Новый дом

      – Его нельзя нести в лагерь! Ты с ума сошёл?! Беллами захочет ответов, которые Линкольн не даст ему! – паника не спешила ослаблять свои когти на сердце Кларк. Жару добавлял и до сих пор бесчувственный и страдающий от редких неконтролируемых судорог землянин.       – Ты же понимаешь, что я не мог… – начал было Монти, фактически такой же растерянный, как и все остальные, но Гриффин перебила его.       – Понимаю я, понимаю. А ты понимаешь, что это – акт агрессии против землян, и теперь мы не можем отпустить Линкольна к своим?! Ты понимаешь, чем всё это закончится теперь в любом случае? – Кларк успела за пару минут перебрать в голове все известные ей варианты их будущего, и абсолютно все они вели к войне. Если они убьют Линкольна на своей территории, это будет откровенным поводом к нападению землян на них. Если его отпустить – он не сможет не доложить про нападение своему «начальству». Если оставить у себя… его хватятся, подумают, что их шпиона убили… – Боже, какой кошмар, – девушка старалась не совсем уж открыто демонстрировать, насколько внутри у неё царил хаос, но она всё-таки не выдержала и пару раз нервно дёрнула себя за растрепавшиеся пряди.        В конце концов, всё сводилось к тому, что дело уже было не в Линкольне. Конечно, будь здесь с ними Октавия, она бы смогла решить дело по-другому, у этих двоих была связь. Девочка могла бы уговорить своего возлюбленного отступиться или хотя бы забыть про инцидент с шокером, не докладывать хотя бы про него. Но О не смогла бы добраться до леса в ближайшую неделю, как минимум, поэтому… Поэтому всё сводилось к минимальным потерям со стороны Скайкру. А значит, если война неизбежна, им нужно узнать максимум полезной для обороны информации.       Дрожь прошла по телу Кларк. Это было жестоко. Отчётливо паршиво, несправедливо и жестоко. Но кто-то должен был принять решение, и раз уж девушка взяла на себя роль помощницы Беллами… то решать ей.       «Прости, О, прости», – Кларк зажмурилась, понимая, что если скажет задуманное, назад уже пути не будет.       – Впрочем, у нас нет выбора. Придётся нести его в лагерь, – это было похоже больше на поражение, чем на победу. Октавия пыталась построить доверительные и полюбовные отношения между Скайкру и землянами, и у неё получалось. И сейчас Кларк словно бы всё это разрушала своими руками, хотя её вины в этом и не было. Да и Монти, что уж там, винить тоже было особо не за что, он пытался действовать в интересах своих друзей. Включая отчасти и интересы Октавии. Даже если она будет ненавидеть их за этот выбор.       Никому такое решение по душе не пришлось, это было прекрасно видно в скривившихся лицах подростков, в их понурости и неспешном возвращении в лагерь. Каждый пытался оттянуть этот момент, как мог, понимая однако, что это ни к чему не приведёт.       Кларк очень хотела бы держать Линкольна где-то не в лагере, но и этот вариант оказался отвергнут сразу же. Беллами не позволит им настолько много времени проводить в лесу, начнёт подозревать… Нет, из этого ничего не вышло бы. Но девушка знала, что ждёт землянина на стенами их лагеря. Возможно, не сразу, но Беллами начнёт его пытать. Блейку было только двадцать, он мог не знать тысячи способов причинить боль, но он знал, как её причинять. И он причинит. И отчего-то Кларк знала, что из «воина Трикру» подросткам мало что удастся выбить, вымучить, выпытать.       Октавия точно возненавидит их, если узнает.       – Мы ведь не сможем скрыть это от О, да? – недалеко от ворот тихо спросила Зои. Неудивительно, что её это беспокоило наиболее сильно. Вообще всё это обернётся настоящей катастрофой, ведь Октавия посчитает их предателями. И по сути её предадут сразу лучшая подруга, девушка, которую она считала старшей сестрой, всё ещё немного влюбленный в неё парень и хороший друг. А когда Беллами приступит к жестокой части пребывания Линкольна в их руках… Её предаст ещё и брат.       – Кажется, «прости» будет недостаточно в этот раз, – Атом натужно выдохнул, перехватывая ноги землянина покрепче, но тащить на себе, хоть и вместе с Монти, такую тушу оказалось нелегко. Монти, к слову, молчал всю дорогу, выглядя бледнее обычного. Кларк не удивлялась этому, хотя мотивы парня были на поверхности, чувство вины никто не отменял. Это был выбор, хоть и дерьмовый. В таких случаях не было ничего «правильного», только стороны, которые нужно было выбрать. Чью сторону выберет Октавия?       ***       Он не кричал. Не издавал ни звука, даже на своём языке. Иногда Беллами казалось, что их пленник – живая, горячая статуя, которая обманчиво мягкая под прикосновением, но совершенно бесчувственная.       Но землянин чувствовал боль, она отражалась в его тёмных глазах в момент удара, сменяясь в последствии равнодушием или упрямством.       Они пытались говорить с ним три дня. Оружие с «Ковчега» должно было прибыть в конце этой недели вместе со всем остальным, то есть, через два дня. И за это время Беллами нужно было узнать максимум, но в итоге землянин всё ещё молчал и не шёл ни на какое сотрудничество. Кларк уже объяснила ему риски, и Блейк был с ней согласен: земляне вполне могли знать, для чего в руках у подростков автоматическое оружие. Они могли счесть это не самозащитой, а актом агрессии. Они могли напасть. И на этот случай им и нужна была информация.       Но Кларк, впрочем, вела себя довольно странно. Она всегда находилась где-то в тени, иногда обрабатывая раны впадающему в бессознательность пленнику, привязанному за руки и за ноги в отдельной тесной комнатке, где раньше располагались сложенные парашюты. Она просила также ничего не рассказывать Октавии. Просьба поначалу показалась Беллами странной, с чего это ему утаивать информацию от сестры, но потом аргументы единственного врача в лагере взяли верх. О нужен был покой, а мысли о живом землянине в транспортнике явно не поспособствовала бы этому.       Странным было ещё и то, что никто из, собственно, притащивших землянина в лагерь ребят не захотел иметь с ним дело. Даже Атом, которого Беллами вообще-то хотел оставлять иногда на охране, как крепкого малого. С другой стороны… парень их понимал. Вообще-то ему самому не доставляло удовольствия пытать живого человека, хоть и чужака. Он никогда не любил причинять боль. И ведь это не честная драка, не задержание настоящего преступника – это просто избиение ради причинения боли и получения информации.       Беллами несколько раз за прошедшие дни просто впадал в оцепенение, глядя на свои окровавленные руки, на разбитые костяшки. Что он делал? Зачем? В такие моменты он забывал про всё, что выдавал ему мозг в остальное время. Он мог думать только о том, что в момент удара тело землянина пыталось отстраниться, несмотря на стойкость разума своего хозяина.       Блейк словно избивал попавшее в капкан животное.       Но и остановиться не мог. Иначе всё, что уже произошло, было впустую. Впрочем, Беллами сомневался, что хотя бы приблизился к тому моменту, когда землянин сломается. Скорее, сломается сам Беллами.       Когда ему становилось совсем невыносимо, парень покидал пропахшее потом, кровью и нечистотами комнатку, оставляя одного из доверенных парней стоять на стрёме, ополаскивал лицо и руки и уходил в палатку сестры. Её всё более здоровый день ото дня вид успокаивал его совесть. В первую очередь, он делал то, что делал, ради неё.       – Привет, О, – он всегда говорил это до того, как откинуть полог палатки, чтобы девочка, если, конечно, не спала, могла накинуть одеяло или просто знать, что к ней пришёл брат, а не кто-то ещё.       – Белл! Заползай, – её голос стал намного увереннее и звонче, силы постепенно возвращались к его юной воительнице, что несомненно согревало его сердце. Он быстро устроился спиной ко входу в палатку и улыбнулся Октавии. Та всё ещё лежала под шкурами, но уже могла принимать полусидячее положение, если к ней наведывались гости. Рана на плече всё ещё болела, насколько Беллами знал, но она вполне могла использовать здоровую руку в качестве опоры. Другие раны и вовсе уже почти не беспокоили, только общая слабость от медленно восстанавливающейся потери крови и боль при слишком интенсивной движении корпусом. – Как у тебя там дела? Всё ещё выбиваешь дерьмо из пацанов?       