так и не успела привести в порядок перед тем, как покинуть караван-сарай, он сделал резкий шаг в направлении женщины с единственной целью:
— Будь это в моей власти, я бы с радостью поменял нашу с тобой точку зрения, воровка! — грозно рыкнул Мозенрат, после чего также резко отступил и устроился на тахте, делая глубокий вдох. Табиан промолчала. Не потому, что ей нечего было сказать, а потому что оставив за собой последнее слово, мальчишка успокоился достаточно, чтобы начать обдумывать их новое положение, пока наблюдающая за ним через отражение зеркала сказочница готовилась ко сну.
Мозенрат честно не думал, что глупая идея сыграть на слабости султана ко всему детскому сработает. Когда в первый же день их прибытия в Агробу Табиан в самом деле села посреди базара и начала привлекать народ своими чудными историями вместо того, чтобы продумывать план проникновения во дворец, некромант едва не потерял дар речи. Хотя спустя несколько часов пришлось признать — воровка, притворяющаяся сказочницей, в самом деле любила и умела рассказывать. При том делала это так, что невольно заслушивался даже он сам, пусть и не отказывал себе в удовольствии язвительно комментировать конец каждой из сказок.
Когда он приметил в толпе принцессу, переодетую базарной нищенкой, то в первый момент не поверил своим глазам. Могучая же фигура капитана стражи за её спиной развеяла последние сомнения. Неужели сработает?
— В прошлый раз мою перчатку запрятали в одной из кладовых, и её защитой занимался лично джинн. Я нашёл её потому, что сам видел всё, будучи пленником в теле Аладдина, — спустя какое-то время произнёс Мозенрат, посмотрев на собственную правую руку. Не скрытые артефактом белые кости (без единого намека на плоть) послушно двигались по его велению, но никак не ощущались. Став призраком, некромант перестал чувствовать вообще хоть что-то из того, что его окружает: тепло солнечных лучей, дуновение ветра или же ночная прохлада. Ушло чувство голода и жажды, но не боль в руке, оставшаяся с ним даже после смерти. — Они решили, раз никто, кроме меня, не знает о перчатке, то и добраться до неё никто не сможет, пусть в прошлый раз у них и вышла осечка. Думаю, в этот раз они запрятали мою перчатку куда лучше.
— Но? — простой вопрос, за которым следовало что-то ещё. Юноша поднял взгляд, встретившись с пристальными голубыми глазами, что внимательно наблюдали за ним через отражение. Табиан закончила приводить в порядок волосы и принялась снимать с себя одежду. — Тебя что-то беспокоит, Мозенрат.
— Помнишь, я рассказывал про говорящего попугая? — он дождался её кивка прежде, чем продолжить. — Ещё тогда он предложил избавиться от моей перчатки, сбросив её в пропасть. Я боюсь… Я опасаюсь, как бы Аладдин и его шайка не поступила так на сей раз.
Некромант гнал от себя эту мысль весь последний месяц, но сейчас, попав во дворец после томительного ожидания под его стенами, не смог до конца избавиться от страха, что самое ценное в его жизни сокровище может оказаться вообще не здесь.
Табиан встала и сняла с себя последнюю часть гардероба, всё ещё не прерывая зрительного контакта, созданного зеркалом. Мозенрат ненавидел эту особенность воровки. Уличные крысы, не умеющие ничего, кроме как срезать чужие кошельки и умыкать товары с ларьков, были очень тихими, неуверенными в себе людьми, прячущими глаза и всегда старающимися быть как можно меньше и незаметнее. Эта женщина была не такой. Она всегда смотрела прямо и старалась при любой возможности поймать взгляд собеседника, заглянуть ему в лицо или же просто проследить за тем, что он делает. Она вела себя достаточно раскрепощённо, будучи (по сути) связанной одной цепью с мужчиной, чем заставляла Мозенрата смущаться против воли и выходить из себя, скрывая неловкость за едкими выпадами. И при этом она умело прикрывалась знанием законов Шариата, при посторонних притворяясь скромной сказочницей, прославившейся своими необычными историями, а на деле являясь той ещё возмутительницей спокойствия.
— От неё можно избавиться?
— Нет. Моя перчатка слишком могущественна, чтобы позволить себя уничтожить. Она — бессмертная часть меня.
— Значит тебе не о чем беспокоиться, — Табиан обернулась и непринуждённо скользнула на тахту, пока юноша отводил взгляд, лишь бы не видеть обнажённое тело, прикрытое лишь прядями светлых волос. — Если твоя перчатка не во дворце, то мы приложим лишь чуть больше усилий в её поисках. Пустыня не столь велика, а мир не так безграничен, как кажется.
— И как же мы её найдём в таком случае? — вновь разозлился Мозенрат, обернувшись только после того, как Табиан укуталась в покрывало достаточно плотно. — Думаешь, нам просто скажут, где находится один из самых опасных артефактов всех Семи Пустынь? А ещё лучше принесут на блюдечке. И не кто-нибудь, а сам Аладдин! И, быть может, он извинится за то, что убил меня?!