Да, именно рукопашными тренировками парень объяснил сестре свои «боевые» ранения. Он ненавидел лгать ей, но иногда приходилось… ради её же спокойствия.       – Приходится. Они ничему не хотят учиться.       Октавия улыбнулась ему знакомой, тёплой улыбкой, и тревоги Беллами отошли на второй план.       – А со мной потренируешься, когда я, наконец, вырвусь из этой палатки? Клянусь, когда выздоровлю, буду неделю спать на земле с небом, в качестве одеяла! Я тут скоро с ума сойду! – побочным эффектом выздоровления было повышенное раздражение обстановкой и желание поскорее убежать наружу.       – Посмотрим, – избивать сестру у него не было никакого желания, но он знал, какой упрямой может быть девочка, если чего-то сильно захочет.       После этого они проболтали ещё, наверное, с полчаса, и когда Беллами уже решил покинуть душноватую палатку, Октавия схватила его за запястье. Несколько секунд она молчала, лишь нервно бегая по лицу брата взглядом и покусывая чуть потрескавшуюся губу. Девочку явно что-то беспокоило, но в итоге она просто попросила:       – Не мог бы ты позвать ко мне Зои? Я давно её не видела.       – Зои? Она к тебе не приходит? – это было ещё страннее. Они ведь лучшие подруги, с чего это Монро избегать его сестру? Да настолько явно, что девочка даже разволновалась.       – Нет, за три дня ни слова от неё, даже Кларк приходит только осмотреть меня.       – Хм… ладно, пойду поищу её, – Беллами поцеловал девочке ладонь, вместе с этим избавляясь от хватки холодных пальцев, и поспешил наружу. Зои нашлась быстро, она заплетала разные причёски другим девочкам. Прерывать их не хотелось, у подростков мало оставалось радостей в лагере, но беспокойство Октавии передалось и ему. Он даже не почувствовал себя так уж легче, как обычно бывало, и возвращаться к пленницу он не то что не хотел в тот момент, а попросту не мог, опасаясь впасть в крайность или в истерику.       – Зои, – девушка подняла на него глаза, – тебя искала Октавия. Я провожу, – последнее было вовсе необязательно, но Беллами сказал это безапелляционным тоном, таким, каким обычно раздавал приказы. Он не давал Монро выбор идти или не идти, он готов был притащить её к сестре силой, если это убрало бы с любимого лица выражение какой-то обреченности.       Зои даже побледнела и отвела глаза на мгновение, но потом послушно встала, завязав кончик доделанной косички шнурком, и пошла за Императором. Парню даже не надо было обладать супер-слухом или чем-то типа того, чтобы услышать, насколько тяжело и быстро бухало сердце в грудной клетке девушки позади. Что же случилось с подругами? Неужели они так сильно поссорились? Или Октавия боялась, что как-то оскорбила Зои, и поэтому та не приходит? Отношения между девушками всегда виделись Беллами дремучим лесом, где все друг друга ненавидят и любят одновременно.       Блейк внимательно проследил, чтобы Зои исчезла в палатке Октавии, и только тогда собрался уходить. Пока не к землянину, а просто развеяться, привести в порядок мысли. Но он успел уловить первую брошенную нервно, второпях фразу Монро, прозвучавшую даже вместо приветствия:       – Прости, О. Я должна тебе кое-что сказать.       ***       – Они не могли так поступить со мной, – в какой раз уже шептала Октавия эти слова в потолок. За окном уже запели песни сверчки, стало совсем темно, а девочка не могла отойти от того, что ей сказала Зои. Грёбанная Зои, по идее, её лучшая подруга! И всё это… всё это творилось с одобрения остальных её друзей, которым она доверила свой главный секрет.       О хотелось плакать, но она сдерживалась, потому что воины не плачут, пока не закончится война. К тому же, ей пока не нужно было оплакивать Линкольна, его нужно было спасать.       Ей потребовалось время, чтобы изгнать панику из головы и успокоиться достаточно, иначе тело реагировало неконтролируемой дрожью, отдававшей в плечо и усиливавшей боль. Наконец, когда ей это удалось, она прикрыла глаза, вспоминая всё, что ей известно о порядках в лагере после получения оружия землян. Большая часть подростков всё равно спали за закрытой дверью транспортника (что было неважно, ибо Октавия уже знала запасной вход туда), во дворе, а точнее, на сторожевых «вышках» оставались несколько вооруженных часовых. Таким образом, если она не будет шуметь и сможет проскользнуть к знакомому участку забора, оставаясь незамеченной, вполне возможно, ей удастся забраться внутрь транспортника.       Даже эта часть плана, честно говоря, выглядела весьма натянуто, учитывая всё ещё раненое плечо девочки, а ведь чтобы залезть на крышу надо подтянуться на заборе, забраться на ветвь дерева и прыгнуть, цепляясь за карниз их временного пристанища. В полностью здоровом состоянии Октавия умудрялась проделывать это почти беззвучно, но даже если она сможет прыгнуть, боль в плече не позволит ей достаточно напрячь руки и смягчить грохот удара о стену.       Да и дальше начинались трудности. Непонятно было, охраняли ли Линкольна, когда все ложились спать или просто закрывали где-нибудь. Во втором случае у неё ещё оставался шанс стащить у Беллами (конечно же, её хранил бы Беллами у себя) карту доступа и помочь Линкольну выбраться. В первом… в первом, ей пришлось бы быстро и эффективно вырубить охрану и не дать им ни вскрикнуть, ни громко упасть на пол.       Тяжёлый стон разбил тишину палатки. План получше придумываться отказывался, да и Октавия понимала, что он наиболее оптимальный. Беллами не должен узнать про её связь с Линкольном, Кларк и ко уже показали, на чьей они стороне, поэтому им довериться она тоже не могла. Оставалось только действовать самой, что отсекало большинство возможностей.       Здоровая рука накрыла давно привыкшие к темноте глаза. Октавия понимала, что Беллами делал с Линкольном за закрытой дверью. Обычно «за закрытыми дверями» происходят непотребства и всякие «взрослые» дела, но в этот раз всё гораздо отвратительнее. Боже, девочке было так тяжело поверить, что у её любимого брата поднялась рука на безоружного и связанного человека. При этом она, конечно, понимала, что земляне не отличались мягкотелостью. Чего только стоила казнь от ста порезов, если она, конечно, правильно запомнила название.       Но… это был Линкольн. Линкольн. Её землянин, её любовь.       Она должна бороться за него, и она будет.       Самое тяжелое – подняться. Плечо так протестующе заболело, что перед глазами у девочки потемнело ещё больше, хотя казалось бы, куда там, итак ночь вокруг. В палатке было не распрямиться, так что О пришлось рискнуть и выползти за полог, несмотря на откровенную наготу – помимо нижнего белья на ней до сих пор ничего не было. Палатка итак была завалена бинтами и прочими медицинскими штуками и на её комбинезон там не хватило места. Ничего, как только ей удалось (едва сдерживая болезненное шипение и заталкивая обратно силой мысли злые слёзы) встать на трясущиеся ноги, она кое-как завернулась в шкуру. В конце концов, никто не должен был увидеть её в таком виде, если всё пройдёт, как задумано.       Камешки и веточки, впивавшиеся в обнаженные ступни, почти не чувствовались за адским пеклом боли в плече, от которого кружилась голова. Каждый шаг давался Октавии через силу, но постепенно она даже смогла свыкнуться с постоянной болью, та даже помогала оставаться в сознании. В темноте тяжело было разглядеть, кто стоял на постах, но явно не слишком бдительные подростки, ожидавшие нападения снаружи, а не шорохов внутри лагеря. Так что медленно и мучительно, но О обошла посты и подобралась вплотную к нужному месту у забора.       К этому моменту силы уже почти полностью покинули отвыкшее от нагрузок тело, к тому же, продолжавшее страдать от последствий ранений. Зажгло даже те ранки, которые, казалось, уже зажили. В одну секунду Октавия даже подумала о том, чтобы бросить эту бесполезную затею, просто упасть там же под забором, и пусть потом её ищут всем лагерем. А потом ей показалось, что откуда-то из глубин транспортника раздался слабый стон, и хотя всем было известно, что стены и двери почти не пропускали звук, эта… галлюцинация? игра её сознания? совесть? помогла взять себя в руки и начать восхождение на забор.       