Если бы он был жив, то его несомненно услышал бы весь дворец, настолько яростно прозвучали слова некроманта… Но Табиан лишь коротко скользнула по нему взглядом.
— Тогда всё будет проще, чем кажется сейчас, не так ли, Мозенрат? — она сказала это так нежно и проникновенно, что некроманту самому на короткое мгновение захотелось поверить в эту глупую, словно бы вселяющую надежду мысль. — Простой путь не всегда самый быстрый. Так или иначе половина дела уже сделана: мы добрались до Агробы, попали во дворец и султан одарил нас своей милостью и гостеприимством. Осталось, в сущности, совсем немного: узнать, где находится твоя перчатка, и украсть её.
Мозенрат не смог сдержать усмешки — звучало это действительно как нечто столь несущественное, что и в самом деле казалось, будто бы самое сложное было уже позади.
— Отдыхай, Мозенрат, — Табиан опустила голову на подушку, в последний раз посмотрев на юношу, после чего закрыла свои невозможные голубые глаза. — Возможно ты вспомнишь что-то, что забыл рассказать мне прежде, и возможно, это будет не менее важно, чем то, что ты уже рассказал мне об Аладдине.
Мозенрату в самом деле не осталось ничего иного, кроме как привычно лечь рядом с чуть подвинувшейся на узком ложе женщиной, закинуть руки за голову и, глядя в окно, погрузиться в собственные мысли. Ему больше всё равно ничего не оставалось…
***
… Он был самым молодым Князем страны Черных Песков. Талантливый некромант, сильнейший маг своего поколения, жаждущий знаний и достигающий всего через кровь и боль. Что ни говори, а Мозенрат привык идти к своей цели и достигать её любым способом и любой ценой. Он верил в собственное могущество и не признавал авторитетов, пока однажды не споткнулся. Камнем преткновения стал Аладдин. Такой же юнец, как и он сам, но при этом полная его противоположность. Босяк, добившийся всего везением и удачным стечением обстоятельств. Лживый и лицемерный идеалист. Забавно ведь получилось. Тот, кто "никогда никого не убивает" уготовил ему самую ужасную участь, заперев в клетке как жалкого преступника. Вот только клетки преступников не парят над пустыней на огромном воздушном шаре, заряженным чистой магией джинна. Запертый без еды и воды, под выжигающим солнцем и беспощадным холодом ночей, жалящими ветрами и кусающими песками, редкими дождями и ненасытными насекомыми… Сколько он был в этом подобии персонального Джаханнама? Он давно сбился со счёта, сколько раз бесплодно пытался выбраться вначале с помощью остатков магии, затем теми немногими силами, что в нём ещё сохранялись, но в итоге было только полное беспросветного отчаяния смирение. Сознание часто покидало его, но всегда возвращалось от невыносимой боли. Мозенрат и сейчас помнил, как жестокое и беспощадное жаркое арабское солнце раскаляло железную клетку добела и оставляло на теле ожоги и заставляло иной раз оставлять кусочки кожи на толстых прутьях. Как безликие холодные звёзды кололи его своими тонкими лучами и наблюдали за ним, жалко скрючившимся и баюкающим обожжённые конечности. Как ветер приносил колючие песчинки, раздирающие кожу даже под одеждой в любое время суток, и как до хрипов в горле жалила редкая, драгоценная, но всё также бесчувственная небесная влага. Воздушные потоки гнали шар в неизвестном направлении, но даже они были не в силах согнать с его тела насекомых, что с каждым днём кусали всё сильнее, всё больнее, сжирали плоть тем быстрее, чем больше он терял силы как в борьбе со стихиями, так и с собственной магией, сжигающей его изнутри. И невзирая на трудности и невзгоды, на боль и отчаяние он всеми оставшимися силами до последнего старался защитить то единственное существо, что ни под какими предлогами и угрозами, желаниями и заверениями не оставляло его ни на мгновение. Магический угорь отказался покидать своего хозяина, оставаясь рядом с ним до конца, пусть некромант и понимал, что держится зверёк из последних сил. Удивительным образом даже смрад собственного грязного и гниющего тела не перебивал пока ещё тонкий, но уже довольно ощутимый запах тухнущей рыбы. Верный маленький питомец, что никогда не оставит и не предаст. Мозенрат и сейчас помнил последний день его жизни. Он ощущал металлический привкус на потрескавшихся губах, скрип песчинок на зубах, нестерпимое жжение от солнечных ожогов и не приносящих облегчение колючих ветров, укусы насекомых, нашедших себе комфортное пристанище под тёмными одеждами, а ещё истощённое тело верного… слуги? Соратника? Друга, коего он тщетно, но честно пытался спасти от беспощадного светила. Мокрые от пота волосы едва ли не плетьми били по истончённой коже, а глаза всё сильнее слипались вновь и вновь. Помнится, тогда Мозенрат уже не сопротивлялся, с