Он никогда ещё не казался девочке таким высоким. Понадобилось несколько минут моральной подготовки, прежде чем она смогла сжав зубы и задержав дыхание резко подпрыгнуть и схватиться за край забора как раз в том месте, где крепления частокола немного отходили от края, создавая просвет. От боли Октавия едва не упала обратно, раненая рука мигом занемела, но девочка заставила себя подтянуться, заставила заползти на край, умоляя собственное сознание не покидать её в эту минуту. Борьба с телом и разумом измотала девочку донельзя, любой порыв ветра, казалось, мог попросту сдуть её с неудобного насеста, но пока ей удавалось сохранять равновесие.       Пока боль не начала распространяться по телу снова в двойном размере – Октавия могла поклясться, что чувствовала, как по онемевшей руке течёт что-то тёплое – девочка должна была прыгнуть. Ей надо преодолеть этот сложный этап, а потом хоть умереть, пытаясь доползти до Линкольна.       Но как же тяжело было сделать этот рывок. Октавия едва могла держаться на ногах, какой уж там прыжок с устремлением вверх, какое там хватание за очередной край искалеченной рукой?       Слёзы всё-таки потекли по её лицу. Какой же она была глупой, когда думала, что всё получится! Это просто невозможно, не с её недолеченными ранами.       «Линкольн ждёт твоей помощи, слабачка! Он поверил им, потому что верил тебе! Не смей жалеть себя, ты воин или куда?» – О ещё никогда так не была рада проявлением едва ли не шизофрении, потому что ей казалось, что она говорила в голове с кем-то другим. Возможно, отчасти она и была сумасшедшей, в конце концов, едва ли можно остаться в своём уме, проведя четырнадцать лет в четырёх стенах или в тесной дыре в полу.       Но это помогло.       Линкольн нуждался в ней. Она должна спасти его и будет пытаться до тех пор, пока у неё не останется сил двинуть даже пальцем. Это бы звучало более оптимистично, если бы всё не пришло к тому, что… либо сейчас, либо никогда. Октавия не смогла бы даже при очень большом желании повторить подвиг с залезанием на забор. А ей ещё надо будет подтянуться на крышу.       В конце концов, медлить больше было нельзя. И О, вновь задержав дыхание, чтобы не закричать, и выметая из головы мысли о боли, согнула дрожащие ноги в коленях и рванула вверх и вперёд так сильно, как только могла, рухнув на край крыши грудью. Боже, она ещё никогда не прыгала настолько высоко, видимо, инстинкт самосохранения помог, потому что вряд ли её плечо функционировало бы как надо, пережив ещё один такой стресс.       Грудная клетка протестующе ныла, но мех обёрнутого вокруг неё одеяла смягчил удар. Плечо запекло ещё сильнее, боль вновь поднимала голову, но самое сложное в первой части плана спасения осталось позади. Что вызвало очередную порцию слёз, совершенно не осознаваемых хозяйкой тела, Октавия просто ползла из последних сил к техническому люку, подволакивая раненую руку и чувствуя в воздухе металлический запах. Она надеялась, что этот запах исходил от крыши, в которую она едва не утыкалась носом.       К слову, отползти подальше ей пришлось и из-за того, что грохот она всё-таки произвела, совершая прыжок, часовые, наверняка, пойдут проверять. Хоть бы они свалили всё на деревья, растущие рядом с забором. Ветра не было особо, но подростки вряд ли обратят на это внимание, пытаясь построить разумную версию, не включающую землян и нападение.       Спуститься в люк оказалось достаточно просто, хотя Октавия и задевала постоянно больным плечом и грудью то стенки, то пол. Лицо стянули подсохшие слёзы, начавшая оттаивать рука дёргала просто нереальной болью, и выйдя (выкатившись) под тусклый свет приборов связи, девочка поняла, что рана всё-таки открылась и вся бледная поверхность руки в крови. Картина вышла почти ностальгической, только тогда О была покрыта и вражеской кровью тоже.       «Это не нападение, дура! Это спасательная операция, хватит отвлекаться. И возьми вон тот ключ, да, который тяжелый, сможет огреть им охранника», – внутренний голос вновь взял быка за рога и буквально вынудил девочку действовать.       Спасибо, внутренний голос.       Ключ она действительно подобрала, хотя даже здоровая рука уже отказывалась крепко хвататься за металл.       Только оказавшись голыми ногами на ледяном металлическом полу О осознала, что в целом, её «одёжка» даже к лучшему. Она издаёт намного меньше звуков, чем шуршание синтетического комбинезона.       Зои сказала ей, что Линкольна держат в отдельной комнате, а так как большая часть подростков спали внутри корабля, то его скорее всего должны были засунуть в какую-нибудь здешнюю «кладовку». Таких мест было два на корабле, но, осторожно выглянув из комнаты связи, только у одного из них она увидела полусонного охранника. Тот был повернут к ней полубоком и постоянно клевал носом, съезжая по стене, к которой прислонился виском. Если ей удастся зайти сзади…       Впрочем, какой у неё выбор?       Октавия, как могла, прижалась к стене и очень медленно и максимально тихо продвигалась вдоль неё в сторону «кладовки». Дверь в неё при ближайшем рассмотрении оказалась приоткрыта, и раз уж ей всё равно понадобится несколько минут, чтобы добраться до места такими темпами, она решила занять голову этим вопросом. Зачем оставлять охрану и не закрывать дверь, если можно просто запереть Линкольна. Вряд ли он смог бы взломать дверь или… или даже просто уйти. Зои говорила, что они привезли Линкольна в день встречи с ними, так что он здесь уже почти неделю.       Девочке пришлось замереть на несколько секунд, чтобы задавить в себе зародившийся стон отчаяния. Линкольн не заслужил подобного, даже если что-то и докладывал своим. Да, про это Зои тоже успела пискнуть, прежде чем свалить из её палатки, поджав хвост, настолько разъяренной и задетой тогда была Октавия.       Возможно, чуть позже она подумает более досконально насчёт «шпионства» Линкольна. Возможно, ей будет всё равно (как уже было в тот момент). В любом случае, в её голове осталось место только для одной задачи за раз. Спасти Линкольна.       В самый ответственный момент, когда девочка уже оказалась прямо за спиной охранника, рука окончательно ослабла и выпустила ключ, благо, ей же на ногу, так что громкого звука не получилось, но вот сдержать вырвавшееся проклятье не удалось. И конечно же, это инстинктивно заставило охранника вскинуться и оглянуться.       – Октав…?       Раз уже ключа в руке больше не было, Октавия просто проделала то, что Линкольн показал ей на одних из первых уроков – как вырубить человека, но не убить его. Выброшенный в кровь адреналин помог нанести просто молниеносный удар по кадыку, что во мгновение ока лишило несчастного подростка возможности говорить и, немного, дышать. А потом острая коленка, даже не прикрытая мехом, со всей силы врезалась в пах парня. Октавии оставалось лишь поймать отключившегося парня (едва не взвыв от очередной волны боли) и кое-как усадить на пол.       Она с удовольствием прилегла бы рядом, настолько тонка была ниточка, удерживающая в сознание её саму. Но приоткрытая дверь была совсем рядом, девочка уже могла почувствовать смердящих запах, исходящий из маленькой коморки. Впрочем, Октавия могла бы вытерпеть любую вонь, кроме трупной.       Спрятав упавший ключ под чью-то импровизированную койку (парень, спасибо, что ты спишь на самом краю), Октавия, пошатываясь и едва ли различая уже что-то в темноте при плавающих в глазах мушках, смогла чуть-чуть приоткрыть дверь пошире и исчезнуть внутри, почти сразу же нос к носу столкнувшись с тем, ради кого прошла все эти адские испытания.       – Линкольн? – она говорила едва слышно, наверное, даже сам Линкольн слабо мог бы услышать её, хотя подняв ладонь, девочка сразу же наткнулась на избитое, опухшее, но всё ещё узнаваемое лицо. – Линкольн. Я вытащу тебя, только веди себя очень тихо, пожалуйста.       Боже, он даже не смог выговорить её имя. Она чувствовала, как в его избитой груди зарождаются знакомые звуки, но в итоге мужчине пришлось сдерживать болезненных кашель. На мгновение Октавия возблагодарила темноту, укутавшую их в свой нежный кокон, девочка бы не выдержала взгляда на следы пыток на любимом теле.       Ей пришлось очень аккуратно ощупывать его, чтобы понять, как он связан, а потом возиться одной рукой с чертовски сложными узлами на проводах, которыми подростки и привязали мужчину к стенами и полу. И пока Октавия занималась этим, понемногу начинала представлять, через что пришлось пройти землянину: он провёл все эти дни стоя или, в крайнем случае, повиснув на, вероятно, выбитых их суставов плечах. Ему не давали еды, возможно, давали воду, иначе он был бы уже не способен вести разговор, а пытки всё-таки имели определенную цель. Но его не отвязывали, чтобы отвести в туалет и не давали, конечно же, мыться. Отсюда и весь этот смрад.       Он не вызывал в Октавии отвращение, только острую боль в сердце.       Когда девочке удалось развязать один из узлов, Линкольн едва не упал, потеряв равновесие, и Октавия смело (и безрассудно) подставила больное плечо, потому что оно было с нужной стороны. Мужчина наверняка почувствовал бы кровь на ней, но сам был покрыт ею. Впрочем, опираться на девочку долго он тоже не стал, привалившись к стене и, получив на свободу вторую руку, сам принялся развязывать узлы на ногах.       И вот они оба едва стояли рядом в тесной, пропахшей коморке, превратившейся в пыточную, и у них не оставалось сил даже на поцелуй в знак радости от встречи. С неожиданной чёткостью Октавия поняла, что ни один из них не сможет проделать тот сложный путь наружу через дыру в крыше.       Значит, выход оставался только один. И связанный с ним план побега – тоже один.       – Линкольн, aihodnes[пер. любовь моя], тебе придётся бежать тогда, когда я скажу, через калитку в воротах, ты наверняка знаешь про неё, – конечно, он про неё знал, если и вправду шпионил за лагерем. Его слабый кивок стал ей ответом. На обе части предложения. Октавия могла объясниться только здесь, а дальше им снова придётся стать максимально тихими, так что девочка продолжила нашёптывать ему на ухо: – Мы не сможем уйти моим обычным путём. Придётся идти через главную дверь транспортника, но она очень громко открывается, но быстро. Я выйду первой, чтобы обратить на себя внимание часовых, а ты должен будешь скользнуть в тень за крыльцом и бежать к воротам, а потом прочь отсюда.       – А… ты? – его голос был слабым и отчаянно хриплым, и он явно хотел сказать громко, но не мог сказать это достаточно тихо, не мог контролировать себя в полной мере.       – Я скользну в палатку, а потом просто выгляну оттуда, якобы на шум. Они подумают, что ты убежал в другом направлении.       По крайней мере, девочка на это надеялась. Она видела, что Линкольн хотел ей возразить, а потому взяла его за руку и потянула прочь, прямо в забитое подростками помещение. Тут уже мужчина сообразил, что если издаст лишний звук, подставит не только себя, но и Октавию.       Каким-то чудом им удалось проделать весь путь до главной двери, никого не разбудив, хотя несколько раз они и были отчаянно близки к этому. В какой-то момент, когда им пришлось замереть на месте, пока один из подростков ворочался на лежанке, Линкольн (любопытства ли ради, беспокойства?) провёл левой рукой невесомо по телу Октавии. Он просто прошёлся от влажного от крови плеча до конца мехового одеяла и едва сдержал сконфуженный хмык. Девочка пришла спасать его едва ли не в чём мать родила. Если бы ситуация располагала, Октавия бы даже посмеялась на всем этим.       Когда пришло время уже нажимать на рычаг и отворять дверь, О всё-таки не сдержалась и прижалась, стараясь уберечь несчастное плечо, к мужчине, зарываясь носом в ямочку между его ключиц, вдыхая запах застарелого пота и крови.       – Прости меня. Прости… Будь осторожен.       И прежде чем он успел что-то ответить ей, О оттолкнула мужчину к другому концу двери и резко опустила рычаг.