каждым мгновением поднимая веки всё медленнее, дыша всё реже и тяжелее. В какой-то момент к нему пришло понимание, что на этот раз, если он всё же заснёт, то уже не проснётся. Конечно, ему страстно хотелось освобождения, но где-то далеко, в самых тёмных и сохранившихся закромах истощённого и практически уничтоженного рассудка всё ещё таился страх. Он до самого последнего мига боялся смерти, и искренне не хотел умирать. Если бы только можно было повернуть все вспять. Начать заново. Выцарапать ногтями шанс на спасение. Может тогда бы он смог… Вот только время не терпело, не терпит и не будет терпеть сослагательное наклонение, даже по воле самого Князя, каким бы молодым, умным и амбициозным он ни был. Перед смертью были равны все: и визири, и нищие оборванцы, и маги… И даже боги. Почти неуловимо, едва ли не краем угасающего и уходящего куда-то вниз сознания, он видел свои последние мгновения, а также как Ксерксис, укрытый чёрным плащом и не смотря на невыносимую жару плотно прижавшийся к боку некроманта, сразу понял, что произошло. Удивительно, но что питомец, что хозяин в последние часы только и могли, что слушать медленный, постепенно всё больше стихающий хрип дыхания и натужное биение сердца. Старый угорь ощущал, с каким трудом вздымается и опускается грудь его хозяина. Но в какой-то момент не стало ни того, ни другого. Они не возобновились ни спустя мгновение. Ни спустя минуту. Ни спустя час. Угорь медленно, не желая верить в действительность до самого конца, выбрался из своего убежища и завис прямо напротив некроманта. Вначале ткнулся заострившейся мордой ему в руку, пытаясь вызвать хотя бы движение пальца в живой руке, а после толкнул неподвижную голову юноши, что неправильно легко, точно у тряпичной куклы откинулась в сторону. Ксерксис отчаянно пытался выискать хотя бы что-то на лице некроманта, хотя бы единую эмоцию, тень ещё живого движения, вот только невзирая на ожоги, в навсегда застывших чертах читалась лишь истощённая усталость. И мёртвое успокоение, что никак не желало укладываться в маленькой голове его верного фамильяра. — Хозяин… — тихим, хриплым голосом позвал Ксерксис, ткнувшись потрескавшимся носом в шею юноши, словно пытаясь в последний раз растормошить, разбудить. Чтобы некромант отмахнулся от него, недовольно скривился или хотя бы вздохнул... Но ни единый мускул не дрогнул в оставленной некромантом оболочке, что стремительно кем-то уводился всё ниже и ниже. И когда солнце практически скрылось от его неживых глаз, над пустыней раздался истошный, полный ни с чем не сравнимого горя дикий, неправильный и страшный в своём отчаянии и потере вопль. — Мозенрат!!!***
— …Мозенрат!.. Это его имя? Должно быть его. Но он не помнит точно. Так много времени прошло, что воспоминания начали ускользать. Это место, бесконечная вереница и он в самом её центре. Двигается куда-то уже давно, не смея сделать шага в сторону. Почему? Вокруг ничего, лишь давящие серые стены пещеры и такие же, как он… кто? — …Мозенрат!.. Кто зовёт его? Голос кажется таким важным, пробуждающим желание обернуться. Желание? У него были желания? Почему он хотел обернуться и увидеть обладателя этого голоса? Кто звал его здесь? Где именно это "здесь"? Куда он идёт вместе со всеми? Что ждёт его в конце пути? Имело ли это какое-то значение? Тёплая и такая знакомая ладонь обволакивает его собственную и резко тянет, заставляя обернуться, против собственной воли выйдя из такого привычного ритма, сбив несколько таких же, как он… кого? Кто тянет его назад? Не позволяет вырваться из крепкой хватки. Почему его заставляют вернуться? Он не должен туда идти. Он…***
…приходит в себя и первое, что видит — обнажённое женское тело рядом с собой, прикрытое лишь небольшим куском ткани и светлыми волосами, струящимися по шоколадной коже. Его взгляд скользит по мягким, чувственным изгибам и линиям зрелого женского тела (краем сознания юноша отмечал, что та же принцесса Агробы была похожа скорее на нежный, только распустившийся цветок в декоративном пруду, идеальный и прекрасный, в то время как лежащая рядом с ним женщина была цветущим садом, в кроне деревьев которых вполне могли найти себе пристанище и несколько смертоносных змей), едва задевает округлые предплечья, удивительно острые, подобные изгибам кинжалов ключицы, переходит к тонким запястьям, аккуратным ладоням и музыкальным пальцам, теряющимся во всё тех же светлых длинных локонах у шеи. Сквозь густые и тяжёлые волосы проглядывает маленькое и даже миленькое ушко, в то время как само лицо практически скрыто. Сейчас всем, что было доступно его взгляду, были постепенно обозначающие себя лёгкие морщинки у пронзительно голубых глаз. Глаз, смотрящих прямо на него…
